Осколки чужого неба

Рёмен Сукуна пребывал в состоянии мрачного удовлетворения, смешанного с легкой досадой. Ночь с девчонкой Мией, которую он провел после ее «пробуждения» от апатии, оказалась… специфической. Она была слаба, ее тело все еще носило следы недавних побоев. Это накладывало определенные ограничения. «Хрупкая игрушка, — с ленивым презрением подумал он, восседая на своем костяном троне в домене Итадори. — Чуть сильнее нажмешь – и рассыплется. Пришлось повозиться, чтобы растянуть удовольствие на всю ночь и не дать ей отключиться раньше времени». Да, он хотел ее. Просто и грубо. Увидеть ее страх, почувствовать ее трепет, насладиться ее покорностью. Но ее физическое состояние было плачевным. Слишком много рвения – и она бы просто не выдержала, «сломалась» бы окончательно, превратившись в тот самый «живой труп», который его совершенно не интересовал. А тупо трахать бесчувственное тело, не способное даже на интересный писк – это ниже достоинства Короля Проклятий. Поэтому он действовал иначе, чем обычно. Сдержаннее. Его движения были медленными, почти расчетливыми, его прикосновения – лишенными той яростной жестокости, которую он проявлял раньше. Он молчал, наблюдая за ней, за тем, как ее тело реагирует, как страх смешивается с чем-то еще в ее расширенных зрачках. Он не стремился причинить ей максимальную боль. Его целью было максимальное его собственное удовлетворение, растянутое во времени, и поддержание ее в сознании, на грани, чтобы она ощущала каждое его движение, каждое его прикосновение. Он хотел ее реакции, ее эмоций, даже если это были лишь отголоски того, на что она была способна раньше. «Пришлось почти нянчиться с ней, чтобы не сдохла раньше времени», — криво усмехнулся он. Эта вынужденная «осторожность» его даже немного забавляла. Он, Рёмен Сукуна, умеряет свой пыл ради какой-то смертной девчонки. Абсурд. Но результат… результат был приемлемым. Она выдержала. И он получил то, что хотел. Почти. Потому что эта ее странная отрешенность, это отсутствие слез, эта почти полная эмоциональная пустота, несмотря на физиологические реакции ее тела, все же оставляли какой-то неприятный осадок. Словно он имел дело с очень искусной, но все же куклой. «Нужно будет ее еще «доработать», — подумал он. — Вернуть ей способность чувствовать острее. Страх. Боль. Отчаяние. Все то, что делает людей такими занимательными игрушками». Его размышления о дальнейших «педагогических» методах для Мии были прерваны внезапным, но безошибочно узнаваемым ощущением. Древняя, очень специфическая проклятая энергия, концентрирующаяся в одном месте. Ритуальный костер. Такой, какие не зажигали уже многие сотни лет. Зов, направленный не просто к сильному духу, а к чему-то гораздо более древнему и могущественному. К нему. Ленивое любопытство, как искра в давно остывшем пепле, на мгновение вспыхнуло в его сознании. Кто осмелился? И чего они хотят от Короля Проклятий? Это было куда интереснее, чем планировать следующую «ночь воспитания» для его сломанной игрушки. Проекция его сознания, невидимая и неосязаемая, без труда покинула спящего Итадори и устремилась к источнику зова. Скорость была не важна – он знал, что его будут ждать. Место оказалось глухим ущельем в предгорьях, скрытым от посторонних глаз. В центре поляны действительно пылал костер, его пламя имело странный, зеленовато-лиловый оттенок и извивалось в противоестественном танце. Вокруг были начертаны полустертые символы, от которых веяло такой древностью, что даже Сукуна ощутил мимолетный интерес. У костра, спиной к нему, стояла невысокая фигура, окутанная в лохмотья, напоминающие древесную кору. Существо медленно раскачивалось, тягуче бормоча слова на древнем, почти мертвом наречии Ямато, которое даже самые ветхие из проклятий давно предали забвению. Голос его, тонкий и дребезжащий, казалось, царапал саму тишину ущелья. «О-о-о, Шукумэй но О-ката… Кого дыхание – араши, Кого взор – энган… Услышьте