Осколки чужого неба

Огни Киото расплывались перед заплаканными глазами Мии, превращаясь в зыбкие, разноцветные пятна. Она брела по незнакомым улицам, инстинктивно выбирая более тёмные и узкие переулки. Каждый шорох заставлял её вздрагивать. Ей казалось, что за ней следят, что холодные глаза Гето – или того, кто скрывался под его личиной – буравят ей спину. А Сукуна… мысль о нём была постоянным, леденящим фоном её ужаса, пульсирующим в висках с каждым ударом сердца. Ноги гудели от усталости, тело ныло после долгого бега и напряжения. Ей нужно было укрытие. Любое. Место, где можно было бы просто запереть дверь, упасть и попытаться собрать осколки своих мыслей. Наконец, на одной из плохо освещённых улиц, зажатая между каким-то складом и закрытой на ночь прачечной, она увидела то, что искала – тускло светящуюся вывеску дешёвого мотеля. «Комнаты Сакура» – название звучало почти издевательски поэтично на фоне обшарпанного фасада и грязных окон. Внутри, в крошечном, пропахшем табачным дымом и дешёвым дезинфицирующим средством холле, за стойкой сидел пожилой, неопрятного вида мужчина с потухшим взглядом. Он окинул Мию равнодушным, чуть подозрительным взглядом. — Комнату на ночь, пожалуйста, — тихо сказала Миа, стараясь, чтобы её голос не дрожал. — Документы, — буркнул он, не отрываясь от просмотра какого-то шоу по маленькому портативному телевизору. Сердце Мии упало. Опять. — У меня… у меня нет с собой документов, — пробормотала она, чувствуя, как к горлу подступает знакомый комок отчаяния. — Я… я потеряла их. Мужчина оторвался от телевизора и смерил её долгим, не предвещающим ничего хорошего взглядом. — Потеряла, значит, — протянул он, и в его голосе не было ни капли сочувствия. — Ну, без документов будет дороже. На тридцать процентов. И только наличные. Политика заведения. Миа судорожно кивнула. У неё не было выбора. Она отсчитала требуемую сумму из тех денег, что получила за ноутбук Годжо. Мужчина небрежно сгрёб купюры, даже не пересчитав их толком, и швырнул на стойку ключ с потёртым пластиковым брелоком. — Номер 5. Второй этаж, налево. Не шуметь. Комната оказалась такой же убогой, как и сам мотель: маленькая, с низким потолком, обои в неопределённых пятнах, старая, прогнувшаяся кровать. Единственное окно выходило на глухую стену соседнего здания. Пахло пылью, сыростью и застарелой безнадёжностью – запахом сотен таких же отчаявшихся душ, что находили здесь временное, сомнительное пристанище. Но здесь была дверь с замком. Миа повернула ключ дважды, потом ещё раз дёрнула ручку для уверенности. Она привалилась спиной к двери, тяжело дыша, и медленно сползла на грязный линолеум. На мгновение хрупкое чувство безопасности, почти иллюзорное, окутало её. Но лишь на мгновение. Стоило ей закрыть глаза, как перед внутренним взором вставало лицо Сукуны, его алые глаза, его хищная усмешка. Она вскочила, бросилась к кровати и рухнула на неё ничком, зарываясь лицом в пахнущую пылью подушку. Руки сами собой взлетели к голове, пальцы до боли впились в волосы, словно пытаясь вырвать из сознания липкий, всепроникающий ужас. Ей не выбраться. Не обмануть его. Он – Король Проклятий, древнее, всемогущее зло. Неужели он не почувствовал её побег, не понял, что его метка заглушена? Чушь! Конечно, понял. Он всё знает. Возможно, он уже следует за ней, невидимой тенью, смеясь над её жалкими, судорожными попытками скрыться. Эта мысль была невыносима. Куда бежать? Деньги, вырученные за ноутбук Годжо, таяли с каждым днём. Их хватит на неделю, может, чуть больше, если питаться одними онигири и ночевать в таких вот клоповниках. А дальше? Устроиться на работу? Без документов, без знания языка на должном уровне, без понимания этого мира? Бред. Покинуть Японию? Поехать в Канаду, которая отличается от ее родной Канады? Как? Без паспорта, без визы, без денег на билет. Абсурд. Полнейший абсурд. От Сукуны не спастись. Он – чума, он – проклятие, от которого нет избавления. Куда бы она ни поехала, что бы ни сделала, он найдёт её. Он всегда её найдёт. Мастер Танака… его слова о тех других «попаданцах», его печальные глаза, его карты, предрекающие смерть от руки преследователя. И тот юноша, который повесился, отчаявшись вернуться… Мысль о самоубийстве, такая же уродливая и липкая, как паутина в углу этой комнаты, снова зашевелилась в её сознании. Может, тот парень был прав? Может, смерть здесь – это и есть единственный, пусть и страшный, путь домой? Она представила верёвку, скользящую петлю… Сердце пропустило удар, затем ещё один, заколотившись