Осколки чужого неба

Возвращение было пыткой. Сознание Мии, словно утопающий, отчаянно цепляющийся за соломинку, медленно и с мучительным трудом продиралось сквозь плотную, липкую пелену медикаментозного забвения. Первым ударом была боль. Тупая, всепроникающая, она впивалась в каждую клетку тела, огнем горела в зашитом плече, разбитом боку, на ссадинах и синяках, исказивших лицо. Каждый вдох рвал легкие, каждое невольное движение отзывалось новой вспышкой агонии. Тяжелые, склеенные веки с трудом приоткрылись. Яркий свет больничной палаты безжалостно резанул по воспаленным глазам, заставив ее снова зажмуриться. Голова раскалывалась, тяжелая, чугунная. Мысли, вязкие и непослушные, путались, как спутанные нити. Во рту – мерзкий привкус лекарств и запекшейся крови. «Где я?.. Что… что со мной было?» Обрывки воспоминаний, уродливые, кровавые, начали всплывать из темных глубин памяти. Похищение… сырой, ледяной подвал… холод цепей на коже… звериная ярость Кандзаки… острое, обжигающее лезвие ножа… Судорожный вздох вырвался из груди Мии, отдавшись пронзительной болью. Она вспомнила. Почти все. И от этих воспоминаний ее затрясло так сильно, что на мгновение показалось – она снова тонет, проваливается в спасительную темноту. Нет. Только не это. Она должна… она должна была попытаться держаться. С нечеловеческим усилием она заставила себя снова открыть глаза, силясь привыкнуть к свету. Больничная палата. Тихий, монотонный писк аппаратуры. Рядом, на стуле, уронив голову на грудь, дремала Акико, молоденькая ассистентка Сёко. И тут же, поверх собственных страданий, нахлынуло другое воспоминание – о нем. О Сукуне. О его безмолвной, ледяной ярости там, в подвале. О том, как он, не спасая ее, а скорее утверждаясь в своих правах на «игрушку», методично, с жуткой сосредоточенностью, ломал кости Кандзаки. Этот образ был страшнее всего, что она пережила от рук похитителей. Миа попыталась пошевелить рукой, но даже это простое движение обожгло новой волной боли. Тихий стон сорвался с ее губ. Акико мгновенно проснулась, ее испуганные глаза встретились с мутным взглядом Мии. — Симмонс-сан! Вы очнулись! Слава богу! Как вы себя чувствуете? Я сейчас же позову Иэйри-сенсея! Она торопливо выскользнула из палаты. Миа осталась одна. Одна со своей болью, со своим ужасом, и с главным, парализующим вопросом: почему Сукуна это сделал? Убил тех магов, но оставил ее в живых? Неужели лишь для того, чтобы продолжить свою извращенную, жестокую игру? Или за этим скрывались иные мотивы, непостижимые для нее, раздавленной и сломленной? Тело было руинами, но душа… душа болела несравненно сильнее. Оскверненность, беспомощность, абсолютная, унизительная уязвимость – эти чувства тяжелым, удушающим грузом давили на нее, не давая дышать. Пешка. Она была всего лишь пешкой в чужих, страшных играх. Для похитителей. Для Гакуганджи. Для Сукуны. И, возможно, даже для Годжо, с его холодным, всепроникающим взглядом и безжалостными вопросами, которые вновь и вновь заставляли ее переживать ад. Дверь снова открылась. Вошла Сёко. Уставшая, но по-прежнему профессионально собранная. — Ну вот, наша спящая красавица решила вернуться в мир живых, — ее голос был ровным, но Миа уловила в нем нотки неприкрытого сочувствия. — Как ты, Миа? Боль очень сильная? Сёко подошла, проверила пульс, температуру, аккуратно осмотрела повязку на плече. — Я… все… все болит… — прошептала Миа, ее губы едва шевелились. Слова давались с трудом, словно и они причиняли боль. — Знаю, — кивнула Сёко. — Обезболивающее еще действует, но скоро понадобится новая доза. Ты очень долго была без сознания после «Морфеона». Почти сутки. Сейчас главное – полный покой. Я распорядилась, чтобы тебе принесли бульон. Нужно заставить себя поесть, хоть немного, иначе у тебя просто не будет сил