же ничтожную мольбу слуги Вашего из праха веков минувших, о-о-о…» За его спиной, бесшумно, как сама смерть, возникла четырехрукая фигура Сукуны. Алые глаза, четыре зловещих огня, пронзили мрак ущелья леденящим обещанием абсолютной мощи. Он не счел нужным скрывать свое явление; само его присутствие искажало реальность вокруг, заставляя тени корчиться и воздух потрескивать от чудовищного давления проклятой энергии. — Звал, прах ничтожный? — голос Сукуны, низкий, рокочущий, словно камнепад в преисподней, разрезал завывания духа. Пламя ритуального костра перед существом дико метнулось, съежилось, почти погаснув от этого звука. Ёкай – ибо кто еще это мог быть, древний, выцветший дух земли или леса – обернулся с такой медлительностью, будто каждый его сустав был изъеден веками. Его «лицо», скрытое в сумраке капюшона из прелых листьев и мха, обозначилось лишь двумя тускло тлеющими угольками глаз. Удивления не было, но первобытный, всепоглощающий ужас сквозил в каждом его заторможенном движении, в том, как он инстинктивно съежился. Он не просто ожидал, он чувствовал приближение конца. — Приветствую Ваше Ужасающее Величество, о Неизмеримый… — голос ёкая был скрипучим шелестом тысячелетней листвы, полным рабского, почти животного ужаса. Он рухнул на колени, склонив голову так низко, что почти коснулся лбом земли. — Моя… моя ничтожная дерзость призвать Вас, о Величайший, имеет причину… причину, что может коснуться струн… э-э… Вашей древнейшей памяти, о Повелитель Всего Сущего… Губы Сукуны скривились в подобии усмешки, обнажив ряд острых зубов. «Струн моей памяти». Какая изысканная чушь от существа, чей век – пылинка на ветру по сравнению с его. — У тебя три вдоха, грязь, чтобы заинтересовать меня, прежде чем я сотру тебя в пятно на этой скале за беспокойство, — его тон был воплощением ледяного безразличия. Вечность он на это тратить не собирался. Ёкай вздрогнул всем своим хрупким телом. — Весть моя… она касается той, чья душа была для Вас, о Гроза Небес, некогда… дороже всех сокровищ мира, — выпалил он, задыхаясь. — Той, чье имя было… Касуми. При этом имени на долю секунды непроницаемая маска Сукуны дала трещину. Не потому, что его захлестнули сентиментальные воспоминания – он давно выжег их каленым железом презрения и ярости. А потому, что это было… нелепо. Неожиданно до абсурда. И крайне, крайне некстати, учитывая его недавние мысли о той девчонке, Мие, и его собственное, почти стертое из памяти человеческое имя, которое так грубо выдернуло его из дремы несколько дней назад. Мир вокруг словно замер, воздух загустел. Сукуна молча буравил взглядом коленопреклоненную тварь. Имя «Касуми», произнесенное этим древним, дрожащим голосом, повисло в неподвижном воздухе ущелья, как заряженная до предела проклятая ловушка. Он ожидал чего угодно – мольбы о защите, глупой просьбы о силе, каких-нибудь территориальных споров между этими лесными недоразумениями. Но не этого. Не имени, которое он сам запретил себе вспоминать, имени, ставшего синонимом его величайшей ошибки и величайшей ярости. — Любопытно, — наконец протянул он, и голос его стал обманчиво-тихим, почти мурлыкающим, но от этого лишь более зловещим. Алые глаза сузились, превратившись в две раскаленные щели, обещающие невыразимые муки. — Откуда такое ничтожество, как ты, смеет знать это имя? И с чего ты взял, презренный, что оно до сих пор имеет для меня хоть какое-то значение, кроме как напоминание о человеческой глупости? Ёкай медленно, с видимым усилием, поднял голову. Его светящиеся точки-глаза не мигая смотрели на Сукуну. В них не было страха – он уже перешел ту грань, за которой страх парализует, теперь там была лишь отчаянная решимость смертника и какая-то древняя, въевшаяся печаль. — Имена Истинные не исчезают без следа, о Двуликий Ужас, — произнес он все тем же архаичным, нараспев, слогом, но теперь в голосе слышался оттенок фатализма. — Они вплетены в саму ткань мироздания, в потоки