Осколки чужого неба

Стремительные шаги Годжо Сатору гулко отдавались в тихих коридорах Техникума, ведущих к лазарету. Он нес Мию на руках так бережно, как только мог, но каждый его шаг отзывался в ее измученном теле новой волной боли. Юта Оккоцу следовал за ним, его лицо было напряженным и обеспокоенным. Как только они оказались в ярко освещенном стерильном помещении лазарета, где уже ждала Сёко Иэйри, адреналин, до этого притуплявший ощущения Мии, начал отступать. И на смену ему пришла боль. Всепоглощающая, острая, рвущая. Голова закружилась с такой силой, что лампы на потолке превратились в расплывчатые светящиеся пятна. Мир качнулся, и ее с новой силой затошнило. Рана на плече, до этого просто горящая, теперь взорвалась пульсирующим огнем. Бок, куда пришелся удар Кандзаки, пронзило так, будто ребра треснули. Каждый вдох давался с трудом. — Сюда, на кушетку, — голос Сёко был спокоен и деловит, но в ее глазах мелькнула тревога, когда она увидела состояние Мии и пропитавшуюся кровью одежду. Годжо осторожно опустил Мию. Ее тело обмякло, голова безвольно откинулась. — Что с ней? — коротко спросила Сёко, ее пальцы уже прощупывали пульс Мии, одновременно осматривая видимые повреждения: разбитую губу, багровеющий синяк на щеке, рваную рану на плече. — Похищение, — глухо ответил Годжо, его аура все еще источала ледяную ярость. — Трое нападавших. Мертвы. Кто их убил – пока неясно. — Ясно, — Сёко кивнула, ее лицо не дрогнуло при упоминании мертвых. Она уже доставала из шкафчика стерильные инструменты, перчатки, антисептики. — Сатору, Юта, выйдите. Мне нужно осмотреть ее без лишних глаз. И не толпитесь за дверью. Я сообщу, когда закончу. Годжо на мгновение замер, явно собираясь что-то сказать, но, встретившись с твердым взглядом Сёко, лишь кивнул и вышел. Юта, бросив на Мию еще один обеспокоенный взгляд, последовал за ним. Дверь закрылась, отсекая их от внешнего мира. Мия чувствовала, как Сёко осторожно разрезает ткань ветровки и футболки вокруг раны на плече. Каждое прикосновение отзывалось болью, но руки врача были уверенными и точными. — Так, девочка, давай посмотрим, что тут у нас, — тихо проговорила Сёко, больше для себя, чем для Мии. — Рана глубокая, рваная. Похоже на нож. Потеря крови значительная, но не критическая, если быстро обработать. Множественные ушибы… сотрясение возможно. Нужно будет сделать рентген ребер. Мия лишь тихо стонала, не в силах говорить. Головокружение усиливалось, подступала дурнота. Сёко приготовила шприц, набирая в него какое-то лекарство. — Сейчас сделаю тебе сильное обезболивающее и успокоительное, нужно остановить кровь и как следует промыть рану, — сказала она, протирая кожу на предплечье Мии спиртовой салфеткой. Но прежде чем ввести иглу, она на мгновение замерла и внимательно посмотрела Мие в глаза. Ее взгляд был серьезным, профессиональным. — Мия, прежде чем я введу это… нам нужно кое-что уточнить. Тот наш разговор… беременность подтвердилась? Вопрос застал Мию врасплох, на краткий миг выдернув из болевого тумана. Беременность… Она почти забыла о том паническом страхе, который испытывала несколько недель назад. Сейчас были другие, более насущные ужасы. Она с трудом сфокусировала взгляд на Сёко и отрицательно качнула головой. — Н-нет… — прохрипела она, слова дались с трудом. — Тесты… были отрицательные. Сёко кивнула, и в ее глазах не было ни удивления, ни осуждения. Только профессиональная сосредоточенность. — Хорошо. Это важно знать. Игла мягко вошла в вену. Мия почувствовала, как по телу начинает разливаться