Осколки чужого неба

Тьма, в которую погрузила Мию Сёко, была поначалу абсолютной, без снов, без мыслей, без ощущений. Просто спасительная пустота после пережитого кошмара. Но постепенно, очень медленно, эта пустота начала обретать краски, звуки, запахи. Сознание Мии, или то, что от него осталось, словно бабочка, пойманная потоком неизвестного ветра, неслось сквозь время и пространство. Она не понимала, где находится, кто она. Было ощущение легкости, почти невесомости, и странной, незнакомой, но приятной свободы. А потом она увидела. Яркий солнечный день. Шумная, многолюдная площадь древнего города, мощеная грубым камнем. Воздух был наполнен ароматами пряностей, свежеиспеченного хлеба, конского пота и чего-то еще – терпкого, волнующего, совершенно не похожего на запахи современного Токио. Вокруг кипела жизнь: кричали торговцы, смеялись дети, важно проходили воины в доспехах, звенело железо из ближайшей кузни. Мия… нет, это была не совсем Мия. Она ощущала себя внутри другого тела, молодого, гибкого, полного энергии. Она видела мир глазами другой девушки. Ее глазами. Она чувствовала, как легкий ветерок играет с прядями волос, выбившимися из-под простого платка, как солнце греет плечи сквозь тонкую ткань платья цвета полевых цветов. Она слышала свой – или, вернее, ее, той девушки – смех: чистый, мелодичный, как звон серебряных колокольчиков. Мия не могла контролировать это тело, не могла говорить свои слова. Она была лишь безмолвным наблюдателем, запертым внутри, переживающим чужую жизнь как свою собственную, с удивительной яркостью и полнотой ощущений. Девушка, чью жизнь Мия теперь проживала, стояла у своей расписной торговой повозки, полной диковинных товаров: ярких шелковых амулетов, резных шкатулок, мешочков с дурманящими редкими пряностями, тончайших, словно паутина, разноцветных тканей. Она только что удачно продала какой-то заморский гребень богатой горожанке и теперь весело смеялась, болтая со старым гончаром с соседнего прилавка. Она запрокинула голову, поправляя сбившийся с плеча платок, и ее смех был таким заразительным, таким полным беззаботной радости жизни, что сам воздух вокруг, казалось, становился светлее. В этот момент шум толпы немного поутих. Послышался мерный стук копыт и лязг оружия. Девушка, как и многие другие, обернулась. По площади, во главе небольшого отряда закованных в броню воинов, ехал он. Огромный, даже на коне он казался несокрушимой горой. Его доспехи были темными, покрытыми пылью и запекшейся кровью недавних походов. Мощные руки уверенно держали поводья и рукоять огромного меча, видневшегося за спиной. Лицо его, суровое, обветренное, со шрамами, было непроницаемо, но взгляд темных глаз пронизывал насквозь, заставляя людей испуганно опускать головы и расступаться. От него исходила аура такой мощи и такой затаенной ярости, что даже бывалые воины старались держаться от него подальше. Смерть, казалось, следовала за ним по пятам, как верная тень. Мия, внутри сознания этой девушки, почувствовала, как у нее (или у нее?) замерло сердце. Этот воин… он был ужасен. Он был воплощением разрушения. Инстинктивный страх сковал ее, но девушка… она смотрела на него с любопытством, без тени того раболепного ужаса, что был на лицах других. В ее взгляде было что-то еще – удивление, может быть, даже капелька сочувствия к этому мрачному, одинокому гиганту. Воин проезжал мимо ее повозки. Его взгляд, скользнувший по толпе, внезапно остановился на ней – на ее улыбке, на ее простом платье, на ее не прикрытом страхом лице. Он замер. Буквально застыл на месте, так что его конь недовольно переступил с ноги на ногу. Мия почувствовала, как что-то изменилось в этом воине. Его непроницаемая маска дрогнула, в глубине темных глаз на мгновение мелькнуло что-то непонятное, почти человеческое – удивление, смешанное с чем-то еще, чему она не могла дать названия. Он, тот, чье имя, должно быть, произносили шепотом и со страхом, тот, кого, вероятно, считали полубогом войны, вдруг неуклюже, почти неверяще, спешился. Его