душ, в эхо древних клятв и пролитой крови. Мой род древний, о Повелитель. Мы помним то, что давно забыто смертными и даже многими из вашего проклятого отродья. Мы слышим шепот земли и беззвучный плач ушедших душ, о Великий. — Довольно этой патетики, дух, — оборвал его Сукуна, его терпение, и без того ничтожное, стремительно иссякало. Четыре его руки чуть заметно напряглись. — Ты явился не для того, чтобы изливать тут свою словесную муть для ничтожеств. Ты сказал – весть. Какая? И почему ты решил, что я не обращу тебя в пепел прямо сейчас за одну лишь наглость произнести это имя в моем присутствии? — Потому что весть моя, о Несущий Гибель, касается не только праха прошлого, но и того, что происходит сейчас. И того, что может произойти в будущем, — ёкай снова низко склонил голову. — Я… я имею честь служить в Залах Ожидания Ёми-но-Куни, там, где хранятся записи о путях душ, о незавершенных делах и о… сделках. Он сделал паузу, явно борясь с ужасом и подбирая слова. — Я… я обнаружил там древний манускрипт, о Великий. Толкование к Вашему договору… с тем демоном Нижних Сфер. Тому, которому Вы отдали свою человечность… в обмен на обещание вернуть душу девы Касуми. Сукуна молчал, но само молчание стало оружием. Атмосфера вокруг него накалилась до предела, камни под ногами ёкая начали мелко дрожать. Демон. Обман. Ярость, холодная и древняя, как сама смерть. Все это он помнил с кристальной четкостью. — Демон солгал Вам, Владыка Разрушения, — тихо, но отчетливо, почти шепотом ужаса, произнес ёкай. — Он не мог вернуть ее душу по своей воле. Чистые души, подобные ее, уходят своим путем, и даже он не был властен над этим Великим Кругом. Она бы возродилась… или ее эхо проявилось бы в мире живых… по законам Перерождения, когда пришел бы срок. Но Вы, в своей человеческой жизни, уже не смогли бы этого застать. Он лишь воспользовался Вашим безмерным отчаянием, чтобы заполучить Вашу силу и Вашу душу, о Могущественный. «Об этом я давно догадался, отребье», — с ледяной яростью подумал Сукуна. События последних недель и его собственные, пропитанные желчью размышления уже привели его к этому неутешительному выводу. Но он не собирался показывать этому лесному пугалу, что тот не открыл ему ничего нового в этой части. — И это все, что ты приполз мне сообщить, пыль под моими ногами? Что меня одурачили тысячу лет назад? Какая, право, ошеломляющая новость! — сарказм в его голосе мог бы заморозить само пламя ада. — Можешь считать своимт«вознаграждением» то, что ты еще дышишь. Исчезни. — Нет, Всемогущий! Это еще не все! — ёкай торопливо, панически вскинул свою тонкую, похожую на ветвь руку. — Самое важное… срок подошел! Цикл завершился! Душа Касуми… или, вернее, ее новое воплощение, ее слабое эхо… оно здесь, в этом мире! Ее душа существует уже почти два десятилетия! И ее эманация… она необычна, о Грозный. Она несет на себе отпечаток иного мира, словно душа ее прошла долгий, неведомый путь, прежде чем вернуться сюда. И она… она удивительным, необъяснимым образом притягивает к себе внимание очень могущественных сил, как пламя свечи привлекает ночных мотыльков. Порой даже тех, кто сам является непроглядной тьмой. Сукуна замер. Не просто замер – он превратился в изваяние чистого, концентрированного ужаса. Иной мир. Девчонка, притягивающая внимание могущественных сил. Возраст – около двух десятилетий. Все это с пугающей, тошнотворной точностью указывало на… Мию. Ту самую девчонку, что свалилась ему на голову из ниоткуда, которую он сам «спас» по необъяснимой, мимолетной прихоти, и которая с тех пор постоянно, как назойливая муха, оказывалась в центре его внимания, вызывая в нем это странное, почти забытое раздражение, смешанное с непонятным, почти болезненным интересом. Неужели?.. Ёкай, почувствовав эту внезапную, удушающую волну неконтролируемой мощи, исходящую от Сукуны, снова рухнул ниц, его фигурка почти расплющилась о землю. — О, Величайший из Двуликих! Я… я