Осколки чужого неба

Зал экстренных совещаний в Токийском Магическом Техникуме был пропитан не просто холодом – он сочился ледяным предчувствием катастрофы. Длинный стол из тёмного, отполированного до зеркального блеска дерева, обычно символизировавший незыблемость их мира, теперь казался крышкой гроба, под которой медленно умирала былая уверенность. Директор Яга Масамичи сидел во главе, но его поза выражала не власть, а непомерную ношу; лицо его, обычно строгое, осунулось, под глазами темнели круги бессонных ночей и горьких дум. Мэй Мэй, заменившая находящегося под арестом Гакуганджи, была воплощением ледяного шторма – внешне спокойная, почти неподвижная, но во взгляде её стальных глаз и в едва заметном напряжении тонких пальцев, лежавших на подлокотнике, угадывалась готовая взорваться ярость. Молчание, тяжёлое, как могильная плита, нарушил старейшина Камо – не тот, что отвечал за клан, а один из влиятельных представителей киотской фракции, чьё лицо напоминало иссохший пергамент, туго натянутый на острые скулы. — Разрушения в Киото… беспрецедентны, — его голос был скрипучим, как несмазанные петли древних врат. — Отчёты моих людей из Гиона и Фусими… это не просто цифры потерь среди гражданских, это свидетельства того, во что превратили древнюю столицу игры двух чудовищ. И всё это – следствие не просто «недосмотра», а цепи катастрофических просчётов! — Просчётов?! — взорвался другой старейшина, низкорослый, с красным, налитым кровью лицом. Он с силой опустил кулак на стол, заставив подпрыгнуть чашки с остывшим чаем. — Это предательство здравого смысла! Сосуд Сукуны, Итадори Юджи, разгуливал на свободе под вашей опекой, директор Яга! А эта девчонка, «иномирянка»! Та самая, о которой Годжо Сатору докладывал нам как о незначительном курьёзе, убеждая снять с неё всякий надзор! И каков итог?! Она исчезает из вашего хвалёного Токийского Техникума, а Сукуна, словно сорвавшийся с цепи пёс, устраивает за ней погоню, заливая кровью улицы Киото! Яга даже не вздрогнул под градом обвинений. Его взгляд был устремлён в одну точку, словно он видел нечто за пределами этого зала. — Двое моих студентов, — голос Мэй Мэй прозвучал обманчиво тихо, но в нём была вибрация натянутой до предела струны, готовой лопнуть. — Двое лучших, с огромным потенциалом. Сейчас они в руках Сёко, и она буквально вырывает их из лап смерти. Сукуна не убил их сразу лишь по своей прихоти, или потому что торопился за девчонкой. Их состояние… оно балансирует на грани. И они оказались там, выполняя мой приказ, отданный после звонка вашего «сильнейшего», директор Яга, просившего обеспечить безопасность его… особого интереса. Старейшина Камо (киотский) снова подал голос, и на этот раз в нём слышалась нескрываемая боль. — На грани… Госпожа Мэй Мэй, эти юноши – гордость Киото! Их готовили годами, в них вкладывали надежды! И они были брошены против Короля Проклятий из-за девчонки, чья единственная известная нам «особенность» – это способность притягивать к себе апокалипсис! Вы осознаёте, какую цену мы едва не заплатили за эту авантюру?! Мэй Мэй медленно повернула к нему голову. В её глазах плескался холодный огонь. — Осознаю, старейшина. И поверьте, каждая капля крови моих учеников для меня не менее ценна, чем для вас – кровь ваших подопечных. Но они – маги. Их путь – это не чаепития в саду под сакурой. Их долг – вставать между миром людей и ужасом проклятий. Они знали, на что шли, принимая бой с Сукуной. И они почти отдали свои жизни, исполняя этот долг. Она обвела взглядом всех присутствующих. — Мне также больно, как и любому из вас, чьи ученики или соратники сейчас на грани. Но это – война. И на войне не бывает побед без потерь. Наша задача – не утонуть в скорби и взаимных обвинениях, а сделать так, чтобы их отчаянная храбрость не стала прелюдией к нашему общему концу. — А что сам Годжо? — нервно спросил чиновник из министерства, теребя узел галстука. — Он ведь должен был… разобраться с той угрозой в Токио? Лицо Яги стало ещё более непроницаемым. — Сатору… он столкнулся с древней сущностью, пробуждённой Сукуной. Проклятие