с бешеной скоростью. Холодный пот выступил на лбу. Нет. Нет, она не сможет. Не хватит духа. Она слишком боялась боли, слишком боялась этого последнего, необратимого шага в неизвестность. И это осознание собственной трусости, неспособности найти выход даже таким радикальным способом, лишь усиливало её отчаяние. Значит, выхода нет. Вообще. Тупик. Стена. Остаётся только ждать. Ждать, когда он придёт. Когда его тень снова накроет её, и его холодные глаза будут смотреть на неё с тем же выражением скучающего превосходства, с каким он смотрел на неё той ночью. Воспоминания о его прикосновениях, о его отстранённой, почти ритуальной власти над её телом, о тех постыдных, неконтролируемых стонах, которые он из неё вырвал, волной тошноты подкатили к горлу. Она бросилась в крошечную ванную комнату, едва успев добежать до унитаза. Её выворачивало горькой желчью, тело сотрясалось от спазмов, но это не приносило облегчения. Это было омерзение. К нему. К себе. К этому миру. Он же не убьёт её просто так, быстро и милосердно. О нет, Сукуна не таков. Он будет наслаждаться её агонией. Помимо того унижения, той грязи, которой он её уже подверг, он может… он будет… ломать каждую её косточку. Медленно. Постепенно. С той же холодной, отстранённой усмешкой. Она снова и снова видела перед собой его алые глаза, в которых больше не было даже того извращённого интереса, что был раньше. Только холодное, скучающее любопытство палача, наблюдающего за предсмертными конвульсиями своей жертвы. Миа резко встала с холодного кафельного пола ванной, её затрясло. Она начала метаться по крошечной комнате – три шага туда, три шага обратно, – как раненый зверь в тесной клетке. Она обхватила себя руками, пытаясь унять эту невыносимую дрожь, но тело не слушалось. Сдерживаемая до этого момента истерика прорвалась наружу. — Нет! Не хочу! Не хочу так умирать! — она закричала, но крик был больше похож на сдавленный хрип. — Я хочу жить! Я хочу домой! К маме… к папе… к друзьям… Я хочу свою жизнь! Пусть она была… пусть там была эта проклятая тревога, эта депрессия… но это была обычная, нормальная жизнь! Я хочу свою кровать! Свои книги! Свой дурацкий сериал! Пожалуйста… кто-нибудь… помогите… Она упала на колени посреди комнаты, её плечи сотрясались от рыданий. Она колотила кулаками по кровати, по полу, по собственным ногам, уже не чувствуя боли. Слёзы текли рекой, смешиваясь с потом и слюной. Мир вокруг неё превратился в размытое, удушающее марево боли и отчаяния. Она задыхалась, ей не хватало воздуха. Когда первый, самый острый приступ иступлённого отчаяния прошёл, оставив после себя лишь звенящую пустоту и дрожь во всём теле, Миа, шатаясь, поднялась. Она подошла к своей небольшой сумке, брошенной у кровати. Дрожащими, непослушными пальцами она нащупала внутри маленький пластиковый флакончик. Антидепрессанты. Её старые «друзья» из прошлой жизни. Те, что должны были притуплять тревогу, гасить панику. Сейчас это казалось насмешкой. Но это было единственное знакомое, единственное, что она могла контролировать в этом чужом, враждебном мире. Она вытряхнула на ладонь две таблетки – больше, чем обычно, но ей было всё равно. Проглотила их на сухую, с трудом. Затем, почти не раздеваясь, рухнула на кровать, лицом в подушку. Тело было тяжёлым, как свинец. Веки сами собой слипались. Истерика, выплеснувшая всю её боль и страх, забрала последние силы. Теперь она хотела только одного – спать. Забыться. Исчезнуть хотя бы на несколько часов из этого кошмара. И сон, тяжёлый, вязкий, как болотная трясина, наконец, поглотил её, унося в свои тёмные, лишённые сновидений глубины. Тяжёлый, рваный сон отпустил Мию только под утро. Она проснулась от тупой головной боли и ощущения вселенской усталости, словно её всю ночь избивали. Веки были тяжёлыми, опухшими от слёз. Вчерашняя истерика оставила после себя лишь звенящую пустоту и ноющее чувство безнадёжности. Дешёвый номер мотеля при дневном свете, пробивающемся сквозь грязное окно, выглядел ещё более убого и гнетуще. Первым, что она почувствовала, помимо душевной боли, был голод – острый, почти спазматический. Тело, измученное стрессом и недостатком пищи, требовало своего. Мия с трудом поднялась, пероделась, сняв помятую одежду, и, стараясь не смотреть на своё отражение в треснутом зеркале, вышла из мотеля. Утро в Киото было прохладным и на удивление тихим в этом отдалённом районе. Она нашла небольшой круглосуточный магазинчик – комбини – буквально за углом. Автоматические двери разъехались с тихим шипением, впуская её в