лишь смиренный архивариус из Ёми! Я подумал… я дерзнул предположить, что такая новость… она должна быть вознаграждена Вашей безграничной щедростью! — его голос дрожал от смертельного ужаса, но в нем все еще слышались заискивающие, жалкие нотки. — Я… я надеялся на Вашу милость… на крошечное вознаграждение… Может быть, толику Вашей божественной силы? Чтобы… чтобы защитить мой ничтожный лес от других, более злобных духов? Или… или просто позволение жить, о Всевышний? Я ведь принес Вам весть, которая… которая может многое объяснить! О той, кто так неожиданно появилась в Вашей жизни! И кто может быть… Сукуна молчал. Несколько долгих, леденящих душу мгновений он просто смотрел на распластанного перед ним ёкая, и тишина в ущелье стала такой плотной, что, казалось, ее можно было резать ножом. А потом… потом он рассмеялся. Это не был его обычный, холодный или сардонический смех. Это был дикий, безумный, почти звериный хохот, который эхом прокатился по скалам, заставив в ужасе замолчать даже ночных тварей. Ёкай затрясся в конвульсиях, не смея поднять головы, его тельце буквально вдавилось в землю от всепоглощающего ужаса. Этот смех не предвещал ничего, кроме боли и разрушения. Смех оборвался так же внезапно, как и начался, оставив после себя звенящую, мертвую тишину. И в этой тишине Сукуна не произнес больше ни слова. Ему не нужны были слова, чтобы выразить ту чудовищную, всепоглощающую бурю, что сейчас бушевала внутри него. Ярость, чернее самой бездны. Отчаяние, острое как тысяча лезвий. Осознание жесточайшей, дьявольской иронии судьбы, обман, длившийся тысячелетие, – все это сплелось в один тугой, раскаленный узел в его проклятой, бессмертной душе. Его алые глаза вспыхнули с новой, нечеловеческой силой, излучая почти видимую волну чистой, концентрированной проклятой энергии, настолько плотной, что она исказила пространство вокруг. Ёкай, все еще распростертый на земле, издал лишь тихий, булькающий писк, когда эта волна накрыла его. Не было ни криков, ни борьбы. Просто мгновенное, безмолвное, почти небрежное аннигилирование. Существо, принесшее весть, обратилось в горстку черного пепла, который тут же развеял ледяной ночной ветер, не оставив после себя и следа. Ящичек с «подношением», который ёкай так и не успел предложить, рассыпался в труху. Ритуальный костр, лишенный своего заклинателя, вспыхнул в последний раз и тут же погас, оставив поляну в почти полной темноте, освещаемой лишь холодным, безразличным светом далеких звезд. Сукуна стоял посреди этой внезапно опустевшей поляны, его четыре руки были сжаты в кулаки с такой силой, что будь они из плоти, костяшки бы треснули. Он тяжело, прерывисто дышал, хотя его призрачная форма не нуждалась в воздухе. Его молчание было страшнее любых проклятий, любых криков. Ярость, которую он только что обрушил на несчастного ёкая, была лишь крошечной искрой от того всепоглощающего пожара, что бушевал внутри. Убить. Уничтожить. Всех. Каждого. Первая мысль, острая и ясная, как удар молнии – Техникум. Стереть его с лица земли вместе со всеми его жалкими магами, наглыми учениками, вместе с этим шестиглазым шутом Годжо Сатору, который так раздражающе маячил на периферии его существования. Чтобы не осталось и пылинки от этого места, где она… где Миа… где Касуми… посмела существовать. Нет. Слишком мелко. Слишком… просто. Весь этот город. Весь этот проклятый, ничтожный мир, который стал свидетелем его унижения, его обмана, его чудовищной, немыслимой ошибки. Сжечь его дотла. Превратить в огромное, дымящееся кладбище. Чтобы крики агонии миллионов заглушили этот невыносимый, беззвучный крик в его собственной душе. Он уже почти поддался этому импульсу, его проклятая энергия начала вырываться наружу неконтролируемым потоком, заставляя камни вокруг вибрировать и воздух трещать от невыносимого напряжения. Но затем, так же внезапно, как и началась, эта волна первобытного безумия немного отступила. Не исчезла, нет. Она