особого уровня, чья мощь была… невообразимой. Годжо уже был истощён после схватки в Киото. Он отдал всё, что у него было, и даже больше. — И каков результат? — почти шёпотом спросил кто-то. — Проклятие уничтожено, — глухо ответил Яга. — Но Сатору… Сёко стабилизировала его состояние, но он получил тяжелейшие ранения. «Временно ослаблен» – это слишком мягкое определение. Мы лишились нашего абсолюта в тот момент, когда он нужен нам отчаяннее всего. И мы не знаем, на какой срок. Эта новость, пусть и не о смерти, но о фактическом выходе из строя Годжо Сатору, обрушилась на собрание с силой взрывной волны. Паника, до этого сдерживаемая видимостью порядка, начала прорываться наружу. В зале поднялся сдавленный гул, полный страха и отчаяния. — Невероятно… — пробормотал старейшина Камо. — Весь баланс сил… он рухнул. — И всё из-за этой девчонки! — снова вскипел краснолицый старейшина. — Если бы не она, Сукуна мог бы до сих пор сидеть тихо в своём сосуде! — Хватит! — Голос Мэй Мэй прозвучал как удар бича. Шум мгновенно стих. — Обвинения не вернут нам Годжо и не исцелят моих студентов. Сукуна на свободе. Он с этой девушкой. И он явно преследует какую-то цель, связанную с ней. Вот наша отправная точка. Двери зала снова отворились, и вошла Утахиме Иори, её лицо было бледным, но решительным. — Директора, старейшины, — она поклонилась. — Я обследовала место боя в Фусими Инари. Помимо подтверждения того, что Сукуна называл девушку «Касуми», есть ещё кое-что. Его поведение… оно было нелогичным для простого захвата. Студенты доложили, что он был почти… исступлённым в своей погоне, но при этом невероятно осторожен, чтобы не задеть её саму. Это не тактика. Это… одержимость. Почти животная. Он не просто хотел её схватить. — Но почему именно она? — спросил Яга, глядя на Утахиме. — Если она не обладает проклятой энергией, что в ней такого? — Возможно, её «инаковость» сама по себе является ключом, — предположила Утахиме. — Сукуна – сущность из эпохи, когда границы миров и природа проклятий могли восприниматься иначе. То, что для нас «пустота», для него может быть «чистым сосудом» или «проводником» для чего-то, что мы не можем даже вообразить. Его знание древних ритуалов превосходит наше. — Это означает, что мы имеем дело с угрозой, природу которой мы даже не до конца понимаем, — медленно произнесла Мэй Мэй, её взгляд был прикован к карте. — И наша главная цель – выследить Сукуну. Она – лишь инструмент в его руках, но инструмент, который может оказаться невероятно опасным. — Согласен, — кивнул Яга. — План действий. Первое: тотальная мобилизация всех боеспособных магов. Усиление защиты всех ключевых объектов. Утахиме, ваши знания древних техник барьеров сейчас критически важны. Второе: разведка. Мэй Мэй, ваша сеть. Нам нужно найти Сукуну. Любой ценой. Изучите его возможные мотивы, связанные с «инаковостью» Мии – это может дать нам направление поиска. Он может искать специфические места или артефакты. — Третье, — Яга посмотрел на старейшин, — нам нужен доступ ко всем архивам, касающимся древних ритуалов, связанных с иными мирами или сущностями, подобными Мии и отчетами, все исследования, которые проводились по ней. Любая информация может оказаться решающей. Четвёртое: подготовить отряды быстрого реагирования, способные хотя бы попытаться задержать Сукуну, если он будет обнаружен. Без Годжо это будет почти самоубийственная миссия, но мы должны быть готовы. — А если… если придётся выбирать между нейтрализацией Сукуны и жизнью девушки? — тихо спросил один из командиров, его лицо было пепельно-серым. Мэй Мэй ответила за всех, её голос был холоден и резок: — Сукуна – абсолютная угроза. Любые другие соображения вторичны. Если эта девушка – ключ к его планам, мы не можем позволить ему этот ключ использовать. Даже если это потребует… крайних мер в отношении неё самой. Но альтернатива – уничтожение всего, что мы знаем. Слова повисли в воздухе, тяжёлые и неотвратимые. Никто не спорил. Они были магами, и они понимали язык необходимости, даже если он был написан кровью. — С этого момента, — заключил Яга, его голос обрёл твёрдость, — мы все работаем в режиме чрезвычайного положения. Любая информация, любая зацепка – немедленно докладывать. Судьба нашего мира зависит от того, насколько быстро и эффективно мы сможем действовать. Собрание было окончено, но никто не спешил расходиться. На лицах застыла смесь страха, отчаяния и мрачной решимости. Они смотрели в бездну, и бездна смотрела на них глазами Рёмена Сукуны.