царство ярких упаковок и кондиционированного воздуха. Мия взяла с полки треугольный онигири с овощной начинкой и бутылку холодного зелёного чая без сахара. Расплатившись на кассе, она заметила пару маленьких столиков у окна, предназначенных для посетителей. Она села за один из них, чувствуя себя немного более защищённой в этом островке цивилизации. Медленно, почти без аппетита, она начала есть онигири, запивая его чаем. Еда была безвкусной, но она заставляла себя глотать. Нужно было восстановить силы, хотя бы немного. Машинально она достала из сумки свой потрёпанный блокнот с выписками из библиотеки Техникума и ту самую тонкую книжицу Танаки Хадзимэ «Тэн но Маробито». Она просто перебирала страницы, не ища ничего конкретного, просто чтобы чем-то занять руки, отвлечься от мрачных мыслей. И тут её взгляд снова упал на ту приписку на последней странице книги Танаки, сделанную чужой рукой: «Для тех, кто ищет не насмешек, а реальные ответы… Ищите того, кто помнит шепот старых камней и видит следы на тропах, которых нет на картах». Раньше эта фраза казалась ей лишь красивой метафорой, указывающей на мудрость и проницательность мастера Танаки. Но теперь, когда сам Танака не смог ей помочь, а его предсказания лишь усугубили её отчаяние, эти слова зазвучали иначе. «Шепот старых камней… тропы, которых нет на картах…» Может быть, это не о человеке? Может быть, это о… местах? Киото был древним городом, полным таких мест. Мест, где история и мистика сплетались воедино. Эта мысль была слабой, почти безумной, но это было что-то. Что-то, что отличалось от пассивного ожидания смерти или ужасающей идеи самоубийства. Какая-то почти иррациональная зацепка. Она доела онигири, сделала большой глоток чая. В её взгляде появилась тень какой-то новой, отчаянной решимости. Она достала телефон и вбила в поиск: «древние святилища Киото», «места силы Киото», «загадочные места Киото». Среди множества названий и описаний её внимание привлекло одно – Фусими Инари-тайся. Тысячи алых ворот, уходящих в гору, бесчисленные тропы, каменные изваяния лис… «Тропы, которых нет на картах»… «Шепот старых камней»… Это оно. Она не знала, что будет там искать, но внезапно почувствовала, что должна туда пойти. Дорога до Фусими Инари заняла некоторое время – сначала на местном автобусе, потом пешком. Когда она наконец подошла к подножию священной горы Инари, её охватило смешанное чувство трепета и какой-то странной, почти пугающей энергии. Огромные каменные тории у входа, ярко-красные деревянные ворота, бесчисленные каменные лисы-кицунэ со зловещими ухмылками, держащие в зубах ключи от амбаров с рисом или священные свитки. Место было многолюдным – туристы с фотокамерами, паломники в традиционных одеждах, школьники на экскурсии. Но сквозь эту суету пробивалось ощущение чего-то древнего, могущественного, почти первобытного. Мия двинулась вверх по склону, под бесконечными аркадами алых торий, создававших причудливые туннели света и тени. Она шла медленно, почти наугад, сворачивая на менее оживлённые боковые тропинки, уводящие вглубь леса, к маленьким, затерянным среди деревьев святилищам и мшистым каменным изваяниям. Чем выше она поднималась, тем тише становилось вокруг, тем сильнее ощущалась эта давящая, древняя атмосфера. Она присела на камень у небольшого, заброшенного на вид алтаря, окружённого старыми, покрытыми мхом статуями лис. Солнечные лучи с трудом пробивались сквозь густую листву, создавая причудливую игру света и тени. Миа закрыла глаза, пытаясь прислушаться. К чему? К шепоту камней? К собственному сердцу? Она не знала. Она просто сидела, опустошённая и потерянная, в этом древнем, мистическом месте. — Тяжёлый день, дитя моё? — тихий, спокойный голос заставил её вздрогнуть и резко открыть глаза. Рядом с ней, откуда он появился – она не заметила, стоял пожилой мужчина в традиционном белом одеянии синтоистского священника-каннуси, с высоким головным убором. Его лицо было спокойным, испещрённым морщинами, а глаза – на удивление молодыми, ясными и полными какого-то тихого, всепонимающего сочувствия. Он держал в руках небольшую деревянную мётлу, которой, видимо, подметал опавшие листья. Миа растерянно посмотрела на него, не зная, что сказать. — Простите… я… я не хотела мешать, — пробормотала она. — Ты не мешаешь, — мягко ответил священник. Он присел на корточки рядом с ней, отложив мётлу. — Это место для всех, кто ищет… утешения или ответов. А в твоих глазах, дитя, я вижу много печали. И очень большую усталость. Мия опустила голову. Его голос был