сначала холодок, а затем постепенно нарастающее тепло и онемение. Пульсирующая боль в плече и боку начала медленно отступать, сменяясь тяжелой, ватной усталостью. Сёко тем временем уже обрабатывала ее рану на плече – промывала каким-то щиплющим раствором, удаляла сгустки крови. Затем она начала накладывать швы. Мия наблюдала за ее действиями как бы со стороны, ее сознание медленно погружалось в спасительную пустоту, даруемую лекарством. Головокружение все еще было, но оно уже не пугало, а скорее убаюкивало. «Нужно будет взять анализы… проверить на наличие ядов или специфических проклятых техник, вызвавших шок…» — доносился до нее сквозь туман спокойный голос Сёко, комментирующей свои действия. Мия уже почти не чувствовала боли. Только безмерную усталость и подступающее забвение. *** Прошел день. Мия медленно приходила в себя в стерильной тишине палаты лазарета Техникума. Боль от раны на плече и многочисленных ушибов все еще была ощутимой, но благодаря обезболивающим Сёко она стала терпимой, сменившись скорее ноющей слабостью во всем теле. Гораздо хуже была боль внутренняя – ледяной ужас от пережитого кошмара все еще цепко держал ее в своих когтях. Образы той ночи – ярость Кандзаки, а затем безмолвное, методичное и еще более страшное уничтожение ее похитителей… тем, кто носил лицо Юджи, – вспыхивали перед глазами, стоило ей только прикрыть их. Особенно часто перед ее мысленным взором вставали его глаза. Алые, горящие нечеловеческим огнем. И ярость в них. Мия содрогнулась, вспоминая. Она никогда раньше не видела столько чистой, концентрированной, холодной ярости в глазах Сукуны. Даже в ту страшную ночь, когда он медленно, с издевкой и явным наслаждением ее страхом, убивал того мужчину у нее на глазах, в его взгляде не было этого. Тогда в нем плескалось жестокое любопытство, извращенное развлечение, демонстрация силы, направленная на нее. Но прошлой ночью… вчера это было совершенно другое. Это была безмолвная, всепоглощающая ярость стихии, не направленная конкретно на нее, а просто испепеляющая все на своем пути. И от этого она казалась еще более ужасающей, абсолютной. Мия с запоздалым, леденящим душу ужасом осознала, что его прежний взгляд, полный насмешки, презрения или даже той пугающей, собственнической похоти, которую она видела раньше, был не так страшен. Не так абсолютно, до дрожи в костях, страшен, как тот пустой, ледяной огонь в его глазах, когда он без единого слова, с какой-то жуткой методичностью рвал на части тех магов. Тот взгляд не обещал ей боли или унижения – он нес абсолютное, безразличное, вселенское уничтожение. И она поняла, что быть объектом его специфического «внимания» было ужасно, но оказаться рядом, когда его ярость была направлена вовне, на других, было стократ страшнее, потому что это показывало истинный, неконтролируемый масштаб его чудовищной натуры. Солнечный свет, пробивавшийся сквозь жалюзи, казался неуместно ярким, почти кощунственным на фоне этих воспоминаний. Мия с трудом приподнялась на подушках, чувствуя, как от слабости и пережитого кружится голова. Сёко заходила утром, молча проверила швы, сменила повязку и, строго наказав отдыхать и не думать о плохом (легко сказать!), оставила ее одну. Первыми, нарушив тишину, в палату вихрем ворвались Нобара и Юджи, а за ними более спокойно вошел Мегуми. В руках у них были пакеты. — Мия-сан! Ну наконец-то ты похожа на живого человека! — с места в карьер заявила Нобара, ставя на тумбочку контейнер, от которого исходил аппетитный запах. — Мы тут тебе принесли… ну, Сёко-сан