Осколки чужого неба

Прошла неделя с тех пор, как краткий, но леденящий душу визит Сукуны во сне Мии вновь погрузил ее в состояние хрупкого, медикаментозного равновесия. Сёко Иэйри делала все возможное, но девушка оставалась отстраненной. Годжо Сатору, после гневной отповеди Сёко, больше не допрашивал ее, но его пристальное наблюдение за Юджи Итадори говорило о многом. Подозрения Сильнейшего никуда не делись. Сукуна внутри Итадори ощущал это давление. Годжо был как натянутая струна. Миа была бесполезна для его «игр», а контроль Шестиглазого мешал «развлечься» или заняться поиском пальцев. «Нужно отвлечь этого павлина, — с холодной усмешкой подумал Сукуна. — Что-то громкое и кровавое, чтобы он забыл о сосуде и его подружке. А заодно… немного размять косточки этому застоявшемуся мирку». Его план был прост в своей сути: создать несколько одновременных, критических угроз в разных точках Японии, каждая из которых требовала бы вмешательства мага особого уровня. Это растянуло бы силы магов до предела и, самое главное, заставило бы Годжо Сатору выбирать, какую катастрофу предотвращать лично, тем самым ослабив его постоянный надзор за Итадори. Координационный Центр Техникума, Токио. Несколько часов спустя. Директор Масамичи Яга с каменным лицом слушал доклад Киётаки Идзичи. На большом экране перед ними карта Японии пестрела тревожными отметками. — Первое сообщение поступило из префектуры Аомори, — монотонно докладывал Идзичи, его голос был напряжен. — Пробуждение древнего проклятия, предположительно особого уровня, в горном ущелье. Разрушена деревня, десятки пропавших. Годжо-сан уже вылетел туда. Он подтвердил уровень угрозы как критический. Яга кивнул. Отправка Годжо на такую угрозу была стандартным протоколом. — Следующий удар – Киото, — продолжил Идзичи. — Менее часа назад группа неизвестных, предположительно опытных проклятых пользователей, атаковала внешний пост Киотской Школы, охраняющий доступ к хранилищу проклятых артефактов категории «Красная». Есть убитые среди охраны Киото. Директор Мей Мей запрашивает немедленную поддержку. Они опасаются, что это отвлекающий маневр для проникновения к более ценным объектам. Утахимэ-сенсей уже на месте, ведет оборону с доступными силами, но нападающие исключительно сильны и скоординированы. Яга нахмурился. Атака на Киото, особенно на хранилище, – это серьезно. — И это еще не все, — Идзичи перевел взгляд на Токио, где начали вспыхивать новые красные точки. — Последние 20 минут – множественные сообщения о появлении проклятий уровня 2 и 1 в разных районах Токио. Сибуя, Синдзюку, Икэбукуро. Характер проявлений разный: от стайных мелких духов до одиночных, но агрессивных проклятий среднего класса. Это не похоже на скоординированную атаку одной группы, скорее… как будто прорвало плотину негативной энергии. Паника среди населения нарастает. — Проклятье! — Яга ударил кулаком по столу. — Растягивают наши силы. Идзичи, немедленно поднимай всех свободных магов и студентов!

Токио. Разные районы.