на восстановление. Миа слабо качнула головой. Одна мысль о еде вызывала приступ тошноты. — Не… не хочу… — Надо, Миа, — мягко, но настойчиво повторила Сёко. — Хотя бы несколько ложек. Пожалуйста. Ради себя. Она помогла Мие немного приподняться, подложив под спину еще одну подушку. Вскоре Акико принесла поднос с чашкой теплого, ароматного бульона и несколькими сухариками. Мия смотрела на еду с нескрываемым отвращением, но под пристальным, требовательным взглядом Сёко заставила себя проглотить несколько ложек. Желудок тут же свело от спазма, но она сдержалась, не желая показывать еще большую слабость. — Вот и умница, — одобрительно кивнула Сёко, когда Миа безвольно откинулась на подушки, отодвинув поднос. — Теперь отдыхай. Постарайся поспать. Сон – лучшее лекарство. Хотя в твоем случае… — она на мгновение замолчала, ее взгляд стал жестче, — …лучшим лекарством было бы не попадать в такие передряги. Сёко ушла, оставив ее на попечение Акико, которая тихо сидела в углу, погруженная в книгу. Миа снова закрыла глаза. Но сон не шел. Перед мысленным взором, калейдоскопом кровавых осколков, снова и снова проносились картины прошлой ночи. И главный вопрос, который теперь бился в ее воспаленном мозгу, был не «почему это случилось со мной?», а «что он сделает со мной дальше?». И ответа на него она не знала. Знала только, что ничего хорошего ее не ждет. Не в этом мире. Не рядом с ним. С тем, чья метка, казалось, огнем горела на ее коже, даже если ее никто не видел. Боль постепенно притуплялась под действием новой дозы обезболивающего. Туман в голове тоже начал рассеиваться, уступая место ледяной, пугающей ясности. Мия лежала неподвижно, глядя в белый больничный потолок, но видела перед собой лишь его – Сукуну. Темный, залитый кровью подвал, изуродованные тела ее похитителей и его безмолвную фигуру с алыми, горящими адским пламенем глазами, излучающую абсолютную, нечеловеческую ярость. Она снова и снова прокручивала в голове каждый момент той жуткой расправы. Эта аура. Эта подавляющая, всесокрушающая мощь. Эта звериная, почти осязаемая грация в каждом его движении. Она не могла ошибиться. Но почему? Зачем он это сделал? Первая, самая очевидная мысль – его собственнический гнев. Какие-то ничтожества посмели посягнуть на то, что он уже считал своей «игрушкой». Да, это было в его стиле. Он не терпел, когда кто-то трогал его вещи без разрешения. А она, Мия, в его извращенной системе ценностей, несомненно, была вещью. Ценной ли? Или просто очередной забавой? Но что-то в этой его ярости было… иным. Не таким, как раньше. Когда он мучил ее, издевался, в его глазах часто плясали насмешливые, садистские искорки. Он упивался ее страхом, ее болью, ее унижением. Это было видно. Это было почти интимно в своей жестокости. А там, в подвале… Там не было наслаждения. Лишь холодная, сконцентрированная, испепеляющая ярость. Абсолютная. Без тени усмешки. Без единого слова. Он действовал как стихия, как слепой природный катаклизм. И эта показушность… Зачем он притащил Кандзаки, того, кто избивал ее и резал ножом, прямо к ее ногам, чтобы там, на ее глазах, методично, с какой-то жуткой, почти ритуальной последовательностью ломать ему кости, пока тот не превратился в бесформенный кровавый мешок? Он ведь мог убить его так же быстро и «чисто», как тех двоих. Одним движением. Но он выбрал другой способ. Медленный. Мучительный. И он сделал это так, чтобы она видела. Каждую деталь. Каждый хруст. Каждый предсмертный хрип. «Он хотел, чтобы я смотрела, — с ледяным ужасом поняла Мия. — Он хотел, чтобы я запомнила. Его. Его силу. Его безраздельную власть над жизнью и смертью. Моей жизнью. Моей смертью». Это было не просто предупреждение. Это было клеймо. Выжженное на ее душе. А может… может, в этом был и какой-то извращенный намек