***

Холодный, грубо отёсанный камень обжигал кожу даже сквозь тонкую ткань одежды. Мия Симмонс с трудом открыла глаза. Мир вокруг был смазанным, нечётким пятном, а в ушах стоял низкий, вибрирующий гул – остаточное эхо той чудовищной проклятой энергии, что окутала её в разрушенном складе, и могущества самого Сукуны, который так внезапно и властно вырвал её из того кошмара. Последнее, что она помнила чётко, – это его алые глаза, горящие в пыли и полумраке, грохот падающей балки, которую он небрежно отшвырнул, словно назойливую муху, и его слова, ледяные и собственнические. А затем – его руки, неожиданно бережно поднявшие её, и стремительное, тошнотворное перемещение сквозь ревущий поток багровой энергии. Никакого другого монстра не было. Он сам был её кошмаром и её похитителем. Слабая, почти безумная мысль о том, что это какая-то чудовищная ошибка, что он сейчас просто… отпустит её, может быть, даже вернёт туда, где Сатору Годжо, где Мегуми и Нобара… эта мысль на мгновение вспыхнула и тут же угасла, разбившись о суровую реальность. Она попыталась сфокусировать взгляд, но голова странно кружилась, тело было ватным, а огромное, сумрачное пространство вокруг плыло, словно она смотрела на мир через толщу воды. Ощущение было мерзким – дезориентация, тошнота и всепоглощающая слабость накатывали волнами. Она смутно поняла, что это реакция на его силу, на его продолжительное присутствие рядом после такого всплеска энергии. Её собственное тело, лишённое даже намёка на проклятую энергию, реагировало на его мощь как на сильнодействующий яд, отторгая и одновременно подчиняясь. Одно дело время от времени терпеть его присутствие, а другое находится постоянно, чувствуя его силу. Она всё ещё цеплялась за эту абсурдную мысль о возвращении, как утопающий за соломинку, пока не осознала, где именно они находятся. Это был не Техникум. И даже не какое-то известное ей место в современном Токио или Киото. Воздух был густым, тяжёлым, пахнущим вековой пылью, озоном, как после сильной грозы, и чем-то ещё – древним, властным, подавляющим всё живое. Они стояли посреди огромного, циклопического зала, высеченного, казалось, из цельной чёрной скалы. Исполинские, грубо вырезанные колонны, покрытые неизвестными ей символами, уходили во мрак под невероятно высоким, теряющимся в тенях потолком. Тусклый, неживой свет, источник которого был неясен, едва разгонял мрак, выхватывая из него фрагменты потрескавшихся, выцветших фресок на стенах – сцены древних битв, жертвоприношений, изображения многоруких и многоглазых существ, от которых веяло первобытным ужасом. Это место кричало о древности, о чудовищной силе и полном забвении суетного внешнего мира. Его логово. Его храм. Осознание ударило Мию под дых, вышибая остатки воздуха и последнюю крупицу надежды. Ноги подкосились, и лёгкое головокружение превратилось в дурноту. Она пошатнулась, но осталась стоять, больше из-за парализующего ужаса, сковавшего мышцы, чем из-за силы воли. Горло сдавило так сильно, что она не могла издать ни звука, только судорожно глотала тяжёлый, пахнущий камнем и вечностью воздух. Сукуна окинул её ленивым, изучающим взглядом. Он заметил её пошатнувшуюся фигуру, её мертвенную бледность и отсутствующий, почти безумный взгляд. Лёгкая досада, смешанная с нетерпением, мелькнула на его лице. «Слаба, — его мысль была холодной, как лезвие. — В таком состоянии она не выдержит и малой толики того, что я для неё приготовил. Это нужно исправить. Душа Касуми не должна обитать в столь… хрупкой и неподготовленной оболочке». Затем он повернулся к одной из самых тёмных ниш зала, где угадывалась гротескная, почти бесформенная каменная статуя, напоминающая