Первыми в бой вступили те, кто оказался ближе к очагам. Юджи Итадори, Мегуми Фушигуро и Нобара Кугисаки патрулировали один из торговых кварталов по заданию, когда их накрыла волна. Десятки проклятий, похожих на склизких многоножек, полезли из канализационных люков и темных переулков. — Их так много! — крикнула Нобара, вбивая гвозди с Резонансом в ближайших тварей. — Откуда они все взялись? Юджи, полагаясь на свою сверхчеловеческую силу и скорость, пробивался сквозь толпу, нанося удары кулаками, окутанными проклятой энергией. «Чёрная Молния» пока не шла – слишком хаотичная цель. Мегуми сохранял хладнокровие. «Нефритовый Пёс: Изначальный!» — его шикигами рвал на части более крупных духов, пока Нуэ кружил в воздухе, обеспечивая обзор и прикрывая от атак сверху. «Кугисаки, справа! Итадори, не лезь в самую гущу бездумно, экономь силы!» — командовал он, одновременно анализируя ситуацию. Он чувствовал, что это не просто случайность. Маки Зенин, Панда и Тоге Инумаки были отозваны с тренировочного полигона. Их бросили в деловой район, где офисные здания атаковали проклятия, порожденные страхом и стрессом клерков – нечто вроде оживших кошмаров бюрократии, материализующихся из оргтехники. Маки с яростной грацией рассекала врагов проклятым инструментом «Игривое Облако», которое она «одолжила» из хранилища. Ее движения были точны и смертоносны. Панда в своей «горилла-форме» служил живым тараном, раскидывая более крупных тварей и защищая Инумаки. Тоге, экономя силы Проклятой Речи для более серьезных угроз, точечно отдавал приказы: «Стой», «Рассейся», «Пади», нейтрализуя группы мелких проклятий, пока не сплюнул кровь. Он знал, что долго так не продержится. Сёко Иэйри в лазарете Техникума уже принимала первых пострадавших – легко раненых магов и гражданских, попавших в давку. Дзюнпэй Ёсино, которого Яга приставил к ней для помощи и обучения основам первой помощи (а также для его собственной безопасности), использовал своих медуз-шикигами «Лунный Гермафродит» для создания небольших защитных барьеров вокруг раненых и для отпугивания мелких проклятий, пытавшихся проникнуть на территорию.

Аомори. Несколько десятков минут ранее.

Годжо Сатору стоял посреди выжженного кратера. Древнее проклятие было уничтожено, но бой потребовал от него применения «Красного» и «Лазури» на полную мощность, чтобы стереть его без следа. Он ощущал отголоски хаоса из Токио через Шесть Глаз и непрерывные звонки. — Директор Яга, ситуация в Аомори под контролем. Что у нас? — Годжо уже знал ответ, но ему нужен был официальный доклад. Голос Яги в трубке был мрачен, когда он изложил ситуацию: критическое положение в Киото, множественные атаки в Токио, сообщения о всплесках активности по всей стране, включая Фукуоку. — Похоже на скоординированную кампанию, — заключил Годжо. — Цель – перегрузить нас и, вероятно, отвлечь меня. Кто-то очень хорошо осведомлен о наших ресурсах.

Токио. Координационный центр.

— Годжо-сан возвращается в Токио! — объявил Идзичи, получив сообщение. — Он оценит ситуацию здесь и примет решение по Киото. Яга немного расслабился. Присутствие Годжо всегда меняло расклад. Годжо появился в Токио как вспышка. Его Шесть Глаз мгновенно оценили масштаб хаоса. Он ликвидировал несколько самых крупных проклятий уровня 1, которые координировали мелких духов, в разных частях города за считанные минуты. Но это было как тушить пожар стаканами воды – очагов было слишком много. — Яга-сенсей, — Годжо связался с директором, зависнув над Сибуей. — Токио кишит. Но доклад из Киото… Мей Мей сообщает, что атака на хранилище усиливается. Они опознали среди нападавших проклятого пользователя, чья техника способна дестабилизировать древние печати. Если он доберется до артефактов особого класса… это будет катастрофа похуже нынешней. Наступила тяжелая тишина. — Юта, — Годжо переключил канал связи. — Оккоцу Юта, ты меня слышишь? Твоя миссия в Сендае завершена? После короткой паузы раздался голос Юты: — Да, Годжо-сенсей. Завершил час назад. Я как раз собирался доложить. Что происходит? Я чувствую колоссальные выбросы проклятой энергии по всей стране. — Длинная история, Юта-кун. Ты нужен в Токио. Срочно. Столица атакована, множество проклятий. Но Киото… Киото на грани. Я должен лететь туда лично. Там угроза, с которой кроме меня, никто не справится достаточно быстро. — Я понял, — голос Юты был серьезен. — Буду в Токио так быстро, как смогу. Рика поможет. — Отлично. По прибытии свяжешься с Идзичи, он введет в курс дела. Ты берешь на себя командование обороной Токио. Все оставшиеся силы – в твоем распоряжении. Главная задача – защита гражданских, удержание ключевых точек Техникума и минимизация ущерба. Особое внимание – первокурсникам. Итадори Юджи… — Сатору запнулся — присмотри за ним. Не давай ему лезть на рожон без поддержки. — Есть, Годжо-сенсей. Годжо бросил последний взгляд на пылающий город под ним, где его ученики и коллеги сражались из последних сил. Решение было чудовищно трудным, но необходимым. — Держитесь, — прошептал он и исчез, устремляясь в Киото.