воины замерли в недоумении. Он сделал несколько шагов к ее повозке, и толпа вокруг них словно перестала существовать. — Что ты здесь делаешь одна, красавица? — его голос, который, как ожидала Мия, должен был быть громовым раскатом, прозвучал на удивление мягко, почти хрипло, словно он боялся спугнуть ее или давно не разговаривал с кем-то так просто. Мия почувствовала, как девушка лукаво, но совершенно невинно улыбнулась ему. Страха не было. Только любопытство и какая-то необъяснимая, идущая из глубины души симпатия к этому ужасному, но такому потерянному на вид воину. — Я не одна, воин, — ответила девушка, и ее голос прозвенел так же чисто, как и ее смех. — Я торгую, принося радость людям. А ты... выглядишь так, словно не торгуешься, а отнимаешь жизни. Он на мгновение замолчал, его взгляд был прикован к ее лицу. — Я воюю с пустотой внутри себя, — пробормотал он, и в этих словах было столько затаенной боли и усталости, что сердце девушки (и Мии вместе с ней) невольно сжалось. Мия-наблюдатель все еще не знала имени этого воина. Она видела лишь могучего, покрытого шрамами бойца, несущего на себе бремя немыслимых битв и глубокую, скрытую печаль. Но она чувствовала то же, что и эта незнакомая ей девушка в тот момент: необъяснимое притяжение к этому сломленному гиганту и робкую, почти невозможную надежду, что свет может коснуться даже самой глубокой тьмы. Слова воина – «Я воюю с пустотой внутри себя» – повисли в воздухе, наполненном гулом торговой площади. В них было столько неприкрытой, застарелой боли, столько усталости, что сердце девушки (и Мии, переживающей все это вместе с ней) невольно дрогнуло от сочувствия. Он не пытался казаться кем-то другим, не скрывал свою внутреннюю тьму за бравадой или высокомерием, которые можно было бы ожидать от такого могучего и грозного на вид человека. Он просто констатировал факт, словно говорил о погоде. И девушка, вместо того чтобы испугаться или отшатнуться от этой мрачной откровенности, вдруг звонко, заразительно рассмеялась. Ее смех не был насмешливым или издевательским. Он был чистым, как родниковая вода, и таким искренним, что, казалось, мог разогнать любую тьму. Мия почувствовала, как этот смех зарождается где-то глубоко в груди девушки, как он легко и свободно вырывается наружу, наполняя пространство вокруг каким-то удивительным, светлым чувством. Воин вздрогнул, словно от неожиданного прикосновения. Его суровое лицо на мгновение утратило свою каменную неподвижность. В темных глазах, до этого смотревших на мир с ледяным безразличием или затаенной яростью, мелькнуло что-то новое – удивление, недоумение и еще какое-то странное, неведомое ему доселе чувство, от которого, казалось, чуть оттаяла вечная мерзлота в его душе. Он смотрел на смеющуюся девушку так, будто видел перед собой чудо. — А зачем с ней воевать, воин? — спросила она, когда ее смех немного утих, хотя веселые искорки все еще плясали в ее лучистых глазах. Она склонила голову набок, с неподдельным любопытством разглядывая его. — Может, с ней нужно не воевать, а чем-нибудь заполнить? Чем-то теплым и ярким, как вот эти ленты? — она игриво коснулась кончиками пальцев разноцветных шелковых лент, свисавших с ее повозки. Он молчал, продолжая смотреть на нее так, словно пытался разгадать какую-то сложную загадку или запомнить каждую черточку ее лица. Мия, находясь внутри этого сна, ощущала исходящее от него удивление и какую-то почти детскую растерянность, так не вязавшуюся с его грозной внешностью и аурой разрушителя. Он был как огромный, раненый зверь, который впервые в жизни столкнулся не с агрессией или страхом, а с простой, искренней добротой. Девушка не боялась его. Мия это отчетливо чувствовала. Не было ни тени того раболепного ужаса, который сковывал других горожан при его появлении. Она не шарахалась от его шрамов, от славы кровожадного воителя, которая, несомненно, шла впереди него. Она смотрела на него прямо, открыто, с каким-то необъяснимым, теплым сочувствием и такой же необъяснимой