скрюченного демона. — Вылезай, Зури, — голос Сукуны пророкотал под сводами зала, заставив пыль веков осыпаться с потолка. Камень статуи затрещал, от неё отделилась тень, которая сгустилась в маленькую, сморщенную фигурку проклятия низшего ранга, похожего на иссохшего гоблина с огромными, полными ужаса глазами. Демон рухнул на пол ниц перед Сукуной, распластавшись и дрожа всем своим жалким тельцем. — Х-хозяин! — пропищал Зури, его голос был тонким и дребезжащим. — С-сколь сотен лун минуло с тех пор, как сей ничтожный Зури имел счастье узреть ваш божественный лик! О, радость сего Зури не знает границ! Я и не надеялся… — Довольно твоего скулежа, — оборвал его Сукуна, даже не удостоив взглядом. Он небрежно кивнул в сторону Мии, которая всё ещё пыталась устоять на ногах, борясь с дурнотой и всепоглощающим страхом. — Эта женщина теперь здесь. Моя гостья. Видишь её состояние? Её тело слишком чувствительно к моей силе. Она бесполезна, как сломанная кукла, если будет так реагировать на каждое моё движение. Зури, не поднимая головы, быстро скосил на Мию свои буркала, полные страха и любопытства. — Помимо того, чтобы кормить её досыта и не дать ей умереть от тоски, — продолжил Сукуна, и в его голосе прозвучали новые, почти деловые нотки, — немедленно займёшься отварами. Нужны те, что стабилизируют её плоть и дух, укрепят её жизненные силы, сделают её более… восприимчивой и выносливой. Мне нужно, чтобы она была в полном сознании и относительно функциональна. Чтобы её тело не обращалось в прах от малейшего моего прикосновения или слова. Ясно? — Д-да, мой Повелитель! — пролепетал Зури, ещё ниже вжимаясь в каменный пол. — Всё будет исполнено! Самые лучшие травы, самые сильные отвары! Она будет… крепкой! Для вас! — Именно, — Сукуна едва заметно усмехнулся. — А теперь проводи её в покои, которые я указал. И проследи, чтобы ей ни в чём не было отказа… в пределах разумного, разумеется. Она должна набираться сил. У неё впереди… много интересного. Зури торопливо закивал и, поднявшись на свои кривые ножки, опасливо приблизился к Мие. Мия не двигалась, её взгляд был прикован к Сукуне. Он смотрел на неё – долго, изучающе, и в этом взгляде не было ни капли тепла, лишь холодный расчёт и предвкушение. Предвкушение того, как он будет лепить из неё то, что ему нужно. Свою Касуми. Зури поднял голову, его огромные глаза перебежали с Сукуны на Мию и обратно. В них мелькнуло понимание и привычное подобострастие. — Будет исполнено, Повелитель! Все будет сделано! Он снова перевел взгляд на Мию, и в нем явно читалось любопытство пополам с раболепием перед выбором хозяина. — Сей Зури позаботится о новой... гостье. Он быстро вскочил на ноги, отряхнулся и склонился в поклоне уже перед Мией. — О, новая Одзё-сама! – затараторил он, используя уважительное обращение к молодой госпоже. — Какая честь выпала сему Зури! Какая радость! Сей Зури так давно не встречал новых... гм... гостей Повелителя! Смиренный Зури будет служить вам, Одзё-сама! Все будет в наилучшем виде! Ваше благополучие - первейшая забота сего слуги! Что же соблаговолит откушать столь прелестная... хм... новая наложница? Слово «наложница» резануло слух, но заискивающий тон никуда не делся. Мия вздрогнула. Сукуна, услышав это обращение и заметив реакцию Мии, лишь хмыкнул с самодовольством. Не сказав больше ни слова, он развернулся и неспешно удалился вглубь храма, оставив Мию наедине с демоном и ее страхом. Тишина давила. Зури подождал, пока шаги хозяина стихнут, а затем снова повернулся к Мие, улыбаясь. — Ну же, Одзё-сама? Соизвольте поведать! – продолжил он суетливо. — Сей Зури всецело к вашим услугам! Чего изволит ваша душа? Запасы Повелителя воистину не знают равных! Плоды из садов сокрытых? Мясо тварей давно минувших эпох? Или же что-то более знакомое вашему вкусу? Мия с трудом сглотнула ком в горле. — Я… я не… – начала она, задыхаясь. — Я никакая не наложница! Зури хихикнул. — Ах, Одзё-сама, все поначалу так говорят, – пропищал он. — Не тревожьтесь понапрасну, привыкнете. Здесь покойно. И Повелитель... он воистину щедр к тем, кто ему