сказала, ничего жирного и тяжелого, но ты итак, такое не ешь, так что вот – куриный бульон и немного паровых овощей. И фрукты! Витамины – это важно, когда тебя пытаются убить всякие уроды! Юджи выглядел невероятно виноватым и обеспокоенным. Он поставил рядом с Нобариным пакетом корзинку с яркими яблоками и апельсинами. — Мия-сан, прости меня! — выпалил он, подойдя к ее кровати. — Я… я должен был быть рядом, когда на тебя напали! Я такой идиот, побежал за той тенью… Если бы я не… — Юджи, это не твоя вина, — тихо прервала его Мия, стараясь улыбнуться, хотя это далось ей с трудом. От одного вида его искреннего раскаяния у нее сжалось сердце. Она знала, что он не виноват. Но тот, кто был внутри него… — Все равно! Я должен был… — он осекся, не зная, что еще сказать, и просто сжал кулаки. — Итадори прав в одном, — вставил Мегуми, подходя ближе. Он тоже держал небольшой пакет, из которого достал бутылку с каким-то светлым напитком. — Мы все очень волновались. Как ты себя чувствуешь? Сёко-сан сказала, что раны не опасные, но… вид у тебя был ужасный. Это отвар из трав, он должен помочь восстановить силы. Нобара тем временем уже раскладывала еду. — Так, никаких «я не голодна»! Тебе нужно есть! А то совсем прозрачная стала! Мы так испугались, когда Годжо-сенсей сказал… Ну, в общем, хорошо, что все обошлось. Почти, — она бросила быстрый взгляд на перевязанное плечо Мии. — Этих ублюдков, кстати, кто так отделал? Годжо-сенсей ничего толком не говорит, только хмурится. Но кто бы это ни был – респект ему и уважуха! Мия поежилась, вспомнив безмолвную фигуру Сукуны. «Респект и уважуха» – это последнее, что приходило на ум при мысли о нем. — Я… я не знаю, кто это был, — прошептала она, отводя взгляд. — Все было… как в тумане. Они еще немного посидели, Юджи и Нобара наперебой пытались ее подбодрить какими-то историями из жизни Техникума, Мегуми больше молчал, но его присутствие было на удивление успокаивающим. Когда первая троица ушла, пообещав зайти позже, в палате появились старшекурсники. Маки, как всегда, выглядела суровой, но в ее глазах читалось беспокойство. Панда принес небольшой букетик полевых цветов и, с неожиданной для его габаритов ловкостью, нашел на подоконнике пустую банку из-под какого-то лекарства и приспособил ее под вазу. — Чтобы веселее было, — добродушно пробасил он. Инумаки молча положил на тумбочку стопку книг – несколько томиков манги и пара легких романов. Затем он посмотрел на Мию и произнес: — Окака. Комбу. (Выздоравливай. Береги себя.) — Спасибо, Инумаки-семпай, — слабо улыбнулась Мия. Дзюнпэй, который пришел вместе с ними, выглядел очень смущенным. Он протянул ей небольшой пакетик с ее любимыми сладостями, которые она как-то упоминала в разговоре. — Это… чтобы поднять настроение, — пробормотал он, краснея. — Мы все очень переживали. Юта Оккоцу, который тоже заглянул на минуту, просто тепло улыбнулся и сказал: — Поправляйся, Мия-сан. Если что-то понадобится, ты только скажи. Рика тоже за тебя волнуется. Его слова, как ни странно, принесли какое-то мимолетное утешение. К вечеру, когда поток посетителей иссяк, и Мия, утомленная, но немного согретая их заботой, начала проваливаться в дрему, дверь палаты снова тихо открылась. На пороге стоял Годжо Сатору. Он вошел, и атмосфера в комнате мгновенно изменилась. Исчезла та расслабленность, которую привнесли ее друзья. Годжо был один, и от него веяло той же холодной серьезностью, что и прошлой ночью в подвале. Он молча подошел к ее кровати. А затем, к полному изумлению Мии, он