таким спокойным, таким умиротворяющим, что ей захотелось разрыдаться снова. — Я… я просто… потерялась, — тихо сказала она. Это была лишь малая часть правды, но самая безопасная. Священник помолчал, глядя на неё своим пронзительным, но добрым взглядом. — Иногда, чтобы найти свой путь, нужно сначала по-настоящему потеряться, — задумчиво произнёс он. — Эта гора, Инари-яма, видела много заблудших душ. И многим помогла обрести покой… или силы идти дальше. Он снова помолчал, а затем, словно невзначай, добавил, его голос стал ещё тише и проникновеннее: — Жизнь – это драгоценный дар, дитя, даже когда путь туманен и сердце тяжело. Не стоит гасить свечу до того, как ветер судьбы сам её успокоит. Каждая тропа, даже самая тёмная, куда-то ведёт. И даже самые старые камни иногда начинают шептать, если к ним прислушаться сердцем. Миа подняла на него глаза, полные слёз. Он не спрашивал её ни о чём, не читал нотаций, но его слова… они коснулись чего-то очень глубоко внутри. Он понял. Он как-то понял её отчаяние, её мысли о… — Но… что если все тропы ведут в тупик? — прошептала она, голос дрожал. — Что если нет выхода? Священник мягко улыбнулся. — Тупик – это лишь место, где нужно остановиться, набраться сил и поискать другую тропу, дитя. Иногда она совсем рядом, просто мы её не замечаем, ослеплённые своим горем. Духи этой горы милостивы к тем, кто приходит с открытым сердцем. Посиди здесь, подыши. Прислушайся к тишине. Возможно, ответ придёт сам. Не всегда он такой, какой мы ожидаем, но он всегда есть. Он поднялся, снова взял свою мётлу и, слегка поклонившись ей, медленно пошёл дальше по тропинке, его фигура вскоре скрылась за деревьями. Миа осталась одна. Его слова эхом отдавались в её сознании. «Не стоит гасить свечу…» «Даже самые старые камни иногда начинают шептать…» Он не дал ей волшебного решения, не указал путь домой. Но он дал ей что-то другое – крупицу спокойствия, ощущение, что её горе было замечено и понято без осуждения. И это было гораздо больше, чем она могла ожидать. Она ещё долго сидела на камне, глядя на древние статуи лис, на игру света и тени в листве. Отчаяние не ушло полностью, но оно перестало быть таким всепоглощающим, удушающим. Появилось что-то ещё – тихая, почти смиренная готовность… слушать. Слушать шепот камней. И, может быть, ждать. Миа сидела на холодном камне у заброшенного алтаря в глубине Фусими Инари, слова старого каннуси всё ещё тихо звучали в её сознании. «Даже самые старые камни иногда начинают шептать, если к ним прислушаться сердцем». Она протянула руку и коснулась замшелой поверхности каменной лисы-кицунэ, её высеченная морда застыла в вечной, таинственной полуулыбке. Холод камня, казалось, проникал сквозь кожу, успокаивая лихорадочный жар её мыслей. Она закрыла глаза, пытаясь сосредоточиться на тишине, на шелесте листьев, на едва уловимом запахе благовоний и сырой земли. Она не знала, чего ждёт, но слова священника о «тропах, которых нет на картах» и «шёпоте камней» пробудили в ней что-то помимо страха – любопытство, смешанное с последней, отчаянной надеждой. Она встала и медленно пошла дальше, углубляясь в один из узких, плотно заставленных алыми ториями проходов. Солнечный свет здесь почти не проникал, создавая мистический, красноватый полумрак. Деревянные колонны ворот, исписанные чёрными иероглифами, мелькали перед глазами, создавая гипнотический эффект. Миа шла, словно во сне, её рука скользила по гладкой, прохладной поверхности очередной колонны. И вдруг, в тот момент, когда её пальцы коснулись особенно древнего на вид, чуть накренившегося столба торий, мир вокруг на мгновение качнулся. Красноватый полумрак сменился мягким, рассеянным светом, словно от затянутого облаками неба. Перед ней, всего в нескольких шагах, на небольшой полянке, залитой этим странным светом, стояла девушка. Высокая, стройная, с водопадом густых золотистых волос, свободно ниспадавших на плечи. Её глаза, большие и ясные, были цвета чистого летнего неба. Она была одета в простое, но ладное одеяние из небелёного холста, какое могли носить обычные женщины Японии много веков назад, возможно, в IV или V веке – длинная, запашная рубаха-косодэ и что-то вроде юбки-мо поверх неё. Голову покрывал простой синий платок, аккуратно повязанный, из-под которого выбивались несколько золотистых прядей. На её губах играла мягкая, немного печальная, но светлая улыбка, и она смотрела прямо на Мию. Взгляд её был полон невыразимой нежности, понимания и… чего-то ещё, отчего у Мии перехватило дыхание. Не было ни страха, ни