Осколки чужого неба

Прошло еще два дня тягучей, как смола, тишины, наполненной лишь редкими, приглушенными звуками ритуалов из главного зала да тихими визитами Зури. Он приносил еду, к которой Мия теперь едва притрагивалась, заставляя себя проглотить несколько кусков, и обязательный вечерний отвар со странным травяным запахом, погружавший ее в глубокий, вязкий сон. Она следовала совету демона – старалась не впадать в отчаяние, почти живой, бледной тенью, скользящей по роскошным, но холодным покоям. На третий день покой был нарушен грубым, требовательным стуком в массивную дверь, от которого, казалось, содрогнулись стены. Голос Горо, низкий и недовольный, прорычал снаружи, и у Мии внутри все похолодело. — Женщина! Выходи. Его Величество ждет в главном зале. Кровь застыла в жилах. Время пришло. Ноги мгновенно стали ватными, во рту пересохло так, что язык прилип к небу. Она медленно, как во сне, поднялась с огромного ложа, ее руки мелко дрожали. Что делать? Идти как есть, в своей простой одежде? Пытаться пригладить волосы дрожащими пальцами? Дверь со скрипом отворилась, не дожидаясь ее ответа, и Горо нетерпеливо уставился на нее своими маленькими злыми глазками, скрестив руки на широкой груди. В его взгляде не было ничего, кроме раздражения и презрения. Именно в этот напряженный момент по коридору послышалось торопливое, почти паническое шуршание, и за спиной Горо, буквально протиснувшись мимо него, появился запыхавшийся Зури. Он прижимал к груди объемный сверток из темного, лоснящегося шелка. — Одзё-сама! Подождите! – пропищал он, игнорируя недовольное сопение Горо. — Простите, сей Зури чуть задержался! Позвольте, я помогу вам привести себя в порядок! Его Величество… он оценит, если вы… будете выглядеть подобающе случаю. Зури торопливо развернул сверток, и Мия удивленно ахнула. Перед ней предстало кимоно из тончайшего, переливающегося шелка нежно-голубого цвета, как небо в ясный весенний день. По подолу и длинным рукавам серебряной, мерцающей нитью были искусно вышиты изящные белые лилии – такие живые, что казалось, они источают тонкий аромат. Это было произведение искусства, платье для принцессы или богини, совершенно немыслимое и неуместное здесь, в логове чудовища, на ней – пленнице, идущей, возможно, на казнь. — Я… я оденусь сама, – голос Мии дрогнул, но она заставила себя говорить твердо, принимая из рук демона прохладную, невесомую ткань. Шелк скользнул по ее коже, вызвав легкий озноб. — Как будет угодно госпоже, – Зури тут же согласился. — Но позвольте сему Зури хотя бы помочь с волосами, когда вы будете готовы. Горо что-то невнятно пробурчал про «женские копания» и, не дожидаясь, развернулся и тяжело затопал прочь по коридору. — Я отвернусь, госпожа, – деликатно произнес Зури и повернулся лицом к гобелену. Мия быстро, неуклюжими от волнения пальцами, скинула свою простую одежду и облачилась в кимоно. Шелк струился по телу, обтекая фигуру, пояс-оби лег на талию, стягивая ее. Она чувствовала себя наряженной куклой, жертвой, готовой к закланию. Когда она с трудом завязала сложный узел оби, Зури обернулся. — Ах, Одзё-сама! Вы так прекрасны! – искренне, с неподдельным восхищением выдохнул демон, его огромные желтые глаза сияли. — Этот цвет так оттеняет ваши волосы и глаза! Воистину, выбор Его Величества безупречен! Теперь волосы. Он достал из складок своей одежды простую, но изящную заколку из черного, почти эбенового дерева с тускло мерцающей перламутровой вставкой в виде полумесяца. Его крошечные, сморщенные пальчики на удивление ловко и почти нежно собрали ее длинные волосы на затылке, оставив несколько свободных прядей обрамлять лицо, и закрепили прическу заколкой. Получилось просто, но удивительно элегантно, в каком-то старинном, благородном стиле. — Готово, – удовлетворенно прошептал Зури. Повелитель не любит ждать. Он почтительно посторонился и жестом указал на выход. Мия сделала глубокий вдох и шагнула в коридор. Путь до главного зала показался ей бесконечным. Каменный пол холодил ступни сквозь тонкие таби, эхо ее шагов гулко разносилось под сводами, смешиваясь с бешеным стуком ее собственного сердца. С каждым шагом страх нарастал, но голова, к ее удивлению, оставалась ясной, дурнота не возвращалась. Отвары Зури… они действительно действовали, ограждая ее тело от сокрушительной ауры Сукуны, но не разум – от ужаса перед ним. Наконец, они достигли арки, ведущей в главный зал. Зрелище, открывшееся ей, заставило ее замереть на мгновение. Зал был тем же – огромным, древним, подавляющим, но теперь его центр был освещен ярче обычного светом парящих камней. Посередине, на возвышении, стоял невероятно широкий стол из материала, похожего на полированный черный обсидиан, отражавший свет мистических светильников. Два места были сервированы друг напротив друга с немыслимой роскошью: тончайшие фарфоровые пиалы с золотым ободком, изящные серебряные палочки для