симпатией, словно видела не монстра, а просто очень несчастного человека. Она не задавала вопросов о его прошлом, о пролитой им крови, о разрушенных городах – вопросов, от которых обычно люди либо падали ниц, моля о пощаде, либо в ужасе бежали прочь. — Ты… ты не боишься меня? — наконец хрипло спросил он, и в его голосе прозвучало неподдельное изумление. Девушка снова улыбнулась, легко и беззаботно. — А должна? Ты ведь не причинил мне вреда. И глаза у тебя… очень печальные, воин. Таким глазам не хочется делать больно. Таким глазам хочется подарить немного света. Она протянула руку и взяла с повозки маленький, искусно вырезанный из дерева амулет в виде солнечного цветка. — Вот, возьми. Это оберег путников, он приносит удачу и защищает от злых духов. И еще, — она хитро прищурилась, — говорят, он помогает найти то, что давно потерял. Может быть, и твою пустоту он поможет чем-нибудь заполнить? Воин смотрел на ее протянутую руку, на маленький деревянный цветок, лежащий на ее ладони, так, словно это было самое драгоценное сокровище в мире. Его могучие, привыкшие к рукояти меча пальцы неуверенно, почти робко, коснулись ее руки, забирая амулет. Мия почувствовала, как по телу девушки пробежала легкая дрожь от этого случайного, мимолетного прикосновения – его рука была мозолистой, сильной, но в то же время удивительно теплой. Он ничего не сказал, лишь крепко сжал амулет в своей огромной ладони. Затем он поднял на нее взгляд, и в нем уже не было той ледяной пустоты. Было что-то другое – смятение, надежда и еще что-то, очень хрупкое и едва зародившееся. Мия-наблюдатель чувствовала, как сердце той девушки, в которой она оказалась, учащенно бьется. Не от страха. А от какого-то странного, волнующего предчувствия. Она не знала, кто этот воин, что его ждет, и что ждет ее саму. Но в этот момент, на залитой солнцем площади, рядом с этим ужасным и одновременно притягательным гигантом, она чувствовала, что происходит нечто важное, нечто, что может изменить все. Воин – огромный, грозный, тот, от чьего имени, вероятно, дрожали целые народы – стоял перед ней, сжимая в своей могучей ладони маленький деревянный цветок так, словно это было величайшее сокровище. Мия, находясь внутри сознания девушки, ощущала почти физически ту бурю эмоций, что бушевала за его суровым фасадом: смятение, удивление, зарождающаяся, отчаянная надежда и что-то еще, очень хрупкое, едва уловимое, как первый луч солнца после долгой бури. Он молчал, и это молчание было красноречивее любых слов. Толпа на площади, до этого испуганно замершая, начала потихоньку оживать, но вокруг них двоих все еще сохранялось какое-то особое, почти интимное пространство. Его воины, стоявшие поодаль, с недоумением переглядывались, не понимая, что происходит с их неукротимым предводителем. Наконец, он с видимым усилием оторвал взгляд от лица девушки и посмотрел на ее повозку, заставленную диковинными товарами. — Ты… издалека привезла все это? — его голос все еще звучал хрипло, непривычно тихо. Это был явно нелепый предлог, чтобы продлить их разговор, и Мия почувствовала, как девушка внутри нее это поняла и мягко улыбнулась. — Из многих стран, воин, — ответила она легко. — С Востока, где восходит солнце, и с Юга, где пески горячи, как сердце дракона. Я ищу красоту и радость в мире и делюсь ими с людьми. А ты? Из каких краев твой путь? И куда он тебя ведет? Он снова надолго замолчал, словно подбирая слова, которые давно забыл или никогда не знал. — Мой путь… — он обвел взглядом площадь, но его глаза, казалось, смотрели сквозь людей, сквозь стены домов, куда-то вглубь времен. — Мой путь всегда лежал через поля сражений. И вел… к новым битвам. К еще большей пустоте. В его голосе не было жалости к себе, лишь сухая, горькая констатация. Девушка внимательно слушала, ее лицо было серьезным, но в нем не было осуждения. — Может быть, иногда нужно свернуть с привычной тропы, воин, — тихо сказала она. — Даже если она кажется единственно возможной. Иногда самые удивительные цветы растут на обочине, а