осуждения, только это спокойное, всепроникающее сияние. Миа застыла, не в силах издать ни звука, не в силах пошевелиться. Сердце бешено колотилось в груди. Кто это? Призрак? Галлюцинация, порождённая её измученным сознанием? Но девушка выглядела такой реальной, такой живой… «Что это было?!» — паническая мысль взорвалась в голове Мии. Она инстинктивно отшатнулась назад, споткнувшись о корень дерева. В тот же миг, когда она сделала это резкое движение, видение дрогнуло, как отражение на воде, и исчезло. Полянка снова стала обычной, залитой теперь уже пятнами реального солнечного света, пробивающегося сквозь листву. Алые тории вернулись на свои места. Миа стояла, тяжело дыша, её глаза испуганно метались по сторонам. Этого не могло быть. Не могло. Но образ той девушки – её улыбка, её глаза – так отчётливо запечатлелся в её памяти. Ужас, смешанный с каким-то непонятным, почти мистическим трепетом, охватил её. Она больше не могла здесь находиться. Развернувшись, Миа бросилась бежать прочь из этого сумрачного туннеля торий, обратно, к более открытым пространствам, к людям, к свету. Она выбежала на широкую, залитую солнцем площадку перед одним из главных зданий святилища, где толпились туристы. Остановившись, она прислонилась к перилам, пытаясь отдышаться, её сердце всё ещё бешено колотилось. Что это было? Кто была та девушка? И тут, словно из ниоткуда, прямо перед ней, легко спрыгнув с крыши ближайшего павильона, возникла фигура. Высокая, в знакомой форме Техникума, с растрёпанными розовыми волосами… и с алыми, насмешливыми глазами, в которых плясали бесовские огоньки. Сукуна. Миа застыла, её дыхание оборвалось. Весь мир сузился до этой фигуры, до этой хищной усмешки. Ужас, во сто крат сильнее того, что она испытала от видения, парализовал её. Она инстинктивно отшатнулась на несколько шагов назад, её ноги стали ватными. — Наконец-то, мой маленький Фе́нек, — голос Сукуны, исходящий из уст Юджи, был полон тёмного, тягучего удовлетворения. Он медленно, с наслаждением оглядел её с ног до головы. — Думала, сможешь вечно прятаться в этих лисьих норах? Какое трогательное отчаяние привело тебя в такое священное место? Молилась о спасении? — он усмехнулся, и эта усмешка не предвещала ничего хорошего. — Боюсь, местные божки сегодня глухи к твоим мольбам. Особенно когда я рядом. «Я никак не могу пробится» — Юджи внутри него кричал от ужаса и бессилия, видя, как Сукуна приближается к Мие, как та отшатывается, её лицо искажено страхом. Он пытался дёрнуться, закричать вслух, но Сукуна лишь сильнее стиснул его сознание в своих тисках. Миа, преодолев первый шок, развернулась и попыталась убежать. Её ноги едва слушались, но инстинкт самосохранения был сильнее. Она рванула в сторону ближайшей лестницы, ведущей вниз по склону. Но не успела она сделать и трёх шагов, как Сукуна с нечеловеческой скоростью возник прямо перед ней, преграждая путь. Он не бежал – он просто появился, словно тень. — Не так быстро, Фенёк, — его голос был обманчиво мягок, но в нём слышались стальные нотки. Миа стояла, загнанная в угол. Перед ней – Сукуна, его алые глаза горели смесью тёмного триумфа и той самой хищной усмешки, от которой у неё стыла кровь в жилах. Позади – крутая лестница, ведущая вниз по склону горы, путь к бегству, который он так легко перекрыл. Вокруг них, на просторной площадке перед главным зданием святилища Фусими Инари, замерла толпа. Удивлённые возгласы туристов, испуганный шёпот паломников, детcкий плач – все они с ужасом и немым вопросом смотрели на эту странную, пугающую сцену: на девушку с лицом, искажённым отчаянием, и на парня, от которого исходила волна такой мощной, нечеловеческой угрозы, что воздух вокруг, казалось, потрескивал. Люди инстинктивно отступали, образуя вокруг них пустое кольцо, боясь приблизиться, но и не в силах отвести взгляд. Миа чувствовала на себе их испуганные, любопытные взгляды, и это лишь усиливало её ощущение загнанности и унижения. Она стояла, прижатая спиной к холодным перилам ограждения. Сукуна возвышался над ней, его тень отрезала её от солнечного света. Вокруг них, на просторной площадке святилища Фусими Инари, замерла толпа. Испуганный шёпот, расширенные от ужаса глаза – всё это было направлено на них. Но для Мии существовал только он. Она медленно подняла на него взгляд. Её лицо было бледным, под глазами залегли тёмные тени, но во взгляде больше не было панической истерики. Была только бездонная усталость и глубокая, тихая печаль. — Мне всё это надоело, — произнесла она, и её голос, хоть