угоден. Так что же насчет трапезы? Вы, должно быть, изрядно ослабли после... недавних событий. Но Мия лишь крепче сжала кулаки. — Я ничего не буду есть, – прошептала она, отворачиваясь. — Оставьте меня. Я лучше умру. Она опустилась на холодный пол, обхватив колени руками. Зури обеспокоенно закрутился вокруг нее. — Одзё-сама, какие речи! Почить? Ни в коем случае! Повелитель приказал сему Зури питать вас! И отвары готовить! О, гнев его будет ужасен, если вы… – демон осекся. — Молю, Одзё-сама, прислушайтесь! Быть может, немного рису? Теплого? Или же бульону? Легкого, дабы силы подкрепить? Мия молчала. Зури попробовал иначе, описывая блюда, но она оставалась неподвижна. Время шло. Отчаяние в голосе Зури нарастало, и он начал умолять. — Одзё-сама, молю! Ну хоть самую малость! – голос его дрожал. — О, Одзё-сама, сей Зури на коленях молит! Ежели вы не вкусите пищи... ежели Повелитель вернется, а вы будете слабы... он... он уничтожит сего Зури! Разорвет! В прах обратит за ослушание! Молю! Столько веков сей Зури верой и правдой служил! Не дайте же сему ничтожному слуге погибнуть из-за... вашего упрямства! Искренний ужас в голосе демона заставил Мию поднять голову. Этот жалкий демон боялся своего хозяина до смерти. Она сдалась. — Хорошо, – прошептала она устало. — Только… белое мясо. Курица или белая рыба. И… овощи. В основном я ем овощи. Зури мгновенно просиял. — Овощи! Белое мясо! О, превосходно, Одзё-сама! Чудесный выбор! Легко и сытно! – затараторил он. — Сей Зури все устроит в лучшем виде! А теперь, Одзё-сама, позвольте смиренному слуге проводить вас в ваши покои. Негоже столь важной персоне сидеть на хладном камне! – Он подпрыгнул. – Сюда, Одзё-сама! Прошу! Мия медленно поднялась и последовала за ним. Они шли по тихому коридору, пока Зури не остановился перед массивной резной дверью. Демон что-то пробормотал, и дверь со скрипом отворилась. — Прошу, Одзё-сама! Ваши покои! – гордо возвестил Зури. Мия вошла и осмотрелась. Просторная комната, тусклый свет магических шаров, темный ковер, тяжелые гобелены, огромное ложе с черным шелком, низкий стол с подушками, массивный сундук. Роскошно, древне, холодно и чуждо. — Здесь есть все потребное, Одзё-сама, – пропищал Зури. — Место для омовений – за той ширмой. Он на мгновение замялся, его большие глаза внимательно изучали ее. — Позвольте, госпожа, прежде чем я распоряжусь о трапезе… Повелитель упомянул о вашей… реакции на его силу. И велел приготовить отвары. Он осторожно обошел ее кругом, пристально вглядываясь, словно пытаясь рассмотреть ауру. — Удивительно… – пробормотал он себе под нос. — Воистину… пусто. Совершенно нет проклятой энергии. Ни следа. Поразительно! Он снова посмотрел на Мию, в его взгляде смешались любопытство и некоторая робость. — Одзё-сама… не сочтите за дерзость… но для приготовления верного отвара, сему Зури было бы полезно… изучить вашу кровь. Совсем немного. Мия напряглась, но что она могла сделать? Она молча кивнула, чувствуя себя подопытным кроликом. — Благодарю за ваше дозволение, Одзё-сама! — Зури просиял. Он прошептал короткое заклинание, и в воздухе перед Мией появилась крошечная игла и маленькая стеклянная пробирка. Игла быстро и почти безболезненно кольнула ее палец, и несколько капель крови сами собой втянулись в пробирку, которая тут же исчезла в складках одежды демона. – Все готово! Этого будет достаточно. Теперь сей Зури сможет приготовить именно то, что нужно, как велел Повелитель! Он снова низко поклонился. — Отдыхайте же, Одзё-сама. Восстанавливайте силы. Скоро будет и еда, и первый отвар. С этими словами демон торопливо выскользнул за дверь, оставив Мию одну посреди этой гнетущей роскоши. Она коснулась пальца – на нем осталась лишь крошечная красная точка. Кровь для отвара… чтобы она не теряла сознание рядом с Сукуной? Мысли путались. Позже, вместе со скромным ужином, Зури принес и небольшую керамическую чашу с темной, густой жидкостью. Отвар странно пах – смесь шалфея, ромашки и еще каких-то незнакомых, терпких трав. — Пейте, Одзё-сама, – настоятельно посоветовал Зури. — Это поможет вашему телу