медленно поднял руку и снял свою неизменную черную повязку. Мия затаила дыхание. Она впервые видела его глаза. Они были невероятного, пронзительно-голубого цвета, словно два осколка чистого неба или сияющие драгоценные камни. Но этот небесный цвет не нес тепла. Наоборот, от них веяло таким пронзительным, всевидящим холодом, такой запредельной силой и знанием, что у Мии по спине пробежали мурашки. Этот взгляд был гораздо страшнее, чем его обычная игривая маска или даже его недавний гнев. Этот взгляд видел насквозь. Он смотрел на нее, и в этих невероятных, пронзительно-голубых глазах не было ни капли обычной беззаботности Годжо Сатору. Только тяжелая, холодная решимость и всевидящая глубина, от которой у Мии по спине пробежали мурашки, а сердце сжалось в ледяной комок. Она сидела на больничной койке, съежившись под тонким одеялом, и чувствовала себя крошечной, беззащитной букашкой под огромным, холодным увеличительным стеклом. — Итак, Мия, — его голос был тихим, но каждое слово впивалось в сознание, не оставляя места для уклончивости. Он не сел. Просто стоял у ее кровати, возвышаясь, его присутствие заполняло всю палату. — Думаю, ты немного пришла в себя. И мы можем поговорить более… предметно. Без тумана и «странных существ». Мия судорожно сглотнула, ее ладони вспотели. Она отвела взгляд, не в силах выдерживать его прямого, пронзительного взора. — Я… я уже сказала вам все, что помню, Годжо-сенсей, — пролепетала она, ее голос дрожал так сильно, что слова едва можно было разобрать. — Там было темно… страшно… я почти ничего не видела… — Не видела? — в его голосе прозвучала едва уловимая, но острая как бритва, ирония. — Это любопытно. Потому что остаточная энергия в том подвале была настолько интенсивной, что даже слепой почувствовал бы ее вибрации. Не говоря уже о вспышках от техник, которыми убивали твоих похитителей. Или ты хочешь сказать, что потеряла сознание еще до того, как это началось, и очнулась уже среди трупов? Но тогда откуда ты знаешь про «странное существо»? Его вопросы были точными, как удары хирурга, вскрывающие ее слабую ложь. Мия почувствовала, как щеки заливает краска стыда и страха. Она затряслась еще сильнее. — Я… я не знаю… я не помню точно… все смешалось… — «Все смешалось», — медленно повторил он, и в его голосе не было и тени сочувствия. Только нарастающее нетерпение. — Мия, трое магов мертвы. Убиты с особой жестокостью и невероятной силой. Похищение – это серьезно. Но то, что произошло в том подвале, – это событие совершенно иного порядка. И ты – единственный свидетель. Который почему-то упорно не хочет говорить правду. Он сделал шаг ближе. Мия инстинктивно вжалась в подушки, сердце колотилось так, что отдавало в висках. — Пойми, — его тон чуть смягчился, но холод в глазах остался. — Если там было проклятие неизвестного типа, обладающее такой мощью, мы должны знать о нем все. Если это был маг-отступник… мы должны его найти. Но если это было что-то… или кто-то… кого мы уже знаем… — он сделал многозначительную паузу, — то твое молчание может иметь катастрофические последствия. Для всех. И в первую очередь, — его голос снова стал жестким, — для Итадори Юджи. Упоминание Юджи заставило Мию вздрогнуть. Она подняла на Годжо испуганный, затравленный взгляд. — При чем здесь Юджи? — прошептала она. — А ты как думаешь? — Годжо чуть склонил голову набок, его голубые глаза, казалось, проникали ей прямо в душу, вытаскивая на свет все ее потаенные страхи. — Он исчез с радаров как раз перед тем, как начался этот фейерверк. А потом