и тихий, прозвучал на удивление ровно, без дрожи. Каждое слово давалось ей с трудом, но она заставляла себя говорить. — Оставь меня в покое. Пожалуйста. Или… или просто убей меня. Сейчас. Хватит этой игры. Сукуна чуть склонил голову набок, его усмешка стала шире. — Убить? — он протянул это слово, смакуя его. — Так просто? После того, как я наконец тебя нашёл? Какая предсказуемая, человеческая реакция. А где же та искра, тот огонь, который я видел в тебе раньше, Фенёк? Неужели он так быстро угас? «Не слушай его, Мия! Он пытается тебя сломать!» — Юджи внутри него кричал, его сознание металось в бессильной ярости. — Зачем я тебе? — продолжала Миа, её печальные глаза смотрели ему прямо в душу. — Я – никто. Обычное, презренное ничтожество. Пыль под твоими ногами. Зачем ты, великий Рёмен Сукуна, Король Проклятий, возишься с таким насекомым, как я? Я… я совершенно тебя не понимаю. Чего ты от меня хочешь? Сукуна сделал шаг ближе, вторгаясь в её личное пространство. Он наклонился, его лицо оказалось совсем рядом с её. — Не льсти себе такой простотой, Фенёк. Если бы ты была всего лишь насекомым, стал бы я тратить на тебя столько времени и сил, чтобы найти? Нет. Ты… нечто совершенно иное. И для меня твоё существование имеет особое, очень важное значение. Гораздо большее, чем ты можешь себе вообразить. Поэтому я не собираюсь тебя отпускать или уничтожать. Особенно сейчас. — его голос стал тихим, почти интимным, отчего у Мии по спине пробежали мурашки. — Значение? — горькая усмешка тронула её губы. — То, как ты обращался со мной… это ты называешь проявлением значения? Это была пытка. Сукуна тихо рассмеялся, его горячее дыхание коснулось её щеки. Он провёл тыльной стороной пальцев по её щеке, и Миа вздрогнула, но не отстранилась, парализованная его близостью. — Ты называешь это пыткой? А я называю это… вниманием. Особым вниманием, которого удостаиваются немногие. Я показывал тебе истинную природу этого мира, истинную природу силы. Твоё жалкое тельце откликалось, не так ли, Фенёк? Даже когда твой разум кричал от страха. Разве ты не чувствовала эту… первобытную связь между нами? Это то, чего ты никогда не испытаешь с этими ничтожными людьми. Мия резко отвернула голову, её щеки вспыхнули от стыда, отвращения и гнева. Его слова были мерзкой ложью, попыткой исказить её страдания, её унижение, выставить их чем-то… желанным. — Я хочу свою жизнь! — выкрикнула она, снова поворачиваясь к нему, в её голосе прорезалась былая страсть, смешанная с отчаянием. — Свою обычную, человеческую жизнь! Я хочу домой! В свой мир! Туда, где нет тебя, нет проклятий, нет этой бесконечной боли! Сукуна выпрямился, его взгляд стал холодным, почти презрительным, он окинул взглядом замершую толпу. — В тот скучный, серый мирок, где ты была лишь тенью самой себя, загнанной своими мелкими страхами? Ты действительно думаешь, что там тебе будет лучше? Ты так слаба, так потеряна без сильной руки, которая направит тебя. Я даю тебе нечто большее, Фенёк. Я даю тебе цель. Я – твоя цель. Твоя судьба. А ты всё пытаешься уползти, как глупое, неразумное дитя, которое не понимает своего истинного блага. Он снова понизил голос, наклоняясь к ней. — Все эти люди вокруг, — он небрежно махнул рукой в сторону замершей толпы, — они тебе не помогут. Никто тебе не поможет. Никто не поймёт тебя так, как я. Только я вижу твою истинную суть, скрытую под этой маской страха и слабости. Только я могу дать тебе то, в чём ты действительно нуждаешься. Только со мной ты можешь быть… по-настоящему собой. Цельной. Мия смотрела на него, и её печальные глаза наполнились слезами. Его слова, такие уверенные, такие самодовольные, были как яд, медленно проникающий в каждую клеточку её существа, отравляя последние остатки воли к сопротивлению. Он так искусно выворачивал всё наизнанку, представляя себя её спасителем, её единственной опорой, её судьбой. Это было чудовищно. — Ты… ты больной, — прошептала она, слёзы покатились по её щекам. — Ты просто больной, одержимый монстр. Ты искажаешь всё, к чему прикасаешься. Сукуна снова усмехнулся, но на этот раз в его усмешке не было веселья, только холодное, пугающее удовлетворение, словно он услышал комплимент. — Возможно, — он провёл пальцем по её мокрой щеке, стирая слезу. Мия вздрогнула от этого прикосновения, но не отстранилась, оцепенев. — Но я – твой больной, одержимый монстр, Касуми, — он произнёс это имя почти шёпотом, так, чтобы слышала только она, и от этого имени, от того, как он его произнёс, у Мии по спине пробежал новый, ещё