Осколки чужого неба

Время для Мии утратило всякую линейность. Оно схлопнулось в вязкую, серую массу, лишенную привычных маркеров дней и ночей, событий и четких ощущений. Иногда сквозь эту плотную пелену, словно помехи в сломанном приемнике, прорывались обрывки кошмаров – ледяные щупальца, сдавливающие грудь, давящий, низкочастотный гул, от которого вибрировало все внутри, и всепоглощающий, иррациональный ужас. От этих вспышек она иногда почти просыпалась, судорожно хватая ртом воздух, вся в холодном поту, совершенно не понимая, где заканчивается жуткий сон и начинается не менее пугающая реальность ее тела, подключенного к аппаратам. Затем сознание снова милосердно (или мучительно?) гасло. Иногда туман в голове на краткие, драгоценные мгновения рассеивался. Она смутно различала склоненные над ней расплывчатые силуэты – один чаще всего пах сигаретами и антисептиком (Сёко?), другой – чем-то неуловимо знакомым и тревожным (Акико?). Чувствовала прикосновения к руке, легкие уколы, давление манжеты тонометра. Голоса доносились как будто издалека, из-за толстой ватной стены. Но сил удержаться на поверхности не было, и она снова проваливалась в тягучее небытие, где не было боли, но и жизни тоже. Она не знала, сколько это продолжалось – дни, недели? Вечность? Ее тело, ставшее чужим и непослушным, существовало отдельно, объект медицинских манипуляций, в то время как ее разум блуждал в тусклых лабиринтах страха, апатии и странных, почти стертых видений. Они вспыхивали и гасли, как далекие, холодные звезды на черном бархате ее внутреннего космоса. Среди них, с настойчивостью заевшей пластинки, повторялся один и тот же фрагмент: залитая ярким, почти ослепительным солнцем площадь древнего, незнакомого города, смеющаяся светловолосая девушка в простом платье и рядом с ней – могучий, широкоплечий воин с глазами, полными такой глубокой, неизбывной печали, что сердце Мии необъяснимо сжималось. Этот сон, или видение, был единственным, что не несло в себе прямого, липкого ужаса, а лишь какую-то светлую, пронзительную и совершенно непонятную тоску. И вот однажды, сквозь привычную серую, удушающую дымку, начал пробиваться более настойчивый, более реальный свет. Он не был ярким, скорее настойчиво-мягким. Тяжесть, сковывавшая ее тело, словно бетонная плита, стала чуть менее абсолютной, появились едва заметные трещинки. Мия с огромным, почти нечеловеческим усилием, которое показалось ей титаническим, заставила себя попытаться разлепить веки. Они были словно склеены, тяжелые, как свинец. Мир медленно, очень медленно, рывками, начал проступать из размытого марева. Сначала просто пятна света и тени. Потом контуры. Белый потолок. Размытый. Она моргнула, еще раз. Зрение нехотя сфокусировалось. Тихий, назойливый, ритмичный писк медицинской аппаратуры справа от уха – раньше он был просто частью фонового шума, теперь же он отдавался в голове легкой, раздражающей пульсацией. Въедливый, стерильный запах антисептиков, такой привычный за последнее время, что уже почти не замечался, но теперь он ощущался острее, царапая пересохшее горло. Она была в той же палате лазарета Техникума. Но что-то было неуловимо иначе. Свет из окна, падающий на стену напротив, был другим – более теплым, золотистым, не таким резким, как она помнила. И сама она… она чувствовала себя невероятно, сокрушительно слабой, каждый мускул ныл тупой, изматывающей болью от долгой неподвижности. Но при этом… она была пустой. Словно из нее вынули не просто что-то важное, а саму сердцевину, оставив лишь тонкую, хрупкую оболочку. На стуле рядом с ее койкой сидела Акико. Она не дремала, а что-то сосредоточенно читала в планшете, время от времени бросая быстрые, почти автоматические взгляды на мониторы аппаратуры. Услышав едва заметный шорох – Мия лишь чуть повернула голову на подушке, и это движение отозвалось вспышкой головокружения – Акико резко подняла взгляд. Увидев, что Мия смотрит