на… защиту? Мия почти усмехнулась этой мысли, но тут же подавила болезненный спазм. Защита от Сукуны – это абсурд. Но он ведь убил тех, кто причинил ей столько боли. Убил жестоко, показательно. Было ли в этом хоть что-то, кроме желания утвердить свою власть и утолить первобытную кровожадность? Она вспомнила его взгляд, когда он на мгновение задержался на ее раненом плече. Холодный, почти брезгливый. В нем не было ни капли сочувствия. Только… едва заметное раздражение. Да, именно оно. Раздражение от того, что его «вещь» посмели испортить. Как ребенок злится, когда кто-то ломает его игрушку, пусть даже он сам собирался ее вскоре выбросить. «И он просто наглядно продемонстрировал остальным, что в его песочницу соваться смертельно опасно». Эта мысль была унизительной, но пугающе правдоподобной. Сукуна не спасал ее. Он утверждал свое право собственности. И цена этого «утверждения» – три растерзанных трупа и ее собственная, еще глубже растоптанная душа. Но тогда почему он не… не воспользовался ситуацией? Почему он просто ушел, оставив ее там, одну, раненую, прикованную? Он мог сделать с ней все, что угодно. Никто бы ему не помешал. Но он ушел. Молча. Это было не похоже на него. Обычно он не упускал возможности насладиться ее страхом, ее беспомощностью до последней капли. Может быть, дело было в Юджи? Может, Сукуна не мог слишком долго удерживать контроль над телом? Или появление Годжо и Юты спугнуло его? Хотя кого мог испугать Сукуна… Вопросы без ответов роились в ее голове, один мучительнее другого. Она чувствовала, как от этих бесплодных попыток понять логику монстра у нее снова начинает невыносимо болеть голова. Ясно было одно: она в его полной власти. И его «спасение» не принесло ей свободы. Наоборот, оно затянуло петлю на ее шее еще туже. Метка на ее душе теперь ощущалась почти физически, как раскаленное клеймо. «Он считает, что я ему теперь должна?» — эта мысль возникла внезапно, холодная и острая. Должна за что? За то, что он «спас» ее от тех магов? За то, что устроил кровавую баню у нее на глазах, впечатав еще один кошмар в ее память? Какая чудовищная логика! Но для Сукуны, возможно, именно так все и выглядело. Он оказал ей «услугу», и теперь ожидал… чего? Благодарности? Абсолютной покорности? Новых, еще более изощренных страданий в качестве платы? Мия с трудом сглотнула. Она слишком хорошо знала Сукуну, чтобы питать иллюзии. Если он что-то делал, то только ради себя. И если он считал, что она ему теперь что-то должна, он обязательно придет за этим «долгом». И потребует его с такими процентами, что прошлая боль покажется ей детской шалостью. Месть… Это слово теперь приобретало для Мии совершенно иной, леденящий душу смысл. Она вдруг начала понимать – или, скорее, с ужасом предполагать – истинную подоплеку действий тех магов, её похитителей. Их целью был Сукуна. Какую же немыслимую обиду или горе он должен был им причинить в прошлом? Какую кровавую рану оставить на их судьбах или судьбах их кланов, чтобы они, эти маги, решились на такой отчаянный и чудовищный шаг – бросить вызов самому Королю Проклятий, используя её, словно живой щит или жертвенного агнца? Их ненависть к Сукуне, должно быть, была безграничной, всепоглощающей, если они готовы были пойти на такие мучения для неё, лишь бы дотянуться до него, заставить его почувствовать хотя бы отголосок их собственной, застарелой боли. Она не оправдывала их, нет, но какая-то часть её сознания теперь могла смутно различить глубину того отчаяния и той жажды отмщения, что толкнули этих магов на такой путь. Потому что глубоко внутри, под слоями страха, боли и апатии, в ней самой тоже тлел крошечный, почти угасший уголек этого чувства. «Если бы у меня были силы… — прошелестела почти неслышная мысль в ее сознании. — Если бы я не была такой