более сильный озноб. Что это за имя? — И твоё упрямство меня… огорчает. Он сделал паузу, его взгляд стал почти гипнотическим. — Ты пойдёшь со мной. Сейчас. И перестанешь играть в эти глупые игры с побегом. Твоё место – рядом со мной. Всегда было. И всегда будет. Мия смотрела в его алые глаза, в которых не было ни капли сочувствия, только тёмное, хищное пламя обладания. Толпа вокруг них замерла, превратившись в размытый фон из испуганных лиц и приглушённых вздохов. Весь мир сузился до этого пятачка на храмовой площади, до этой фигуры, излучающей холод и абсолютную власть. Она больше не могла этого выносить. Не могла смотреть в эти глаза, не могла слышать этот голос, исходящий из уст Юджи, но принадлежащий монстру. Страх, ледяной и всепоглощающий, захлестнул её с новой силой. Миа зажмурилась так сильно, что перед глазами вспыхнули цветные пятна, её ресницы дрожали. Она втянула голову в плечи, ожидая удара, боли, чего угодно, что положило бы конец этому невыносимому напряжению. Её тело было натянуто как струна, готовая вот-вот лопнуть. Но вместо ожидаемой грубости или боли, она почувствовала… прикосновение. Рука Сукуны, твёрдая и сильная, легла ей на талию. Не сжимая, не причиняя боли, а… аккуратно. Обвивая её стан с какой-то странной, почти бережной основательностью. Миа судорожно выдохнула сквозь стиснутые зубы, её тело непроизвольно напряглось ещё сильнее от этого неожиданного, пугающего контакта. Она почувствовала, как он притягивает её чуть ближе, и в следующую секунду его лицо уткнулось ей в макушку. Горячее дыхание коснулось её волос. «Нет… нет, пожалуйста…» — Юджи внутри Сукуны бился в агонии, чувствуя это отвратительное, чужое прикосновение, совершаемое его собственным телом. Он ощущал мягкость её волос, её запах, и это было пыткой, во сто крат худшей, чем любая физическая боль. Он пытался закричать, вырваться, но Сукуна держал его сознание в стальных тисках, позволяя ему лишь быть безмолвным, осквернённым свидетелем. Сукуна глубоко, почти с наслаждением, вдохнул её запах – смесь её запаха, страха, пота после долгого бега, и того самого, едва уловимого, но такого важного для него аромата Касуми, который он теперь безошибочно узнавал. Этот запах дурманил, успокаивал его ярость, превращая её в тёмное, тягучее пламя обладания. — Ты так долго бежала… — прошептал Сукуна так тихо, что его слова были почти неразличимы даже для Мии, они были скорее вибрацией, прошедшей по её телу. Это был шёпот хищника, настигшего свою самую желанную добычу. В этот краткий миг абсолютного триумфа, когда он вдыхал её аромат, предвкушая полное обладание, его ментальная хватка на сознании Юджи чуть ослабла. Всего на долю секунды. Но для Юджи, который всё это время не прекращал отчаянной, яростной борьбы в глубине их общего сознания, этого оказалось достаточно. Он рванулся, вкладывая в этот рывок всю свою волю, весь свой ужас за Мию, всю свою ненависть к Сукуне. Это было как прорыв плотины – накопленное отчаяние и решимость хлынули наружу. Миа почувствовала это почти физически. Железная хватка на её талии на мгновение ослабла. Давящая, удушающая аура, исходившая от фигуры перед ней, внезапно дрогнула, стала менее плотной. Голова, уткнувшаяся ей в макушку, дёрнулась, словно от удара. Затем она услышала голос. Но это был не низкий, рокочущий шёпот Сукуны. Это был другой голос – срывающийся, напряжённый до предела, но такой знакомый, такой… человеческий. — Мия! Беги! Сейчас же! Мия судорожно выдохнула и распахнула глаза. Перед ней всё ещё был Юджи. Но это был другой Юджи. Алые демонические отметины под глазами исчезли, радужка его глаз больше не горела красным – это были его собственные, карие глаза, сейчас расширенные от нечеловеческого усилия и полные отчаянной мольбы, направленной на неё. Его лицо было искажено гримасой борьбы, по виску стекала струйка пота. Рука, всё ещё лежавшая на её талии, теперь не притягивала, а скорее пыталась оттолкнуть её, подталкивая к бегству. — Ю-юджи? — прошептала она, не веря своим глазам, её сознание отказывалось принимать эту внезапную, невозможную перемену. — Я… я не знаю, сколько смогу его сдерживать! — выдохнул он, его голос дрожал от напряжения. Тело под его контролем мелко трясло, мышцы ходили ходуном, словно внутри него шла титаническая битва. — Он… он слишком силён! Но ты должна бежать! Он сжал её плечо, теперь уже не с собственнической хваткой Сукуны, а с отчаянной настойчивостью друга. — Токио знает, что ты здесь! — его слова были почти выкриком, прерываемым судорожным дыханием. — Подмога