на нее осмысленным, хотя и очень усталым, затуманенным взглядом, девушка замерла на мгновение, а затем вскочила так резко, что стул чуть не упал. Ее глаза широко раскрылись от смеси удивления, облегчения и чего-то похожего на испуг. — С-Симмонс! — ее голос дрогнул. — Вы… вы действительно… очнулись! О, Ками-сама, я… я сейчас же позову Иэйри-сенсея! Пожалуйста, не двигайтесь! Ради всего святого, лежите спокойно! Акико, спотыкаясь от волнения, выбежала из палаты, оставив Мию одну с этим новым, странным, оглушающим ощущением пробуждения. Она попыталась сглотнуть – во рту было сухо, как в пустыне, язык казался распухшим и неповоротливым. Попыталась вспомнить, что было до… До этой долгой, серой, вязкой пустоты. Память возвращалась мучительно медленно, неохотно, как заржавевший, скрипучий механизм, который нужно было долго раскачивать. Похищение… холодный, сырой подвал… Кандзаки… его безумные глаза… его нож, ледяной и острый… А потом… Годжо-сенсей. Его пронзительные, нечеловечески-голубые глаза, его тихие, безжалостные вопросы, вскрывающие ее душу, как консервную банку. Ее собственный срыв, крик, полный отчаяния и бессилия… И темнота. Да, после этого была только темнота. Очень долгая, очень плотная темнота. Дверь снова открылась, на этот раз почти бесшумно, и в палату стремительно, но без суеты, вошла Сёко Иэйри. Она выглядела как всегда – чуть уставшая, с неизменной сигаретой, зажатой между пальцами (которую она, впрочем, тут же привычно затушила о портативную пепельницу, едва переступив порог), но ее обычно спокойное, почти непроницаемое лицо выражало неподдельное, хоть и сдержанное, изумление и пристальный профессиональный интерес. — Мия? — она подошла к кровати, ее голос был на удивление мягким, лишенным обычной иронии. — Ты меня слышишь? Понимаешь, где ты? Сёко быстро, но аккуратно провела стандартный осмотр: проверила пульс на запястье, посветила фонариком в глаза, наблюдая за реакцией зрачков, попросила Мию сжать ее пальцы. Мия подчинялась почти механически, ее движения были слабыми, замедленными, словно она двигалась под водой. Каждое действие требовало колоссальных усилий. — Голова… как в густом тумане, — наконец тихо произнесла она. Собственный голос показался ей чужим, хриплым и слабым от долгого молчания. Горло саднило. — Пить… Сёко тут же взяла стакан с водой и специальной трубочкой, стоявший наготове, и осторожно помогла ей сделать несколько маленьких глотков. — Сколько… сколько я… спала? Сёко на мгновение замялась, внимательно, оценивающе глядя ей в глаза, словно решая, какую дозу правды ее пациентка способна выдержать. — Ты была не просто во сне, Мия. Твое состояние было… очень нестабильным. Мы поддерживали тебя медикаментозно почти две недели. Сегодня третье июня. Миа ошеломленно, тупо смотрела на Сёко. Две недели. Почти половина месяца. Ее жизни просто исчезла. Стерлась. Превратилась в серую пустоту, обрывки кошмаров и этот странный сон о воине. Две недели, пока Сукуна… пока Годжо… пока ее друзья… Что происходило в это время? Мысль была слишком тяжелой, слишком большой для ее ослабшего сознания. — Две недели… — повторила она, и в ее голосе не было ни удивления, ни ужаса, как она сама от себя ожидала. Только какая-то бездонная, всепоглощающая усталость и это странное, вымораживающее равнодушие. — Да, — подтвердила Сёко, ее взгляд оставался внимательным, профессиональным, но в нем проскальзывало что-то похожее на сочувствие. — У тебя была тяжелейшая реакция на запредельный стресс, практически полный психологический срыв. Нам пришлось применить очень сильные седативные и стабилизирующие препараты, чтобы предотвратить необратимые повреждения твоей психики и дать ей шанс на восстановление. Но ты молодец. Ты выкарабкалась. Как ты себя чувствуешь сейчас? Что-нибудь болит? Кроме общей слабости? Мия медленно покачала головой. Физическая боль в теле почти прошла, растворилась, осталась лишь эта