Токио. Под командованием Юты Оккоцу.

Прибытие Юты ощутили все маги в Токио – колоссальный всплеск проклятой энергии, сопровождаемый едва слышным, но всепроникающим присутствием Рики. Он немедленно связался с Идзичи и Ягой, быстро вошел в курс дела и начал отдавать распоряжения. — Инумаки-кун, Панда, Маки-сан, вы займетесь северо-западным сектором. Там высокая концентрация проклятий среднего уровня. Работайте в связке, Инумаки-кун, используй «Громче» для зачистки больших площадей, Маки-сан и Панда – прикрытие и ликвидация крупных целей. Экономьте силы. — Фушигуро-кун, Кугисаки-сан, Итадори-кун, — Юта связался с группой первокурсников. — Вы остаетесь в центральном секторе, но смещаетесь к Техникуму. Ваша задача – защита подступов к школе и эвакуационных пунктов. Фушигуро-кун, твои шикигами идеально подходят для разведки и удержания периметра. Кугисаки-сан, твоя техника эффективна против рассредоточенных групп. Итадори-кун… я знаю, ты силен, но сейчас важна командная работа. Не подставляйся. Рика прикроет вас, если что. Легкая дрожь прошла по связи, когда Рика издала едва слышное рычание согласия. Юта сам занял позицию над городом, откуда мог быстро перемещаться к самым горячим точкам, которые не успевали прикрыть другие группы. Его присутствие и спокойные, четкие команды внесли некоторую упорядоченность в хаос. Он не был Годжо, но его сила и авторитет особого уровня были неоспоримы. Бои продолжались. Студенты и маги сражались на пределе, но теперь у них был координатор особого уровня, способный не только сам уничтожать мощных врагов, но и грамотно распределять силы.

Внутри Юджи Итадори.

Сукуна ощутил, как давящее присутствие Шести Глаз Годжо сначала ослабло, а затем и вовсе исчезло из непосредственной близости к Токио. Оно сместилось далеко на запад. На лице Итадори, который только что с помощью Фушигуро и Нобары одолел особенно мерзкое проклятие, на долю секунды промелькнула хищная, довольная ухмылка, не принадлежавшая мальчику. «Идеально, — подумал Король Проклятий. — Павлин улетел спасать другую клетку. Этот сосуд теперь гораздо доступнее. Хаос посеян, оковы ослабли. Ему ещё долго разбираться с последствиями. Пора немного… развлечься по-настоящему». Неделя началась весьма удачно.