привыкнуть к энергии храма… и Повелителя. Мия с недоверием посмотрела на чашу, но выбора не было. Она залпом выпила горьковатую жидкость. Почти сразу же на нее накатила странная, тяжелая сонливость, какой она никогда раньше не испытывала. Мир поплыл перед глазами, тело обмякло. Она едва успела добраться до ложа и рухнула на шелковые простыни, проваливаясь в глубокий, вязкий сон без сновидений. Зури, убедившись, что она уснула, тихо забрал поднос и исчез, закрыв за собой дверь. Теперь ее заточение обрело новый распорядок. Дни сливались в один бесконечный, тускло освещённый сумрак. Прошло три? Пять? Мия потеряла счёт времени в этой комнате без окон, где мертвенный свет магических камней под высоким, сводчатым потолком никогда не гас и не менял своей интенсивности. Сукуна больше не появлялся с того самого момента, как доставил её сюда, но его незримое, тяжелое присутствие ощущалось в каждом камне древнего храма, в неподвижном, пахнущем вековой пылью, озоном и тонкими нотками ладана воздухе, который она вдыхала. Её роскошная темница была огромной, обставленной с той же мрачной, чужеродной пышностью, что и главный зал. Но тишина здесь была гнетущей, давящей, способной свести с ума. Дважды в сутки – или ей так казалось, ибо смена дня и ночи здесь была лишь условностью – дверь беззвучно приоткрывалась. На пороге появлялся Зури, маленький, сморщенный демон-слуга. Каждый раз он почтительно, но с явным страхом, кланялся и дрожащей когтистой лапкой проталкивал внутрь комнаты поднос. Еда была простой, но сытной – рис, какая-то рыба или курица, овощи. И неизменно – чаша с тёмным, горьковатым отваром, от которого исходил странный, дурманящий запах. В первый раз Мия отказалась пить эту гадость. Зури затрясся, как осиновый лист, его огромные глаза наполнились смертельным ужасом. — О-одзё-сама… умоляю… — пролепетал он, падая на колени. — Хозяин… он приказал… чтобы вы пили… для вашего же блага… чтобы… чтобы вы не угасли от его силы… Если вы не выпьете… он… он узнает… и тогда… Его писклявый голос сорвался от ужаса перед невысказанной угрозой. Мия поняла. Это не просьба. Это приказ Сукуны, облачённый в уродливую форму заботы. После этого она пила отвар молча, каждый раз чувствуя, как сознание туманится, а тело наливается свинцовой усталостью. Она проваливалась в тяжёлый, вязкий сон без сновидений, пробуждаясь с той же тупой головной болью, ощущением выпитой души и ещё большей дезориентацией во времени. Иногда, когда она не спала этим наркотическим сном, тишину её заточения разрывали звуки извне, доносившиеся, казалось, из главного зала или глубоких подземелий этого проклятого места. Они были странными, тревожащими. Иногда это был низкий, монотонный гул, вибрирующий сквозь камень, словно кто-то нараспев читал бесконечные строки на давно мертвом языке – возможно, Сукуна проводил какие-то свои ритуалы. Иногда – скользящий по коридорам шепот множества голосов, похожий на змеиное шипение или шелест сухих листьев. А порой раздавались короткие, резкие, леденящие душу звуки: то ли далёкий, полный агонии крик, быстро оборвавшийся, то ли треск ломаемых костей, то ли скрежет металла по камню. Она зажимала уши ладонями, натягивала на голову тяжелые шёлковые подушки, но звуки, казалось, проникали сквозь любые преграды, рождая в её воображении жуткие картины того, что происходит за стенами её комнаты. Она почти не выходила из этих огромных, но душных покоев. Лишь короткие, вынужденные вылазки к ширме в дальнем углу, за которой скрывалось нечто вроде каменной чаши с водой и примитивного отхожего места. Магия этого места продолжала одновременно облегчать её быт на каком-то базовом уровне и ежесекундно подчеркивать её полную изоляцию и чуждость всему окружающему. Она бесцельно бродила по комнате, от стены к стене, словно пойманный зверь, касаясь пальцами холодных, выцветших гобеленов с изображением давно забытых божеств и демонов, садилась за низкий, резной стол, но не находила себе места. Тщетно искала глазами хоть какой-то изъян в монолитных стенах, хоть малейшую щель, намекающую на возможность побега. Но стены