всепроникающая, парализующая слабость. Но гораздо сильнее ощущалась эта внутренняя, звенящая пустота, словно все эмоции, все чувства выгорели дотла, оставив после себя лишь пепел. Даже страх, ее вечный, неотступный спутник, казался каким-то далеким, приглушенным, словно он принадлежал кому-то другому. — Я… ничего, — прошептала она, с трудом фокусируя взгляд на лице Сёко. — Я ничего не чувствую. Это… нормально? Сёко едва заметно нахмурилась, но тут же скрыла это за профессиональной маской. — На данном этапе – да, это одна из возможных реакций. Апатия, эмоциональное онемение. Твой организм и психика потратили колоссальные ресурсы. Но то, что ты в сознании, говоришь и адекватно реагируешь на вопросы – это уже огромный шаг вперед. Сёко Иэйри еще некоторое время наблюдала за Мией, задавая простые вопросы, проверяя ее рефлексы и когнитивные функции. Мия отвечала вяло, односложно, но в целом правильно, если не считать пробелов в ориентации. Ее взгляд был осмысленным, хотя и лишенным каких-либо ярких эмоций. Это было похоже на пробуждение после очень долгой, изнуряющей болезни – истощение было тотальным, но жизнь, слабая и тоненькая, как паутинка, все же теплилась. — Хорошо, Мия, — наконец сказала Сёко, и в ее голосе появилась нотка облегчения. — Для первого раза достаточно. Тебе нужно очень много отдыхать, но теперь уже в более осознанном состоянии. И понемногу, очень медленно, возвращаться к нормальной жизни. Начнем с еды. Нормальной еды, а не этой питательной смеси через капельницу. Акико сейчас принесет тебе легкий бульон и немного рисовой каши. Постарайся поесть хотя бы немного. А потом… — она позволила себе легкую, почти незаметную усмешку, — готовься к нашествию. Твои неугомонные друзья уже полмесяца обрывают мне все телефоны, требуя допустить их к твоей «драгоценной и многострадальной персоне». Я разрешу им зайти ненадолго, по одному, если пообещаешь не перевозбуждаться и не пытаться геройствовать. Договорились? Легкий кивок был ей ответом. Сил на большее просто не было. Первыми, буквально через полчаса после того, как Мия с помощью Акико съела несколько ложек супа (больше она просто не смогла, желудок отказывался принимать пищу), в палату почти гурьбой вошли Нобара, Мегуми и, к ее легкому удивлению, Юджи. Он выглядел уставшим, немного осунувшимся, но уже не таким подавленным и испуганным, каким она его смутно помнила перед тем, как ее сознание окончательно померкло на допросе Годжо. — Мия-чан! — Нобара ринулась к ней, но замерла под строгим взглядом Сёко, которая как раз проверяла капельницу. Она тут же сбавила обороты, но ее глаза горели нетерпеливой смесью радости и беспокойства. — Ну наконец-то! Мы уж начали ставки делать, когда ты соизволишь проснуться! Ты как вообще? Вид, конечно, не фонтан, но хотя бы цела! А это уже что-то! Она с грохотом поставила на тумбочку корзинку с фруктами и коробочку. — Это тебе, для аппетита и настроения! А то смотреть жалко! Мегуми подошел следом, более собранный, но его поджатые губы и внимательный взгляд выдавали глубокое напряжение. Он молча поставил рядом термос. — Бульон, — коротко пояснил он, его голос был ровным, но не скрывал беспокойства. — От Цумики. Она настояла. Сказала, это поможет тебе быстрее восстановиться. Мы все… были очень обеспокоены. Юджи, подойдя последним, буквально излучал облегчение, хотя тень вины все еще лежала на его лице. — Миа-сан! Я так рад, что ты очнулась! — искренне выпалил он. — Эти две недели были сущим адом! Сначала ты пропала, потом Годжо-сенсей нашел тебя… Мы чуть с ума не сошли от неизвестности! Миа обвела их взглядом. Ее сознание все еще было затуманено, но слова друзей доносились отчетливо. Она вспомнила допрос, свой страх, отчаянные попытки что-то объяснить… Неужели все это теперь не имеет значения? — Спасибо, — прошелестел ее голос, слабый и хриплый. — Я… рада вас видеть. Это была лишь тень правды. Радости она не чувствовала – только безмерную