***

Сознание Мии было топким, серым болотом, в котором она медленно, но неотвратимо тонула. Апатия окутывала ее, как саван, приглушая боль, стирая мысли, убаюкивая остатки воли. Ей уже не хотелось ни бороться, ни понимать. Хотелось только тишины. Вечной, абсолютной. Рёмен Сукуна с холодной брезгливостью наблюдал за тем, что осталось от сознания девчонки Мии. После его недавнего «визита» в ее сон, она должна была немного «встряхнуться», ее страх должен был стать более «живым». Вместо этого, печать на ней передавала лишь угасающие, монотонные эманации – признак того, что ее дух погружался еще глубже в трясину апатии. Это начинало его откровенно раздражать. Сломанная игрушка, не способная даже на интересный писк ужаса, была ему совершенно не нужна. «Ничтожество, — подумал он, без труда проникая в ее ментальное пространство. — Даже сломаться толком не может. Просто… гаснет. Скучно». Он ожидал увидеть ту же серую, безликую комнату из ее детских снов, где она механически чиркала карандашом. И поначалу так оно и было. Маленькая, почти прозрачная фигурка девочки сидела на полу, ее движения были вялыми, отсутствующими. Она его не замечала. Не реагировала. Просто существовала, как пылинка в луче угасающего света. «И ради этого я устроил весь этот балаган? — его мысленный голос был полон яда. — Чтобы эта кукла продолжала свой тихий распад? Нет. Так не пойдет». Он решил не проявлять себя голосом или формой. Вместо этого он просто… надавил. Слегка. Своей волей, своей проклятой энергией, едва заметно коснувшись хрупкой структуры ее сонного мира. Он хотел посмотреть, есть ли там хоть какая-то реакция, хоть какой-то инстинкт. И реакция была. Но не та, которую он ожидал. Комната вокруг девочки вдруг дрогнула, пошла рябью, как отражение в воде, в которую бросили камень. Стены начали оплывать, теряя очертания, цвета смешиваться в грязные, неразборчивые пятна. Но девочка не испугалась, не закричала. Она просто встала. В ее пустых глазах не было страха, только какая-то тупая, механическая покорность изменившимся обстоятельствам. Она подошла к стене, которая теперь напоминала дрожащее марево, и там, словно проступая из ниоткуда, появилась грубая деревянная дверь. Девочка, не колеблясь, открыла ее и шагнула в клубящуюся за ней тьму. «Убегает, значит, — с холодной усмешкой отметил Сукуна, следуя за ней. — Инстинкт еще работает.» Тьма расступилась, и он оказался на… детской площадке. Старой, заброшенной, такой, какие часто встречаются в вымерших городках. Ржавые качели жалобно скрипели на ветру, хотя никакого ветра здесь, в ее сне, не было. Песочница с остатками грязного, слежавшегося песка. Облезлая деревянная горка с трещинами. И посреди всего этого убожества – та самая маленькая девочка. Она сидела на одной из качелей, обхватив руками цепи, и медленно раскачивалась взад-вперед, глядя в пустоту. Она снова его не замечала. «Какая предсказуемая сентиментальность, — с презрением подумал Сукуна, оглядывая эту унылую картину. — Убежище в образах беззаботного детства. Как банально. И как бесполезно». Он подошел ближе. Качели скрипели, девочка раскачивалась. Никакой реакции. Он снова чуть надавил своей волей. И снова мир вокруг нее начал меняться. Качели и горка растворились, как будто их никогда и не было. Ржавчина и облезлая краска уступили место… слепящей белизне. Абсолютная, бесконечная пустота, без верха, без низа, без стен. Здесь не было ничего, кроме этой белизны и маленькой фигурки девочки, застывшей посреди нее. «А вот это уже интереснее, — подумал Сукуна. — Решила спрятаться в ничто? В небытии? Смелый ход для такого ничтожества». Он ожидал, что она испугается этой пустоты, этой бесконечности. Но девочка сделала то, чего он никак не мог предвидеть. Она подняла свои маленькие ручки и начала… рисовать. Прямо в воздухе. Ее пальчики выводили тонкие, светящиеся линии, которые тут же обретали цвет, форму. Сначала появились цветы – яркие, почти нереально красивые полевые цветы, точно такие же, как те, что он когда-то видел… давно. Потом возникло солнце – большое, теплое, золотое. А затем… затем начали появляться лица. Улыбающиеся, добрые лица. Мужчина и женщина, обнимающие ее, маленькую, смеющуюся. Другие дети, ее друзья, играющие с ней на зеленой траве под этим нарисованным солнцем. Она создавала вокруг себя мир абсолютного, незамутненного счастья. Мир, которого у нее, очевидно, никогда не было, или который она так отчаянно хотела вернуть. Сукуна смотрел на это с какой-то странной смесью презрения и… чего-то еще. Это было так наивно, так по-человечески глупо. Создавать эту хрупкую иллюзию перед лицом абсолютной тьмы, которую он собой олицетворял. Но в то же время… в этом была какая-то отчаянная сила. Сила желания. Сила