появился на месте с очень… творческой историей о погоне за тенями. В то время как в нескольких метрах от него кто-то или что-то разрывало на части троих вооруженных магов. Ты же не считаешь меня настолько наивным, Мия? Его слова были безжалостны. Он видел все, понимал все. Или почти все. Мия почувствовала, как ее начинает охватывать отчаяние. Она не могла предать Юджи. И не могла навлечь на себя гнев Сукуны. Это был тупик. — Это был не Юджи! — вырвалось у нее с большей силой, чем она ожидала. — Он… он бы никогда… — Я и не говорю, что это был Юджи, — медленно произнес Годжо, делая ударение на имени. — Но в нем живет нечто, способное на такое. И ты это знаешь. Ты видела это «нечто» в действии, не так ли? Ты видела, кто убил твоих похитителей. Он ждал. Тишина в палате стала почти невыносимой, нарушаемая лишь прерывистым дыханием Мии и тихим писком медицинского оборудования. Мия закрыла глаза, пытаясь собраться с мыслями, отогнать образы той ночи, ледяной взгляд Сукуны, его безмолвную ярость. Но они возвращались снова и снова. Что ей делать? Что сказать? Он ждал. Тишина в палате стала почти невыносимой, нарушаемая лишь прерывистым дыханием Мии и тихим писком медицинского оборудования. Мия закрыла глаза, пытаясь собраться с мыслями, отогнать образы той ночи, ледяной взгляд Сукуны, его безмолвную ярость. Но они возвращались снова и снова. Что ей делать? Что сказать? Ложь? Правда? Каждое слово могло стать роковым. Внезапно что-то внутри нее оборвалось. Тонкая нить самоконтроля, натянутая до предела страхом, болью и этим безжалостным допросом под прямым, всевидящим взглядом его голубых глаз, лопнула. Она резко открыла свои, и в них, помимо ужаса, вспыхнуло что-то новое – отчаяние, переходящее в почти безумную решимость. Ей было все равно, как это прозвучит. Ее просто достало. Все это. — Да что вы все от меня хотите?! — ее голос, поначалу дрожащий, неожиданно окреп, зазвенев от накопившейся боли и усталости. Слезы снова хлынули из глаз, но это были уже не слезы беспомощности, а слезы ярости и безысходности. — Вы думаете, мне нравится быть здесь?! Нравится, что меня похищают, избивают, что на меня охотятся какие-то уроды?! Нравится видеть, как людей рвут на части у меня на глазах?! Я устала! Я так устала бояться каждого шороха, каждого взгляда! Она судорожно перевела дух, ее грудь вздымалась. Годжо молча слушал, выражение его лица было непроницаемым, но взгляд его невероятных глаз, казалось, стал еще пристальнее, еще холоднее. — Вы спрашиваете, кто это сделал? Что я видела? — Мия почти выкрикнула это, но тут же перешла на сдавленный, лихорадочный шепот, вспоминая самые жуткие образы из тех сказок, которыми ее пугала старая няня в далеком, почти забытом детстве. Ей нужна была хоть какая-то «правда» в деталях, чтобы голос не дрогнул откровенной ложью о личности убийцы. — Я видела… нечто. Оно не было похоже на человека, или на тех проклятий, что я видела здесь. Оно было… как сгусток самой ночи, бесформенное, но огромное. Оно двигалось беззвучно, стремительно, словно состояло из теней, но эти тени были материальны, они рвали металл и плоть с одинаковой легкостью. У него не было лица, только… только ощущение всепоглощающего голода и древней, слепой ярости. Оно не кричало, но вокруг него вибрировал воздух, так, что закладывало уши, и все тело пробирал животный ужас. Оно… оно просто появилось, когда те маги начали свой ритуал, и уничтожило их, одного за другим, прежде чем я успела даже зажмуриться. А потом… потом так же внезапно исчезло, будто его и