слабой, такой беспомощной… если бы я не была просто сломанной куклой… я бы тоже хотела отомстить». Кому? Да всем. Этим магам, которые похитили и пытали ее. Гакуганджи, который, как она теперь понимала, скорее всего, и навел их на нее, преследуя свои грязные цели. Годжо, с его безжалостным допросом и холодными, всевидящими глазами, который заставил ее снова пережить весь ужас и почувствовать себя предательницей. И, конечно, ему… Сукуне. За все. За то, что он ворвался в ее жизнь, разрушил ее, превратил в свою игрушку, заставил ее тело и душу испытывать то, чего не должен испытывать ни один живой человек. Но это была лишь слабая, призрачная мысль, лишенная какой-либо реальной силы или намерения. Как может мотылек бросить вызов пламени? У нее не было ни сил, ни возможностей, ни даже достаточно воли, чтобы по-настоящему желать этой мести. Этот маленький уголек злости был лишь последним отголоском ее прежней личности, той Мии, которая еще могла чувствовать что-то, кроме всепоглощающего страха и усталости. Той Мии, которой почти не осталось. Она знала, что Сукуна придет. Рано или поздно. Он всегда приходил. И он потребует свой «долг» или просто продолжит мои мучения. А она… она ничего не сможет ему противопоставить. Потому что силы были слишком неравны. Потому что он был монстром, а она – всего лишь человеком. Сломанным, измученным, но все еще человеком, который почему-то продолжал дышать в этом проклятом, чужом мире. Эта мысль не принесла ей ни облегчения, ни отчаяния. Только какую-то странную, тупую покорность судьбе. Словно она наблюдала за своей жизнью со стороны, как за плохо поставленным спектаклем, финал которого был уже давно предрешен. Время в больничной палате превратилось в вязкую, серую массу. Часы на стене равнодушно отмеряли секунды, но для Мии они слились в один бесконечный, мучительный поток боли, страха и нарастающей, как саван, апатии. Сёко заходила несколько раз в день, ее профессиональная отстраненность смешивалась с плохо скрываемым беспокойством. Она проверяла состояние Мии, меняла повязки, пыталась уговорить поесть. Мия почти не притрагивалась к еде. Акико, молоденькая ассистентка, тихо сидела в углу, ее присутствие было почти незаметным, но от этого не менее гнетущим – еще одно напоминание о том, что Мия лишь объект наблюдения, сломанная вещь. Друзья тоже приходили. Их визиты стали пыткой. Нобара, обычно такая шумная и уверенная, входила, пыталась шутить, рассказывать последние сплетни Техникума, но ее голос постепенно затихал перед стеной молчания Мии. Мия видела ее растерянность, почти испуг в ее глазах, когда она не получала никакого отклика, даже слабого кивка. В конце концов, Нобара просто сидела рядом, теребя край своей юбки, и уходила, так и не сумев пробиться сквозь ледяную корку, сковавшую Мию. Мегуми был самым молчаливым. Он просто приносил ей свежие фрукты или термос с чаем, ставил на тумбочку и недолго сидел рядом, глядя куда-то в сторону. Его неловкая, но искренняя поддержка ощущалась почти физически, но и она не могла растопить лед. Маки, Панда, Инумаки, даже Дзюнпэй – все они так или иначе проявляли свое участие, но их голоса, их лица, их подарки – все это было где-то там, за толстым, непроницаемым стеклом, отделявшим ее от мира живых. Она кивала, иногда даже пыталась выдавить из себя подобие улыбки, но это была лишь механическая реакция, пустая маска, под которой скрывалась нарастающая, всепоглощающая пустота. Желание анализировать, разбираться в мотивах Сукуны окончательно угасло. Зачем? Какой в этом смысл, если это ничего не меняло? Она все так же была в ловушке, ее жизнь ей не принадлежала. Мысли о мести, которые еще вчера казались последним проблеском ее воли, теперь вызывали лишь горькую, бессильную усмешку. Месть… это для тех, у кого есть