должна прийти. Беги так быстро, как только можешь! Не останавливайся! Пожалуйста, Мия! В его глазах она увидела такую боль, такое отчаяние и такую решимость, что у неё перехватило дыхание. Юджи. Это действительно был Юджи. Он боролся. За неё. Упоминание, что школа знает, где она, было как удар электрического тока. Надежда. Призрачная, почти безумная, но надежда. — Но ты… — начала было она, глядя на его искажённое от напряжения лицо. — Не думай обо мне! — он почти зарычал, и Миа увидела, как на его скулах на мгновение проступили тёмные узоры Сукуны, но тут же исчезли, словно Юджи с неимоверным усилием подавил их проявление. — Он… он возвращается! Я чувствую! Беги же! Ну! В этот момент тело Юджи резко дёрнулось, его глаза на мгновение закатились, а затем снова сфокусировались на ней, но в их глубине уже начал разгораться знакомый алый огонь. Хватка на её плече снова стала жёсткой, почти болезненной. — Беги-и-и! — последний, отчаянный выкрик сорвался с губ Юджи, прежде чем его лицо исказила гримаса, и низкий, злобный рык вырвался из его груди – рык Сукуны. Мия больше не колебалась. Инстинкт выживания, подстёгнутый отчаянной жертвой Юджи и внезапной надеждой на помощь Годжо, взял верх. Она оттолкнулась от него со всей силы, разрывая его слабеющую хватку, и бросилась бежать. Прочь от этой площадки, вниз по каменным ступеням, сквозь бесконечные ряды алых торий, не разбирая дороги, слыша за спиной яростный, нечеловеческий рёв, от которого стыла кровь в жилах. Она бежала, не оглядываясь, её сердце колотилось как пойманная птица, а в ушах звучали последние слова Юджи: «Беги так быстро, как только можешь!» В тот момент, когда Миа скрылась за поворотом лестницы, увитой алыми ториями, фигура на храмовой площадке дёрнулась особенно сильно. Тело Юджи Итадори содрогнулось, когда Сукуна попытался немедленно броситься в погоню. Но что-то его удержало. Невидимые путы воли самого Юджи, натянутые до предела. «Нет! Я не дам тебе!» — мысленный крик Юджи был почти физически ощутим для Сукуны, как удар под дых. — Ничтожество! — прорычал Сукуна, его голос, искажённый яростью, вырвался из уст Юджи. Алые глаза горели адским пламенем. — Куда ты пытаешься направить МОЁ тело?! Девчонка в другой стороне! Но Юджи, собрав последние остатки своей воли, всю свою решимость защитить Мию и невинных людей вокруг, заставил их общее тело развернуться. Он видел краем глаза, как паникующие люди в толпе разбегаются, кто-то уже кричал что-то про полицию, указывая на них. Если Сукуна начнёт действовать здесь… «Я не позволю тебе устроить здесь бойню! Я не позволю тебе навредить ей!» — Юджи отчаянно боролся, и его тело, качаясь и спотыкаясь, неуклюже побежало в противоположную от Мии сторону. Не вниз, к выходу из святилища, а вверх по склону, глубже в лес, в сплетение бесчисленных троп Фусими Инари, подальше от основной массы людей. Каждый шаг был пыткой, словно он тащил на себе огромный валун. Тёмные узоры на лице Юджи вспыхивали и гасли, как разряды молний, отражая эту внутреннюю борьбу. Одна половина лица была искажена гримасой Сукуны, другая – отчаянной решимостью Юджи. — Ты заплатишь за это, щенок! Каждой каплей своей никчёмной крови! — Пусть так! — выдохнул Юджи, его собственный голос прорвался сквозь рычание Сукуны, слабый, но упрямый. Он споткнулся о корень дерева, едва не упав, но из последних сил удержался на ногах. — Лишь бы она… и они… были в безопасности! Я не дам тебе… использовать меня… для зла! — Ты думаешь, ты сможешь её защитить, сопляк? Ты лишь оттягиваешь неизбежное! Чем дольше ты будешь дёргаться, тем слаще будет её отчаяние, когда я наконец до неё доберусь! А я доберусь! Я всегда получаю то, что принадлежит мне! Юджи больше не отвечал. Все его силы уходили на то, чтобы продолжать бежать, уводить эту ходячую катастрофу подальше. Он чувствовал, как его контроль слабеет, как ледяные щупальца воли Сукуны всё сильнее сжимаются вокруг его сознания. Он пытался заставить тело свернуть на более крутую тропу, может быть, даже упасть, чтобы задержать Сукуну, но тот уже предвидел его намерения, блокируя самые отчаянные попытки. Он бежал, качаясь, его дыхание было прерывистым, силы покидали его. Лес вокруг становился всё гуще, тропинки – всё более запутанными. Он увёл Сукуну достаточно далеко от основной части святилища, от толпы. Возможно, он купил Мие несколько драгоценных минут. Это было всё, на что он мог надеяться. А затем его сознание начало меркнуть, тонуть в ледяной, всепоглощающей тьме воли Сукуны. Борьба была окончена.