просто ушла вглубь, свернулась, как готовая к прыжку ядовитая змея, сменившись ледяной, почти нечеловеческой, расчетливой решимостью. Уничтожить мир – это всегда успеется. Это слишком легкий выход. Слишком… пресно. Слишком… недостойно той космической насмешки, которой обернулась его судьба. Есть дела поважнее. Есть она. Та, что стала причиной этой бури. Миа. Касуми. Он должен ее увидеть. Немедленно. Сукуна резко развернулся, его призрачная, четырехрукая форма начала таять, растворяясь в ночной тьме, но не исчезая, а устремляясь обратно к Техникуму, к своему спящему, ничего не подозревающему сосуду. Ярость все еще клокотала в нем, как расплавленный металл, но теперь она была направлена. Сконцентрирована. Смертоносна. Ярость Сукуны, достигнув своего апогея в безмолвном, почти ленивом уничтожении ёкая, не исчезла, но словно свернулась внутрь, обратившись в черную дыру в его проклятой сущности. Она втягивала в себя свет, тепло, остатки здравого смысла, если таковой у него когда-либо был, оставляя лишь звенящую пустоту и холод, от которого замерла бы сама смерть. Импульсивное желание обратить в прах этот ничтожный мир – Техникум, города, континенты – все еще тлело где-то на периферии его сознания, как далекий, манящий пожар. Но сейчас оно казалось ему слишком… примитивным. Слишком прямолинейным ответом на ту вселенскую, дьявольскую насмешку, которой обернулась его тысячелетняя история. Миа. Касуми. Касуми. Миа. Эти имена, эти образы, теперь неразрывно, уродливо сплетенные, пульсировали в его сознании, как незаживающая, гниющая рана, которую он сам себе нанес и теперь снова и снова посыпал проклятой солью. Девчонка. Чужестранка. Игрушка, которую он подобрал от скуки, чтобы развеять вечность своего заточения в этом слабом, никчемном сосуде. И она… она оказалась ею. Он, Рёмен Сукуна, Король Проклятий, Легенда Ужаса, Воплощение Абсолютного Разрушения. Тот, чье имя заставляло дрожать от ужаса даже самых могущественных магов и древних духов. Тот, кто считал себя абсолютно свободным от любых уз, от любых слабостей, от любого прошлого. Он… своими собственными руками, на протяжении недель, с изощренной жестокостью терзал ее новое, хрупкое, беззащитное воплощение. Он упивался ее страхом, ее болью, ее унижением. Он методично, с садистским удовольствием ломал ее волю, наслаждаясь каждым ее всхлипом, каждой слезинкой, каждым проблеском надежды, который он тут же безжалостно гасил. Он играл с ней, как кот с полумертвой мышью, предвкушая момент, когда она окончательно, бесповоротно сломается под его гнетом. Осознание этого обрушилось на него не как внезапный удар, а как медленное, неумолимое погружение в ледяную, смрадную бездну безумия. Это была не просто ирония судьбы. Это был какой-то космический, издевательский, садистский фарс, где он сам был и главным актером, и режиссером, и единственным зрителем своей собственной трагедии, повторяющейся снова и снова в еще более уродливых, извращенных формах. Раскаяние? Нет. Это чувство было ему чуждо, оно сгорело без остатка в пламени его трансформации тысячу лет назад, оставив лишь пепел и всепоглощающую жажду разрушения. Но то, что он испытывал сейчас, было, возможно, еще хуже. Это была смесь слепой, всепоглощающей ярости на всё и вся – на демона-обманщика, который посмел сыграть с ним такую шутку, на эту нелепую, издевательскую судьбу, на саму Касуми за то, что она посмела вернуться в таком жалком, неузнаваемом виде, и, самое главное, – на себя. На того Рёмена, который был так слаб и глуп, что позволил себя обмануть. И на того Сукуну, который был так высокомерен и слеп, что не узнал ее, не почувствовал ее сразу, даже когда она была так близко. И одновременно с этой всепоглощающей яростью в нем поднималась какая-то темная, почти триумфальная, хищная собственническая волна. Она вернулась. Пусть так. Пусть в этом жалком, слабом, чужеродном теле. Пусть не помня ничего о нем, о себе, о прошлом. Но это была