усталость и сосущую пустоту. Но она знала, что должна была это сказать. — Еще бы! — хмыкнула Нобара, но тут же ее лицо стало серьезным. Она придвинула стул и наклонилась к Мие. — Ты даже не представляешь, какой тут цирк с конями творился, пока ты тут «отдыхала»! Техникум две недели стоял на ушах! Юджи энергично подтвердил: — Честно, это было что-то! Какие-то постоянные диверсии! Сначала полетела система барьеров вокруг общежитий – представляешь, ночью! Мы с Мегуми как раз патрулировали тот сектор. Еле успели помочь младшим эвакуироваться, пока техники чинили. Это был такой хаос! Кто-то будто знал все уязвимые точки. Нобара подхватила, активно жестикулируя: — А потом склад с учебными проклятыми орудиями! Его пытались поджечь! Я там чуть не поседела, когда нас с группой бросили на оцепление! Пламя, дым, паника! Мы сдерживали мелких проклятий, которые от этого всего почему-то активизировались, пока старшие разбирались с основной угрозой. Это было похоже на скоординированную атаку, но такую… хитрую! Мегуми, дождавшись паузы, добавил своим аналитическим тоном: — Странно то, что не было прямых массовых атак на людей. Целью как будто была инфраструктура, логистика, создание паники и отвлечение сил. Исполнитель действовал невероятно точно и быстро, почти не оставляя следов. Было несколько столкновений с патрулями, но он или они всегда уходили, нанеся урон объектам. Мы с Юджи пару раз попадали под такие «отвлекающие маневры» – это было больше похоже на проверку нашей реакции, чем на попытку уничтожить. — Но самое невероятное, Мия-чан, – Нобара понизила голос, – все это прекратилось. Вот так просто. Вчера. Как будто кто-то невидимый выключил рубильник. Две недели диверсий, почти каждый день что-то случалось – и вдруг полная тишина. Годжо-сенсей, конечно, рвет и мечет, пытаясь понять, что это было, но у него, кажется, сейчас просто нет времени даже толком задуматься над всеми странностями, он разгребает последствия. Мия слушала, и от каждого слова друзей по ее телу пробегал холодок, несмотря на окутывающую апатию. Атаки прекратились вчера… перед ее пробуждением. Сукуна. Он. Ее показания на допросе… они просто утонули, растворились в этом хаосе, который он устроил. Сукуна показал, на что способен, даже не появляясь открыто. И теперь он затих. Почему? «Он не просто отвлек внимание,» — с леденящим душу пониманием подумала Мия. — «Он показал свою силу. И заставил всех забыть о подозрениях к Юджи, создав проблему гораздо большего масштаба. А теперь он ждет». Мегуми, который не сводил с нее внимательного взгляда, тихо произнес, когда Нобара и Юджи немного выдохлись: — Все это очень странно. Столько разных инцидентов, но в них прослеживается определенный почерк. Точность, знание объектов, тактика… У меня складывается ощущение, что за всем этим стоит кто-то один. Один очень сильный и умный противник, который дергал за все ниточки. Слишком скоординировано для группы, слишком избирательно для обычных проклятий. Слова Мегуми эхом отозвались в мыслях Мии, подтверждая ее собственные догадки о Сукуне. — Тебе действительно лучше? — снова спросил Мегуми, видя, как она еще больше побледнела. — Ты выглядишь… очень плохо. — Все… в порядке, — прошептала она. Голова шла кругом от слабости и этих мыслей. — Просто… устала. И… пустота. «Пустота» – это слово все еще было единственным, что точно описывало ее состояние. Нобара, Мегуми и Юджи пробыли недолго. Сёко строго-настрого запретила утомлять ее. Пообещав зайти завтра, они вышли, оставив Мию наедине с этой пугающей новой информацией и ее собственными страхами. Мия безучастно смотрела в окно, где солнце уже почти скрылось за горизонтом, оставив на небе лишь акварельные разводы розового и фиолетового. Ее мысли были вязкими, ленивыми, не задерживаясь надолго ни на чем конкретном. Пустота внутри нее была почти комфортной в своем безразличии. Тихий стук в дверь заставил ее медленно повернуть