не было. Она замолчала, тяжело дыша, ее широко раскрытые глаза были полны неподдельного ужаса – ужаса от воспоминаний о Сукуне, которые она перенесла на это вымышленное, но основанное на ее детских страхах существо. — Это не был Юджи, — твердо добавила она, хотя голос все еще дрожал. — Юджи не такой. То, что я видела… оно было древним, чужим, не отсюда. Затем, все еще дрожа, но уже более связно, она рассказала Годжо все, что смогла разобрать из разговоров похитителей: о их горе, о шести телах, которые они где-то прятали, поддерживая в них жизнь, о древней книге «Ёмигаэри но Хидзюцу» и их безумном плане заставить Сукуну вернуть души их близких. Она говорила быстро, стараясь выложить все детали, которые могли бы помочь, надеясь, что это отвлечет его от опасных вопросов о Юджи. Годжо внимательно выслушал ее до конца, не перебивая ни единым словом. Его лицо оставалось непроницаемым, а голубые глаза, казалось, буравили ее насквозь, анализируя каждое слово, каждую интонацию. Когда она закончила, он еще некоторое время молчал, и эта тишина давила на Мию сильнее любых криков. Наконец, он медленно кивнул. — Информация о ритуале и этих… телах… действительно важна. Мы это проверим. Очень тщательно. Он сделал паузу, а затем наклонился к ней чуть ближе, его голос понизился до ледяного, почти неразличимого шепота, от которого у Мии застыла кровь в жилах. Его глаза опасно сузились, и холод, исходящий от них, стал почти физически ощутимым. — Если из-за твоих… неточностей в показаниях… или из-за того, что ты решила умолчать, пострадает Итадори Юджи, или кто-либо еще из моих студентов, или если эта твоя «тень из ниоткуда» вдруг окажется чем-то гораздо более знакомым и опасным, чем ты описываешь… Я буду считать тебя не жертвой, Мия. А соучастницей. И последствия для тебя будут очень, очень серьезными. Ты меня поняла? Мия не могла издать ни звука, лишь судорожно кивнула, ее глаза были полны слез и нового, еще более глубокого ужаса. Угроза была неявной, но от этого не менее страшной. Он не поверил ей до конца. Он все еще подозревал. Годжо выпрямился. Холод на его лице, казалось, чуть отступил, сменившись усталой констатацией. — Вот и хорошо. Отдыхай. Сёко позаботится о тебе. Нам предстоит много работы. Он уже собирался повернуться, чтобы уйти, молчаливый и все такой же пугающе отстраненный. Но в этот момент что-то снова сломалось внутри Мии. Первоначальный ужас от его слов, от его всевидящих глаз, сменился внезапным, обжигающим приливом ярости. Не той истеричной, что была раньше, а злой, отчаянной, почти самоубийственной смелости человека, которому уже нечего терять. Ее хватит. Хватит быть жертвой, хватит этого бесконечного страха и давления. — Запугать меня решили, да, Годжо-сенсей? — ее голос, поначалу тихий и дрожащий, набрал неожиданную силу, заставив его замереть на полпути к двери. Она с вызовом посмотрела прямо в его холодные голубые глаза. — Ну да, это же проще всего! Обвинить меня во лжи, пригрозить последствиями! Чтобы я сказала то, что вы хотите услышать, не так ли? Годжо медленно повернулся к ней, на его лице не отразилось никаких эмоций, но Мия почувствовала, как атмосфера в палате стала еще более напряженной. Ей было страшно, до тошноты, до дрожи в коленках, но она уже не могла остановиться. — Если вы такой Сильнейший, такой всевидящий, почему вы опоздали? — слова срывались с ее губ, горькие и язвительные. — Почему не успели увидеть, как та… тварь, — она с трудом выговорила это слово, — убивала этих магов? А теперь, потому что не знаете, кто это