силы, у кого есть надежда, у кого есть будущее. У нее не осталось ничего из этого. Ее мир сузился до размеров этой больничной койки, до монотонного писка аппаратуры, до тупой боли в теле, ставшей почти неотъемлемой частью ее существования. Она все чаще проваливалась в тяжелую, беспокойную дрему без сновидений, или же в вязкую, липкую темноту, которая была почти такой же реальной, как окружающая ее палата. Мия почти перестала различать день и ночь. Свет, проникавший сквозь жалюзи, менял свой оттенок, но для нее он оставался одинаково безразличным, серым. Сёко и Акико продолжали ухаживать за ней, их лица становились все более озабоченными. Они меняли повязки, ставили капельницы, пытались заставить ее поесть. Иногда она механически проглатывала несколько ложек бульона, но чаще всего просто безучастно смотрела в одну точку, ее взгляд был пустым, не сфокусированным. Друзья приходили все реже. Их визиты были короткими и мучительными для обеих сторон. Их обеспокоенные лица, их попытки ее расшевелить, их рассказы о жизни Техникума – все это проходило мимо нее, как шум ветра за окном, не оставляя никакого следа. Иногда она даже не была уверена, приходят ли они на самом деле, или это просто очередные обрывки ее тусклых, апатичных снов. Мысли о Сукуне, о его жестокости, о его непонятных играх, которые еще недавно вызывали в ней бурю эмоций – страх, ненависть, отчаяние, – теперь тоже потускнели, превратились в далекий, приглушенный фон. Словно ее душа покрылась толстым слоем льда, который не пропускал ни боли, ни радости, ни каких-либо других сильных чувств. Этот лед был ее спасением и ее могилой одновременно. Она часами могла лежать, глядя в потолок или на игру света и тени на стене. Ее собственный внутренний мир, когда-то такой живой, наполненный мыслями, чувствами, надеждами (пусть и слабыми), теперь превратился в выжженную, безжизненную пустыню. Мысли, если и появлялись, были вялыми, обрывочными, как сухие листья, гонимые ветром по заброшенному двору. Она больше не анализировала. Не вспоминала. Не пыталась понять. Не строила планов. Не боялась будущего и не жалела о прошлом. Просто… существовала. Как механизм. Как тень. Единственное, что еще как-то пробивалось сквозь эту апатичную пелену, была физическая боль. Раны на теле заживали медленно, они все еще напоминали о себе тупым, ноющим дискомфортом. Но даже эта боль воспринималась ею как-то отстраненно, словно она принадлежала не ей, а кому-то другому, за кем она наблюдала со стороны. Сёко с растущей тревогой наблюдала за ее состоянием. Она видела этот уход в себя, это медленное, но неуклонное угасание всех жизненных искр. Она пыталась говорить с ней, задавать вопросы, даже провоцировать на гнев или слезы, но Мия либо молчала, либо отвечала односложно, ее взгляд оставался пустым и отсутствующим, устремленным в никуда. «Это крайне тяжелое состояние, — с горечью думала Сёко, глядя на Мию, находящуюся в состоянии, похожем на кататонический ступор. Девушка лежала совершенно неподвижно, взгляд отсутствующий, реакция на внешние стимулы полностью отсутствовала. — Это уже не просто проявления ПТСР или тяжелейшая депрессия с выраженной психомоторной заторможенностью. Это что-то иное, более глубокое и разрушительное. Картина тотальной апатии и абулии, полный отказ от волевых усилий, фактически, отказ от жизнедеятельности. Она… ее психика словно декомпенсировалась и вошла в состояние глубокого угнетения. Полностью. И я… я не представляю, какие терапевтические интервенции или реанимационные психологические меры здесь могут помочь». И Сёко понимала, что никакие лекарства, никакие уговоры, скорее всего, уже не помогут. Последние отголоски ее воли к жизни, ее желания бороться, анализировать, чувствовать – все это было стерто, выжжено дотла. Ее свет угас. .