она. Ее душа. Ее суть. И она снова была здесь, в его досягаемости, в его власти. Как и тогда, в той давно минувшей жизни. «Она не должна была возвращаться, — пронеслась в его голове мысль, острая и холодная, как лезвие ритуального клинка. — Ее история закончилась тысячу лет назад. То, что есть сейчас – это уродливое искажение, это нарушение всех мыслимых и немыслимых законов, это ошибка мироздания. И я… я должен ее исправить». Уничтожить ее? Сейчас, когда он знает? Стереть этот последний, болезненный, кровоточащий осколок его проклятого прошлого, чтобы больше ничего не напоминало, не бередило, не вызывало этих непрошенных, почти человеческих, отвратительных отголосков в его демонической душе? Это было бы самым логичным. Самым… правильным. Самым… безопасным. Для него. Но он не мог. Не сейчас. Не потому, что ему было жаль ее. Жалость – удел слабых, презренных существ. А потому, что ее уничтожение сейчас, после этого чудовищного откровения, было бы… слишком простым. Слишком быстрым. Это было бы бегством от этой новой, ошеломляющей реальности. А Рёмен Сукуна никогда и ни от чего не бежал. Нет. Теперь все менялось. Кардинально. Если она – Касуми, то она принадлежит ему по праву, которое сильнее времени, сильнее смерти, сильнее любых проклятий и любых богов. Принадлежала тогда, в той, другой жизни, когда он еще был человеком по имени Рёмен. Принадлежит и сейчас, когда он – Сукуна, Король Проклятий. И только он, и никто другой, будет решать ее судьбу. Только он. Его взаимодействие с ней больше не могло быть просто садистской игрой со сломленной куклой. Теперь это будет… нечто иное. Гораздо более сложное. Гораздо более… личное. Что он сделает? Он еще не знал наверняка. Возможно, он попытается пробудить в ней воспоминания о Касуми, чтобы посмотреть, что из этого выйдет. Чтобы насладиться ее ужасом, когда она осознает, кем они были друг другу, и в какое чудовище он превратился. Или, наоборот, он будет выжигать из нее каленым железом все, что напоминает о Касуми, пытаясь создать из нее нечто совершенно новое, полностью ему подвластное, его собственное творение. Или… или он просто будет рядом, наблюдая, изучая, препарируя эту новую, чудовищную, издевательскую шутку, которую сыграла с ним судьба, пытаясь найти в ней новый, извращенный смысл своего существования. Мысли метались в его голове, как стая бешеных, голодных волков, разрывая на куски остатки его ледяного, непроницаемого самообладания. Его «сумасшествие», его внутренний, тщательно скрываемый раскол, только что получил новый, мощный, разрушительный импульс. Это был не просто гнев или боль. Это был первозданный Хаос. Холодный, расчетливый, но всепоглощающий Хаос, рожденный из столкновения его древней, похороненной любви, его тысячелетней, всепоглощающей ненависти и его безграничной, демонической силы. Проекция его сознания, его истинной, чудовищной формы, медленно растворилась в ночном воздухе ущелья, оставив после себя лишь звенящую тишину, нарушаемую тихим треском догорающих, остывающих углей ритуального костра, который уже никогда не будет зажжен. Рёмэн Сукуна возвращался в свой домен внутри Итадори. Он дождется вечера. А затем он пойдет к Мие. И их история, начавшаяся так давно, в другой жизни, получит свое новое, страшное, и абсолютно непредсказуемое продолжение. Он сам станет ее режиссером. И главными, страдающими актерами в этой кровавой драме будут они оба, связанные невидимыми, проклятыми нитями любви, ненависти, предательства и неотвратимой, извращенной, жестокой судьбы. Король Проклятий усмехнулся про себя, но в этой беззвучной усмешке уже не было прежней простой, высокомерной забавы. В ней было нечто гораздо большее. Нечто, что могло либо окончательно его уничтожить, стереть в порошок его проклятую сущность, либо вознести на новую, невиданную, головокружительную высоту безумия и абсолютной власти. Да, это будет действительно занимательно. И очень, очень больно. Для них обоих.