не на широком поле. Он посмотрел на нее так, будто впервые услышал нечто, что заставило его задуматься о чем-то, кроме войны и смерти. Его взгляд снова задержался на ее лице, на ее глазах, в которых не было страха, только свет и какое-то необъяснимое, теплое понимание. — Я… — начал он и осекся. Затем, словно приняв какое-то решение, он кивнул сам себе, коротко и резко. — Мне нужно идти. Он неловко развернулся, его движения были уже не такими плавными и уверенными, как прежде. Словно та легкость, с которой он сошел с коня, чтобы подойти к ней, покинула его. Он подошел к своему коню, вскочил в седло. Его воины тут же оживились, готовые следовать за ним. Перед тем как тронуть поводья, он еще раз обернулся и посмотрел на нее. Долго, пристально, так, словно хотел навсегда запечатлеть ее образ в своей памяти. Мия, внутри девушки, почувствовала, как у нее (у нее!) снова учащенно забилось сердце. В этом последнем взгляде не было угрозы. Было обещание. Обещание вернуться. И он уехал, его отряд последовал за ним, и вскоре они скрылись в гуще толпы, оставив после себя лишь эхо стука копыт и странное, волнующее чувство в душе девушки. Она еще долго смотрела им вслед, прижимая к груди руку, которой он коснулся. Солнце все так же ярко светило, площадь шумела, но для нее мир на мгновение изменился. Она встретила самого страшного воина из всех, кого когда-либо видела, и почему-то ей совсем не было страшно. Наоборот, в ее сердце затеплилась странная, необъяснимая надежда и еще какое-то новое, непонятное, но очень теплое чувство. Мия-наблюдатель, переживая все это вместе с ней, была в полном смятении. Этот воин… его аура, его мощь… что-то неуловимо знакомое, пугающе знакомое было в нем. Но та боль, та пустота в его глазах, и та почти детская растерянность, которую он испытал от простого человеческого тепла… это никак не вязалось с тем образом абсолютного зла, который она знала. Сон начал медленно тускнеть, краски блекнуть, звуки стихать. Ощущение чужого тела, чужих эмоций начало отступать, оставляя после себя лишь легкое головокружение и рой вопросов, на которые у Мии не было ответов. Она проваливалась обратно в темноту, но на этот раз тьма не была пустой. В ней остался отпечаток яркого солнца, звонкого смеха и пронзительного взгляда темных глаз, в которых на мгновение блеснула надежда. Возвращение к реальности было мучительно медленным, вязким, как подъем из глубокой, темной воды. Первым, что Мия ощутила, была тяжесть. Невероятная тяжесть во всем теле, словно каждый мускул, каждая косточка налились свинцом. Веки были склеены, и потребовалось огромное, почти невозможное усилие, чтобы хотя бы немного их приоткрыть. Мир предстал перед ней расплывчатым, мутным пятном. Яркий свет резал глаза, заставляя их снова сомкнуться. Во рту было сухо, как в пустыне, язык казался чужим, неповоротливым. Голова гудела тупым, монотонным гулом, а мысли ворочались медленно, неохотно, словно древние, заржавевшие механизмы. Где она? Что произошло? Она снова попыталась открыть глаза, на этот раз более настойчиво. Размытые очертания постепенно обретали форму. Белый потолок. Какие-то трубки, тянущиеся к ее руке. Тихий, ритмичный писк аппарата где-то рядом. Больница? Да, кажется, больничная палата. Воспоминания о прошлой ночи – или это был день? – начали медленно просачиваться сквозь ватную пелену забытья: Годжо, его холодные голубые глаза, ее собственный крик, отчаяние… а потом… потом ничего. — О, вы очнулись, Симмонс-сан! — тихий, немного испуганный голос раздался совсем близко. Мия с трудом повернула тяжелую голову. Рядом с койкой стояла молоденькая девушка в форме ассистента медика. Акико, кажется. Она обеспокоенно смотрела на Мию. — Как вы себя чувствуете? Я сейчас позову Иэйри-сенсея! Акико быстро выскользнула из палаты, а Мия снова осталась одна, пытаясь справиться с навалившейся на нее реальностью. Тело ломило, особенно плечо и бок. Она чувствовала тугую повязку. Головокружение было таким сильным, что казалось, будто комната плывет. Хотелось