голову. На пороге стояли Маки, Панда и Инумаки. За ними немного смущенно топтался Дзюнпэй, а чуть поодаль виднелась фигура Юты Оккоцу. — Можно? — Маки вошла первой, ее взгляд был, как всегда, прямым и оценивающим, но сегодня в нем было меньше обычной резкости, больше сосредоточенной усталости. Она окинула Мию быстрым взглядом. — Слышали, очнулась. Решили заглянуть. Выглядишь отвратительно, но дышишь – уже достижение. — Мия-чан! Привет! — Панда подошел ближе, его большие добрые глаза выражали искреннее участие, хотя и он выглядел измотанным. Он нес небольшую, но увесистую плетеную корзинку. — Как ты себя чувствуешь? Мы тут все на нервах были! Эти недели выдались… огонь просто! Маки фыркнула, скрестив руки на груди: — «Огонь» – это ты мягко сказал. Какой-то невидимый урод устроил нам всем «веселую» жизнь. Ты удачно все проспала. Мы тут несколько раз чуть не отправились к праотцам, прикрывая тылы и пытаясь понять, откуда летят «подарки». Я лично гонялась за тенями по всему Техникуму, это было больше похоже на игру в кошки-мышки с очень опасным противником. Панда закивал, ставя корзинку на стол: — Это точно! Но главная новость, кроме твоего пробуждения, – этот кошмар внезапно прекратился! Вчера все затихло. Словно и не было этих двух недель ада. Очень странно, и никто пока не может понять, почему. Все начальство бегает с выпученными глазами. Мы тут подумали… тебе, наверное, больничная еда уже поперек горла. Сёко-сан, конечно, профи, но… — он заговорщицки подмигнул, — я тут раздобыл кое-что повкуснее и пополезнее. Энергетические батончики для магов – сам знаешь, вещь! И травяной сбор от Яги-сенсея, для душевного равновесия. Вкус, конечно, на любителя, но эффект должен быть что надо! Инумаки подошел к тумбочке и положил несколько небольших, гладких камней-амулетов, искусно расписанных защитными символами. Он указал на них, потом на Мию, и произнес: — Суджико. Тарако. Комбу. (Защита. Неизвестность/Загадка. Спокойствие/Затишье.) Маки пояснила, заметив растерянность на лице Мии: — Обереги. Инумаки сам их подготовил. Говорит, для защиты и чтобы разум был спокоен. Он имеет в виду, что хоть атаки и прекратились, причина этого – полная загадка, так что расслабляться рано. Лишняя защита не повредит. Дзюнпэй, мявшийся у двери, наконец, решился подойти. В руках у него был пакетик со сладостями и небольшой плеер с наушниками. — Э-это… вам, Мия-сан, — пробормотал он, заливаясь краской. — Я подумал… музыка помогает отвлечься. Когда все эти… диверсии происходили, было очень страшно, даже тем, кто не участвовал в боях. Постоянные сирены, эвакуации… Я записал несколько спокойных мелодий… Может, вам станет немного легче. — Спасибо, Дзюнпэй-кун, — Миа взяла плеер. Ее голос был тихим и монотонным, но в ее глазах на мгновение промелькнула слабая тень тепла. Этот простой, искренний жест немного тронул ее. Юта Оккоцу подошел последним. Его взгляд был полон сочувствия, но в нем также читалась глубокая серьезность и нескрываемая усталость. — Рад, что ты идешь на поправку, Мия-сан, — мягко сказал он. — Сёко-сан сообщила, что кризис миновал. То, что здесь происходило… это была очень серьезная и непонятная угроза. То, что все прекратилось так внезапно, вызывает еще больше вопросов, чем сами атаки. Но сейчас главное – твое восстановление. Если что-нибудь понадобится – любая помощь – дай знать. Рика тоже очень переживала и передает тебе привет. Желает скорейшего выздоровления. При упоминании Рики, Мия почувствовала знакомый холодок, но слова Юты были искренними. — Спасибо, Юта-семпай. Старшекурсники тоже пробыли недолго. Они видели, что Мия очень слаба и не расположена к долгим беседам. Маки, перед уходом, задержалась. — Держись, Симмонс, — коротко бросила она, но в ее голосе слышалось нечто похожее на уважение. — И постарайся впредь не оказываться в эпицентре таких заварушек. Хотя, с нашей работой, это почти невозможно. Главное – выживай.