***

Рёмен Сукуна пребывал в состоянии, которое можно было бы назвать почти скукой, если бы это чувство не было так унизительно для существа его уровня. Наблюдение за копошением людишек через метку на девчонке Мие обычно доставляло ему некоторое извращенное развлечение, но ее нынешнее состояние – глубокая, почти коматозная апатия после «воспитательной беседы» с Годжо Сатору – начинало его откровенно раздражать. «Сломалась, значит», — с холодным презрением констатировал он, ощущая почти полное отсутствие эмоционального фона от своей метки. Лишь тупая, монотонная боль и тишина. — «Предсказуемо. Человеческая психика – не прочнее паутины». Его это не устраивало. Абсолютно. Его планы на эту девчонку были куда более… занимательными, чем просто наблюдение за ее превращением в овощ. Во-первых, эта девчонка, его новая, помеченная игрушка, была совершенно неинтересна в таком вот состоянии. Он еще не решил во всех деталях, как именно с ней «поиграет», но одно было ясно: ее нынешняя апатия и отсутствующий взгляд убивали все предвкушение. Ему нужны были ее живые реакции, ее страх, ее отчаяние – яркие и трепещущие, а не это безвольное существование, напоминающее пустую оболочку. А во-вторых… Сукуна криво усмехнулся в своем костяном домене. Во-вторых, трахать живой труп, не способный даже на писк или слезы, было верхом скуки и совершенно не в его вкусе. Ему нужно было ее сопротивление, ее страх, ее отчаяние, возможно, даже те самые отголоски другой, которые одновременно бесили и будоражили его. Пустая, безвольная оболочка не представляла никакого интереса. «Слишком рано ты решила укрыться в небытии, Фенек», — его мысль была острой и холодной. Ему нужно было оценить, насколько глубоко она погрузилась в это состояние, и, если возможно, немного расшевелить ее угасающее сознание. Не из жалости, разумеется. А из чисто практических соображений. Дешевле «починить» эту игрушку, чем искать новую с такими же… любопытными вводными данными. Он сосредоточился, его воля, как неосязаемый клинок, легко проникла сквозь ее ослабленные ментальные барьеры, прямо в ее сон. Он не собирался устраивать там фейерверк ужасов – пока что. Лишь тонкая, точечная стимуляция. Ее сон был предсказуемо жалок. Блеклый, почти монохромный образ из детства – маленькая девочка, что-то машинально чиркающая карандашом на листе бумаги в залитой тусклым светом комнате. Никаких ярких эмоций, никаких интересных кошмаров. Лишь серая, тягучая тоска и апатия, пропитавшие даже это убежище ее подсознания. В этой детской фигурке не было и намека на тот огонь, который он видел в ней раньше, ту ярость, что так неожиданно напомнила ему… Сукуна подавил раздраженный рык. Не время для этих мыслей. Он решил проявиться лишь голосом – холодным, режущим, тем, что заставлял даже проклятия особого уровня съеживаться от ужаса. — Не слишком ли уютно ты устроилась в своей скорлупе, Фенек? — его слова прогремели в сонной тишине, как удар грома. Девочка вздрогнула всем телом, карандаш выпал из ее ослабевших пальцев. Она медленно подняла голову, и в ее огромных, серых глазах на мгновение мелькнул проблеск узнавания и первобытного ужаса. Сознание взрослой Мии, запертое в этой детской оболочке, откликнулось на его зов. «Кто… кто здесь?» – ее мысленный шепот был едва слышен, как шорох осенних листьев. — Тот, кому ты обязана каждым своим вздохом, — его голос сочился ледяной насмешкой. — И тот, кто не позволит тебе так просто сбежать от реальности. Ты слишком рано решила, что игра окончена. Она только начинается. И ты мне нужна в сознании, Фенек. Целой и реагирующей. Потому что твои страдания – это часть моего развлечения. А безучастная кукла меня не забавляет. Он почувствовал, как ее сознание затрепетало, как волна ужаса прокатилась по нему. Это было уже лучше. Проблеск реакции. — Приходи в себя. И готовься. Я вернусь позже. И надеюсь, ты будешь в более… подходящем состоянии. С этими словами он резко оборвал контакт, оставляя ее наедине с эхом его голоса и новым витком страха, который, как он рассчитывал, должен был выдернуть ее из трясины апатии.