были глухи и несокрушимы. На четвёртый (или это был уже шестой?) день её заточения, когда апатия почти полностью поглотила её, тихий, почти заискивающий стук в дверь заставил её вздрогнуть. Она замерла, сердце тревожно ёкнуло. Это был не тот час, когда Зури обычно приносил еду. — Одзё-сама? — раздался знакомый писклявый голос Зури. – Смиренные слуги принесли вашу трапезу! Немного раньше обычного, но Хозяин велел… поторопиться. Мия сглотнула, страх, смешанный с привычной уже апатией, сковал её. Дверь медленно, со скрипом, отворилась. На пороге стоял Зури, низко склонившись, а рядом с ним – новое лицо. Хмурый, широкоплечий демон с серой кожей и маленькими, злобными глазками, похожий на ожившего каменного идола. Он переминался с ноги на ногу, явно чувствуя себя не в своей тарелке. — Одзё-сама, позвольте представить сего, — просюсюкал Зури, его голос был тоньше обычного. — Это Горо. Он также несёт службу в храме. Будет… помогать мне с вашим довольствием. Горо лишь неохотно буркнул что-то нечленораздельное, похожее на рычание, и с глухим стуком поставил на пол у двери тяжёлый поднос с дымящейся едой. Аромат жареной рыбы, каких-то пряных трав и свежих овощей неожиданно сильно ударил в нос, вызвав у Мии спазм голодного желудка. Она поняла, что почти ничего не ела все эти дни, лишь механически проглатывая минимум, чтобы не умереть. Он низко поклонился, Горо неуклюже дернулся, и оба демона вышли, тихо притворив за собой дверь. Мия осталась смотреть на поднос. Мысли роились. Она подошла к двери и осторожно приложила ухо к холодному дереву, затаив дыхание. Шаги демонов удалялись, их голоса становились громче. —...и долго еще Сукуна-сама будет таскаться в теле этого гаки (мальчишки)? – ворчал Горо своим скрипучим голосом. – Когда уже вернет истинный вид? Оболочка-то... хлипкая! Не развернуться! — Тише, бакамоно (дурак)! – зашипел Зури. — Право, пусть уж так! Ты воображаешь ли, что станется с Одзё-сама, – Мия похолодела, – ежели она узрит Сукуна-сама во всей его... силе? Да она прахом пойдет от одного взгляда! А уж телесный контакто (контакт)... В истинном обличье Повелителя... – Зури понизил голос до испуганного шепота, – — Ты забыл, как он... пользует свою силу? Как он берет? Как ломает то, что ему принадлежит, просто от избытка мощи? Она же хрупкая, как сухая ветка, Горо! Он ее раздавит и не заметит! — Пф-ф, – фыркнул Горо, явно невпечатленный опасениями Зури. — И с чего ты печешься об этой новой мэкакэ (наложнице)? Сломается, так сломается! Повелитель не любит, когда игрушки быстро ломаются, но и не слишком горюет. Приведет другую. Он мерзко хихикнул. — У него аппетиты всегда были... звериные. Ненасытные. Сколько их было до нее, кто не выдерживал? Кого находили потом... по частям? И что с того? Храм стоит, Сукуна-сама – на троне. — Бака (дурак) ты, Горо, вот что сей Зури скажет! Безмозглый! – голос Зури звенел от возмущения и, возможно, страха. — Думаешь, все так просто сейчас? Разве не видишь, как Повелитель... сосредоточен на ней? У него свои замыслы на этот счет, я чую! И если эта хрупкая девчонка сломается раньше времени... гнев его падет на нас! На тебя в первую очередь, раз ты такой безразличный! — Не моя печаль! – отрезал Горо, хотя в его голосе, возможно, проскользнула тень неуверенности. — И не твоя... Хотя, – он зло хмыкнул, — теперь понятно, чем эта онна (женщина) заинтересовала Повелителя. Чистенькая... Совсем без энергии проклятой. Чинбуцу (Диковинка). Он словно сплюнул. — Подбор прочих... муси (насекомых) – дело Кагехи-доно. Вот когда Повелитель решит пробудить его, тогда Кагеха-доно и озаботится свежим товаром. А покуда... считай, этой девке фартит. Повелитель небывало милостив, раз не трогает ее, дает окрепнуть. Аль просто занят делом поважнее. — Милостив… – пробормотал Зури с сомнением. — Или же у Сукуна-сама свои замыслы… Их голоса затихли вдалеке. Мия отпрянула от двери, ее буквально трясло. Раздавит и не заметит... Ломает то, что ему принадлежит..., находили по частям... Ненасытный... Слова демонов рисовали картину не просто опасности, а чудовищной, небрежной