был на самом деле, вымещаете свою злость и фрустрацию на мне, да?! На девчонке, которую саму чуть не прикончили сначала одни уроды, а потом она должна была смотреть на то, как их разрывает на части что-то еще более страшное! Она с трудом перевела дыхание, ее щеки пылали, раненое плечо пульсировало болью, но она не обращала на это внимания. — Вы – Сильнейший! Так это же ваша ответственность, держать все под контролем в этом вашем проклятом мире! Ваша! А не моя! Но знаете что, Годжо-сенсей? — ее голос сорвался на крик, в котором смешались боль, усталость и накопившееся отчаяние. — Я охренеть как устала от всего этого! От ваших игр, от ваших проклятий, от вашего Сукуны, от ваших магов, которые то спасают, то пытают! Я просто хочу, чтобы это все… закончилось! Мия замолчала, тяжело дыша, ее грудь вздымалась. Она высказала все. И теперь с вызовом, почти не мигая, смотрела на Годжо Сатору, ожидая его реакции. Секунды тянулись, наполненные звенящей тишиной и ее собственным прерывистым дыханием. Холодные голубые глаза Годжо все так же непроницаемо изучали ее. — Я просто хочу, чтобы это все… закончилось! — повторила она с новой силой, и в ее голосе прорвалась стальная нотка, рожденная из самого сердца отчаяния. — Поэтому не смейте мне угрожать! Я видела достаточно, чтобы не бояться ваших намеков! Едва последние слова сорвались с ее губ, хрупкая броня ее ярости рассыпалась в прах. Напряжение последних дней, боль, страх, унижение, а теперь и этот безжалостный допрос – все это разом обрушилось на нее. Адреналин, поддерживавший ее, иссяк. Лицо Мии исказилось, и она разрыдалась. Громко, отчаянно, не пытаясь сдержаться, как маленькая, потерянная девочка, которую загнали в угол. Ее плечи сотрясались от рыданий, она задыхалась, не в силах остановить этот поток горя и бессилия. Тело пронзила острая вспышка боли в прооперированном плече – от резких движений и напряжения швы не выдержали. Громкий, надрывный плач Мии эхом разнесся по тихой палате и вырвался в коридор. Не прошло и нескольких секунд, как дверь резко распахнулась, и в палату буквально влетела Сёко Иэйри. Ее обычно спокойное лицо было встревоженным. Увидев рыдающую Мию, держащуюся за кровоточащее плечо, и неподвижно стоящего рядом Годжо, она мгновенно все поняла. — Сатору! — ее голос был резким и полным неприкрытой ярости. Она подскочила к Мие, быстро оценивая состояние раны. — Какого черта ты здесь устроил?! Я же сказала, ей нужен покой! Ты видишь, до чего ты ее довел?! Швы разошлись! Сёко быстро достала из кармана халата стерильные салфетки, прижимая их к ране Мии, пытаясь остановить кровь. — Проваливай отсюда, Годжо! — рявкнула она, даже не глядя на него, все ее внимание было сосредоточено на Мие. — Немедленно! Или я клянусь, я забуду, что ты Сильнейший, и всажу в тебя столько успокоительного, что ты неделю будешь пускать слюни и считать бабочек! Вон! Мия сквозь пелену слез и боли видела, как Сёко яростно отчитывает Годжо. Она не слышала, ответил ли он что-нибудь. Ее мир снова сужался до боли и подступающей темноты. Рыдания перешли в тихие, судорожные всхлипы. — Тише, тише, моя хорошая, — Сёко осторожно гладила Мию по голове здоровой рукой, ее голос мгновенно смягчился, когда она обращалась к девушке. — Сейчас все исправим. Дыши глубже. Я здесь. Я помогу. Последнее, что Мия, сотрясаясь от подступивших рыданий, смогла различить сквозь пелену слёз, было суровое, но полное беспокойства лицо Сёко, склонившееся над ней, и удаляющаяся спина Годжо, молча покинувшего палату под гневные тирады врача.