мечты. «Хитрая маленькая лиса, — его губы изогнулись в зловещей усмешке. — Пытаешься убаюкать меня этой своей пасторалью? Заставить поверить, что ты просто невинный ребенок, мечтающий о счастье? И что я должен оставить тебя в покое в этом твоем сахарном раю?» Он знал, что это ловушка. Ловушка ее подсознания, отчаянно пытающегося защититься. Но и он был хитер. Он понял, что его первоначальная тактика – прямое давление или разрушение ее иллюзий – была слишком грубой. Она либо глубже загонит ее в себя, либо окончательно «погасит» тот слабый огонек сознания, который ему был так нужен. Нет, здесь требовался более изящный подход. Если она так цепляется за эти образы, за эту иллюзию тепла и безопасности, то именно их он и использует. «Ты хочешь свой маленький рай, Фенек? — его мысленный голос был лишен всякой эмоции, он просто констатировал факт, который она не могла услышать. — Хорошо. Я позволю тебе его иметь. Ненадолго». Он не стал разрушать ее нарисованный мир. Вместо этого он решил стать его незримым режиссером, добавив в эту пасторальную картинку несколько… необходимых штрихов. Сначала все шло хорошо для нее. Девочка играла на нарисованной траве, ее смех был почти настоящим. Иллюзорные родители обнимали ее, воображаемые друзья водили с ней хороводы. На мгновение Сукуна даже ощутил укол чего-то похожего на… скуку от этой приторной идиллии. А затем он начал свою игру. Солнце, такое яркое и теплое, вдруг подернулось дымкой, его лучи стали холодными, тревожными. На безупречно голубом небе появились первые темные, рваные тучи. Девочка подняла голову, ее улыбка дрогнула. Улыбки на лицах ее нарисованных родителей тоже начали меняться. Они все еще улыбались, но теперь в их улыбках сквозила какая-то непонятная боль, страх. Их глаза, до этого полные любви, теперь смотрели на нее с мольбой и ужасом. «Мама? Папа? Что с вами?» — мысленно прошептала девочка, ее детский голос дрожал. Они не отвечали. Лишь их улыбки становились все более вымученными, а в глазах застывали слезы. Затем тень упала на ее играющих друзей. Их смех оборвался. Один из них вдруг споткнулся и упал, его нарисованное тельце начало тускнеть, растворяться, как будто его стирали невидимым ластиком. Девочка в ужасе закричала и бросилась к нему, но он исчез, оставив после себя лишь пустое место на траве. Потом еще один. И еще. Ее идеальный мир начал рушиться у нее на глазах, но не от ее воли, а от какой-то внешней, злой силы. — Нет! Перестань! Кто это делает?! — она кричала в пустоту, ее голос был полон отчаяния и бессилия. Она пыталась «перерисовать» исчезающих друзей, вернуть им краски, но ничего не получалось. Ее мир больше не подчинялся ей. Сукуна наблюдал за ее паникой с холодным удовлетворением. Да. Вот это уже лучше. Апатия исчезла. Появился страх, отчаяние, желание действовать, спасать. Пусть даже спасать иллюзии. Ее нарисованные родители теперь стояли на коленях, протягивая к ней руки, их лица были искажены ужасом. Какая-то темная, бесформенная тень начала медленно поглощать их, стирая их краски, превращая в серый пепел. — Спаси нас, доченька! Помоги! — их голоса звучали слабо, затихая. Девочка рыдала, колотила маленькими кулачками по этой невидимой угрозе, но все было бесполезно. Ее мир рушился, ее иллюзорные близкие исчезали. И вот тогда, когда она была на пике отчаяния, когда ее последняя надежда на счастье, пусть и вымышленное, была растоптана, Сукуна снова коснулся ее сознания своим мысленным голосом. На этот раз в нем не было ни насмешки, ни угрозы. Только холодная, почти деловая констатация. «Все еще мечешься, Фенек? Предсказуемая глупость. Это иллюзия твоего жалкого разума; их здесь нет, а твои силы – пыль. Хочешь кого-то спасти? Если осталась хоть капля воли, убирайся в свою убогую реальность. Только там у тебя будет шанс бороться, хоть и ничтожный. Не то что в этом жалком театре теней. А здесь ты просто беспомощная кукла, наблюдающая крах своего карточного домика. Наслаждайся своей беспомощностью, Фенек. Большего ты тут не стоишь». Он не приказывал ей просыпаться. Он просто показал ей абсолютную тщетность ее пребывания в этом иллюзорном мире и подкинул ей ложную, но такую соблазнительную идею о том, что в «реальности» она сможет на что-то повлиять. Он почувствовал, как ее сознание затрепетало. Борьба. Ответственность за других (пусть и вымышленных). Это были сильные триггеры. Ее желание спрятаться столкнулось с инстинктивным желанием защитить, спасти. И второе, как он и рассчитывал, начало перевешивать. Белое пространство вокруг нее начало меркнуть, искажаться. Образы рушащегося иллюзорного мира сменились более плотной, тяжелой темнотой ее бессознательного состояния… а затем – резким, болезненным возвращением к реальности.