***

Наконец, Сёко сказала, что ее можно выписывать из лазарета. — Физически ты почти в порядке, — сообщила она во время утреннего осмотра, внимательно изучая зажившие швы на плече Мии. — Рубец, конечно, останется, но это мелочи. Главное, что внутренние повреждения зажили, и анализы в норме. Но вот с головой… — она сделала паузу, ее взгляд стал серьезнее. — Тебе нужен покой, Мия. Максимально возможный в наших реалиях. И никаких стрессов. Я понимаю, что в Техникуме это почти утопия, но постарайся. Если почувствуешь себя хуже, или если кошмары и тревожность вернутся с новой силой – сразу ко мне, не тяни. Ты можешь продолжать пить антидепрессанты, но не злоупотребляй ими. Лучше попробуй больше отдыхать, читать что-нибудь легкое, слушать музыку, которую тебе принес Дзюнпэй.

***

Возвращение в свою комнату в общежитии было странным и немного пугающим. Все было на своих местах, таким же, как и практически месяц назад, до того, как ее жизнь снова перевернулась с ног на голову. Но теперь это место казалось ей чужим, холодным, безжизненным. Словно она сама стала призраком, вернувшимся в покинутый дом. В комнате витал не просто едва уловимый запах пыли и запустения, но и какой-то новый, тонкий оттенок – не то лекарств, не то въевшейся тревоги, который, казалось, пропитал сами стены за те две недели ада, что бушевали снаружи, пока она была в лазарете. Кто-то из друзей, видимо, позаботился о минимальном порядке, но даже их забота не могла стереть это ощущение. Она машинально разобрала немногочисленные вещи, которые принесли ей из лазарета, поставила камни-обереги от Инумаки на прикроватную тумбочку, рядом с плеером от Дзюнпэя. Каждый предмет казался якорем, удерживающим ее от окончательного растворения в этом новом, надломленном мире. Корзинка с энергетическими батончиками от Панды сиротливо стояла на столе – и даже их яркие обертки выглядели блекло. Мия подошла к окну. За ним все еще пыталась кипеть жизнь Техникума, но это была уже не та беззаботная активность, что прежде. Смех студентов, доносившийся с тренировочной площадки, звучал реже и как-то приглушеннее, чем она помнила, иногда срываясь на нервные, форсированные нотки. Звуки ударов по манекенам были то яростными, отчаянными, словно вымещали затаенную боль, то, наоборот, площадка пустовала дольше обычного, зияя тишиной. Вдалеке, среди привычных голосов преподавателей, теперь часто слышался монотонный стук молотков и визг пил – где-то явно шли спешные ремонтные работы, латая шрамы, оставленные на зданиях Техникума. Даже воздух, казалось, нес на себе отпечаток недавнего напряжения, привкус гари и пыли от разрушений, который не успел до конца смыть недавний дождь или развеять ветер. Все это было где-то там, за невидимой стеной, отделявшей ее от этого мира, который, как и она, пытался прийти в себя. А она была здесь. Одна. В своей тишине, в своей пустоте, которая уже не была такой абсолютной, как в первые дни, но все еще цепко держала ее. Мия не знала, сколько так просидела, погруженная в свои вязкие, неоформленные мысли, когда тихий, но настойчивый стук в дверь заставил ее вздрогнуть всем телом. Сердце тревожно екнуло. Она не ответила, надеясь, что это кто-то из друзей, и они, не дождавшись ответа, уйдут – возможно, сейчас им было не до нее, у каждого хватало своих переживаний. Но стук повторился. А затем дверь медленно открылась. Мия инстинктивно напряглась. Годжо, вошедший в комнату, неуловимо отличался от себя прежнего, от того безжалостного следователя. Его неизменная повязка скрывала глаза, но вся его аура, обычно вибрирующая расслабленной силой или пугающей мощью, сегодня была иной. В ней не было показной легкости, скорее… глубоко скрытая, почти осязаемая тяжесть, словно сам воздух вокруг него сгустился от невысказанной боли и ответственности. Он неспешно вошел, плотно прикрыв за собой дверь, и на мгновение замер, словно прислушиваясь к тишине комнаты или к собственным мыслям. — Привет, Мия-чан, — его голос прозвучал на удивление