жестокости и абсолютной обреченности. Ее статус "диковинки" теперь казался не просто унизительным, а смертельно опасным. Она была не просто пленницей, она была хрупкой дичью в руках существа, которое ломает свои игрушки от избытка силы и скуки. Мия смотрела на поднос. Еда. Тепло. Запах жизни. И это здесь, в логове чудовища, которое отняло у неё всё. Что-то внутри неё, державшееся на последнем, измотанном нерве, окончательно надломилось. Но это был не взрыв ярости, не крик. Плотина страха и сдерживаемых эмоций рухнула, но не вовне, а внутрь, затопляя её сознание ледяной, парализующей волной безысходности. Она медленно опустилась на пол рядом с подносом, но даже не взглянула на еду. Её взгляд был устремлён в пустоту, на монолитную каменную стену напротив. Губы чуть дрогнули, но не в усмешке или гримасе боли, а в каком-то странном, почти отсутствующем выражении. «Может… — пронеслась в её голове тусклая, равнодушная мысль, лишённая всякой эмоциональной окраски, — если я просто… перестану? Перестану есть. Перестану пить его отвары. Перестану бояться так отчаянно. Может, тогда это всё наконец закончится?» Эта мысль не принесла ни облегчения, ни нового ужаса. Просто констатация возможного исхода. Прекращение. Словно она рассматривала вариант не для себя, а для кого-то другого, бесконечно далёкого. Или… «Или, — мелькнула другая, ещё более жуткая в своей отстранённости идея, — может, я просто сойду с ума окончательно? Если достаточно долго смотреть в эту тьму, слушать эти звуки, вдыхать этот воздух… Разум просто откажется это выносить. И тогда… тогда я уже перестану что-либо понимать. Будет ли тогда больно? Будет ли страшно, если ты больше не осознаёшь, что происходит?» Она представила себе это – блаженное неведение безумия. Пустоту, где нет Сукуны, нет Касуми, нет воспоминаний, нет этого всепоглощающего ужаса. Эта перспектива на мгновение показалась ей почти… соблазнительной. Избавлением. Её плечи мелко дрожали, но это была уже не истерика, а глубокий внутренний озноб. Она обвела мутным взглядом комнату – свою роскошную тюрьму. Бессилие. Полное, абсолютное, окончательное. Оно больше не вызывало желания кричать или крушить. Оно вызывало лишь это тихое, холодное желание – чтобы всё прекратилось. Любым способом. Через несколько минут, которые могли быть и часом – время здесь потеряло всякий смысл – за дверью послышалось тихое шуршание. — Одзё-сама? — осторожно позвал Зури. Дверь чуть приоткрылась, и в образовавшуюся щель просунулась его сморщенная голова с огромными, тревожными глазами. Он увидел нетронутый поднос с едой и Мию, сидящую на полу, обхватив руками колени и безучастно смотрящую в стену. Её лицо было бледным, волосы растрёпаны, а в глазах застыл пугающий, пустой блеск. Взгляд Зури на мгновение замер, в нём промелькнуло что-то похожее на примитивную, звериную жалость, но тут же исчезло, сменившись привычной маской заискивающего слуги. Он тихо вздохнул, проскальзывая в комнату. — Одзё-сама, еда остынет, — его писклявый голос звучал почти умоляюще. — Хозяин… он велел, чтобы вы хорошо питались. Набирались сил. Это очень важно. Мия не отреагировала, даже не повернула головы. — Отчаяние – дурной спутник в этом месте, Одзё-сама, — продолжил Зури тише, его голос был лишён обычной писклявости, в нём слышались странные, почти философские нотки. — Оно лишь отнимает драгоценные силы. А силы… силы вам здесь весьма пригодятся. Для того, что вас ждёт. Он помолчал, опасливо косясь на её неподвижную фигуру. — Смиренный Зури принесёт ваш вечерний о-кусури (отвар) чуть позже, — добавил он почти шёпотом. — Постарайтесь… прийти в себя, Одзё-сама. Ради вашего же блага. Щелочка за дверью закрылась, оставляя за собой тихий скрип. Мия осталась одна, посреди своей роскошной темницы, оглушённая не собственным криком, а тихим шёпотом своего отчаяния и ужасающими перспективами её возможного будущего. Она медленно сползла по стене ещё ниже, обхватив колени руками, и зашлась в долгих, беззвучных, выматывающих душу рыданиях, которые не приносили никакого облегчения, лишь глубже погружая её в бездну.