пить. И снова спать, провалиться обратно в ту темную, спокойную пустоту, где не было ни боли, ни страха. Дверь снова открылась, и в палату быстро вошла Сёко Иэйри. Она выглядела уставшей, под глазами залегли тени, но взгляд был внимательным и профессиональным. — Ну что, спящая красавица, с возвращением, — ее голос был привычно ровным, с легкой ноткой иронии, но без той ярости, что была вчера. — Как ощущения? Кроме того, что тебя будто переехал грузовик с проклятиями? Сёко подошла ближе, взяла ее руку, проверяя пульс, затем посветила ей в глаза маленьким фонариком. — Зрачки реагируют нормально. Голова сильно кружится? Тошнота есть? Мия попыталась что-то сказать, но из горла вырвался лишь слабый хрип. Она кивнула на вопрос о головокружении. — Понятно, — Сёко кивнула. — Это остаточные эффекты «Морфеон-Блока». Сильная штука. Ты была под глубокой седацией почти двадцать часов. Организм еще приходит в себя. Двадцать часов... Мия попыталась сглотнуть, но во рту было так сухо, что это едва удалось. — Воды… — прошептала она. Акико, снова появившаяся в дверях, тут же метнулась и принесла стакан с водой и трубочкой. Сёко помогла Мие немного приподнять голову, и она сделала несколько жадных, маленьких глотков. Прохладная вода немного облегчила состояние. — Ориентируешься во времени и пространстве? Знаешь, где находишься? — продолжала Сёко свои обычные медицинские вопросы, ее пальцы легко прощупывали шею Мии, проверяя лимфоузлы. — Техникум… лазарет… — с трудом выговорила Мия. Мысли все еще были медленными, непослушными. — Верно. Сегодня у нас пятое мая, вторая половина дня, — сообщила Сёко. — Швы на плече мы тебе вчера обновили, пока ты была в отключке. Кровотечение остановлено. Ушибы и гематомы будут проходить дольше. Главное сейчас – покой и восстановление. Нобара с ребятами уже рвутся тебя навестить, но я их пока не пускаю. Позже, когда немного придёшь в себя, Акико принесет тебе легкую, нежирную пищу. Бульон, немного риса. Тебе нужно начинать есть. Сёко закончила осмотр, поправила капельницу с физраствором. — Лежи. Старайся не делать резких движений. Акико будет за тобой присматривать. Если что-то понадобится или станет хуже – сразу зови. Поняла? Мия снова кивнула, чувствуя, как веки снова тяжелеют. — Хорошо, — Сёко удовлетворенно кивнула и направилась к выходу. — Отдыхай. Это сейчас самое главное лекарство. Дверь за ней тихо закрылась. Акико присела на стул в углу, углубившись в какой-то медицинский журнал, но Мия чувствовала ее внимательный взгляд. Она снова прикрыла глаза. Лекарство, которое ввела Сёко, все еще действовало, вызывая сонливость и приятную вялость во всем теле. Боль притупилась, превратившись в далекий, ноющий фон. Именно в этот момент, на грани между сном и явью, когда сознание было еще затуманено остатками сильнодействующего препарата, в ее памяти начали медленно всплывать образы. Странные, яркие, совершенно не похожие на ее обычные сны или кошмары. Солнечный день… шумная площадь древнего города… запахи пряностей и свежего хлеба… Она стоит у повозки, смеется… А потом появляется он. Могучий воин с печальными глазами… «Кто это был?» — мелькнула слабая, сонная мысль. — «Кто был тот воин? И та девушка… я чувствовала себя ею…» Наверное, это все из-за лекарства. Такое сильное вещество, должно быть, вызвало причудливые галлюцинации, странный сон. Но почему… почему он ощущался так невероятно реалистично? Она почти могла вспомнить тепло солнца на своей коже, ощутить текстуру деревянного амулета в руке, услышать звонкий смех той девушки, как свой собственный. И этот взгляд… взгляд темных, полных боли глаз воина… Мия попыталась сосредоточиться, но образы ускользали, таяли, как утренний туман. Осталось лишь ощущение чего-то важного, чего-то глубоко тронувшего ее, но совершенно непонятного. Она вздохнула, чувствуя, как ее снова затягивает в сон, на этот раз более легкий, поверхностный. Странный сон… Нужно будет подумать о нем позже, когда голова прояснится. Если, конечно, он снова не исчезнет без следа.