тихо, бархатно, но без привычных игривых модуляций. Легкая улыбка коснулась его губ, но не достигла той глубины, где обычно рождалась его беззаботность. — Заскочил буквально на десять минут. С возвращением в строй. Он подошел ближе, в руках у него была небольшая, но нарядно упакованная коробочка. — Ты уже в своей комнате, это хорошо. — Он поставил коробочку на тумбочку, его движения были плавными, но лишенными прежней бравурной стремительности. — Это тебе. Всякие вкусняшки. Сёко, конечно, будет ворчать, но тебе нужно восстанавливать силы. И настроение. Мия молча смотрела на него. Страх все еще присутствовал, но к нему примешивалось острое недоумение и неожиданное, пронзительное сочувствие. Она видела не Сильнейшего мага, а человека, несущего непомерный груз. В его едва заметной сутулости, в том, как на мгновение застыли его пальцы, прежде чем отпустить коробку, чувствовалась бездна пережитого. Годжо на мгновение замолчал, его голова была чуть наклонена, словно он собирался с чем-то очень важным. Затем он шагнул совсем близко, и Мия затаила дыхание. К ее полному изумлению, он очень осторожно, бережно, словно боясь сломать что-то хрупкое, обнял ее за плечи, стараясь не задеть раненое место. Объятие не было коротким; оно длилось ровно столько, чтобы она успела почувствовать не только тепло его тела, но и едва уловимую, глубоко скрытую дрожь, прошедшую по его спине, и ту колоссальную, давящую тяжесть, которая, казалось, исходила от самой его души. Это было объятие не только утешения, но и молчаливого, отчаянного признания. — Прости меня, Мия, — его голос, прошелестевший у самого ее уха, был глухим, серьезным, без малейшей тени игры. Каждое слово было наполнено неподдельной, выстраданной тяжестью. — Я тогда… я чудовищно перегнул палку. Я не имел права так на тебя давить. Особенно после всего, через что ты прошла. Мои методы… они были недопустимы. — Он на мгновение замолчал, словно ему было трудно продолжать. — Мне нет оправдания. Я искренне сожалею. Осознаю, что был неправ. Он медленно отстранился, но его руки еще на мгновение задержались на ее плечах. Он смотрел куда-то сквозь нее, и Мие показалось, что за его повязкой на краткий миг отразились отсветы недавних битв, призраки павших – магов и простых людей, – за жизни которых он чувствовал свою вину. Невыносимая скорбь, которую он не позволял себе выплеснуть, сквозила в каждой линии его фигуры. Мия была ошеломлена этой внезапной, почти интимной искренностью. Годжо Сатору. Извиняется. Так… беззащитно. Это было настолько неожиданно, что прежний страх почти испарился, уступив место сложному вихрю эмоций. — Я… — начала она, но голос все еще был слишком слаб. — Тш-ш-ш, — он мягко прервал ее, его пальцы легко коснулись ее руки. Улыбка, которую он попытался изобразить, была вымученной, но теплой. — Ничего не говори. Главное – ты поправляешься. Это сейчас самое важное. — Он сделал едва заметный вдох, словно собирая остатки сил. — Мне нужно бежать. Дел… слишком много. И не все из них приятные. Но мы обязательно поговорим позже. Когда все немного… уляжется. И когда ты будешь готова. Хорошо? Мия медленно кивнула, все еще не в силах до конца осознать эту его метаморфозу. — Вот и отлично, — Годжо коротко кивнул, и его плечи, казалось, еще чуть опустились под невидимой ношей. — Отдыхай, Мия-чан. И обязательно попробуй сладости. Говорят, сладкое помогает справиться даже с самыми горькими воспоминаниями. С этими словами он, без лишних движений, словно растворился в тенях у двери так же быстро и бесшумно, как и появился, оставив Мию в глубоком смятении. Его визит был мимолетным, всего несколько минут, но он оставил после себя оглушительное эхо – смесь удивления, робкого облегчения и пронзительной тревоги за него самого. Лед внутри нее, казалось, действительно дал первую трещину. Возможно… возможно, еще не все было потеряно… может быть, у нее еще был шанс. Шанс на что? Она пока не знала. Но это было лучше, чем та всепоглощающая пустота, в которой она пребывала так долго.