еды, инкрустированные самоцветами, хрустальные сосуды с темно-рубиновым вином. И еда… Ее было много, она была разложена на блюдах из темного серебра с невероятным искусством. Ароматы смешивались в воздухе: дымный запах дорогого табака из трубки Сукуны, густой дух жареного красного мяса, тонкий аромат рыбы на пару с травами, свежесть каких-то экзотических овощей и фруктов. А за столом, спиной к одному из пустующих каменных тронов, сидел он. Сукуна. Он выглядел расслабленным, но эта расслабленность была сродни спокойствию тигра перед прыжком. Он лениво курил свою длинную трубку, выпуская тонкие струйки ароматного дыма. За прошедшие дни он действительно неуловимо изменился – в теле Юдзи он казался выше, шире в плечах, а черные метки на его коже под распахнутым воротом простого темного кимоно казались ярче, словно пульсировали скрытой силой. Когда они вошли, Сукуна медленно, плавно повернул голову. Его четыре глаза –багровые, демонические – одновременно сфокусировались на Мие. Он неторопливо отложил трубку на специальную подставку и беззастенчиво, с откровенным любопытством хищника, изучающего добычу, окинул ее взглядом с головы до ног. Задержался на лице, на прическе, на изгибах фигуры под шелком кимоно. Легкая, довольная усмешка тронула его губы. Вид ему определенно нравился. Он удовлетворенно отметил про себя, что девчонка держится на ногах уверенно, лишь легкая дрожь в пальцах выдает ее страх. Отвары Зури сработали – она не превращалась в безвольную куклу от одного его присутствия. Это хорошо. — Оставь нас, – его голос, ровный и глубокий, прорезал тишину зала. Он был обращен к Зури, но взгляд Сукуны не отрывался от Мии. Демон низко поклонился, почти касаясь лбом пола, и бесшумно растворился в тенях у стены. Мия осталась одна под пристальным взглядом четырех глаз. — Садись, – Сукуна небрежно махнул рукой, указывая на стул напротив себя. Ноги двигались словно сами по себе, неся ее к столу. Она опустилась на мягкий стул, стараясь двигаться плавно, не выдать своего ужаса. Села прямо, сложив руки на коленях, и уставилась на причудливый узор на ближайшей пиале, отчаянно боясь встретиться с ним взглядом. Сердце колотилось так сильно, что казалось, вот-вот выпрыгнет из груди. Голова оставалась ясной, но воздух вокруг него словно сгустился, дышать стало трудно. — Ты не голодна? – в голосе Сукуны слышалась откровенная насмешка. Он заметил ее напряжение и явно наслаждался им. Он взял свои серебряные палочки и, подцепив кусочек идеально приготовленной белой рыбы, положил его на маленькую тарелочку перед ней. Жест был почти заботливым, но от этого становилось только страшнее. — Ешь. Выглядишь бледной. Мия вздрогнула, когда он придвинул тарелку ближе, и лишь отрицательно качнула головой, не в силах вымолвить ни слова. Говорить, казалось, опасным. — Спасибо, я не голодна, – наконец прошептала она, голос был едва слышен. Наступила пауза, наполненная лишь тихим потрескиванием невидимого огня где-то в глубине зала и звуком ее собственного прерывистого дыхания. Сукуна снова взял трубку, но не закурил, а лишь медленно вертел ее в длинных пальцах, не сводя с Мии глаз. — Итак, – начал он наконец, его голос был спокоен, как гладь глубокого озера, под которой скрываются чудовища. – Расскажи мне о своем мире. Том… чистом мире. Без проклятий. Он внимательно следил за ее реакцией. – Как это ощущается – жить без постоянной утечки человеческой мерзости, принимающей форму? Без эха страха и ненависти, что скребется в углах реальности? Чем вы заполняете пустоту, оставленную настоящим ужасом? Мия удивленно подняла на него глаза. Вопрос был неожиданным. — Я не знаю… Мы просто живем, – начала она осторожно, подбирая слова. — Негативные эмоции… они существуют… Люди страдают, боятся… Но эти чувства… остаются внутри. Или выливаются в поступки… Они не… не становятся монстрами. — Хм, – Сукуна задумчиво потер подбородок пальцем с длинным черным когтем. — Значит, ваша ненависть просто гниет внутри?.. Как… неэффективно. Он усмехнулся, и в его глазах мелькнул холодный блеск. — Должно быть, это сводит вас с ума. — Люди находят выходы, – тихо возразила Мия. — Через творчество, конфликты, разрушение… Но это все… человеческое. — Человеческое, – повторил Сукуна с таким откровенным презрением, что Мия поежилась. — Мелкое. Если нет проклятий… чего же боятся ваши массы? Смерти? Боли? Но лишь обыденной?.. Как вы измеряете силу?.. Умением накопить больше блестящих кругляшков? Его губы скривились. — Вся эта… восхитительная, концентрированная мерзость, что вы производите… куда она уходит?.. Какая растрата потенциала. Он картинно цокнул языком. — Мир без очищающего огня проклятий… должно быть, болото. Ваши души пресны и не закалены. Он замолчал, снова оглядывая ее, его взгляд задержался на вышитых лилиях на ее рукаве. — Лилия, – протянул он задумчиво, словно пробуя слово на вкус. — Красивый цветок. Его часто кладут на могилы. Ледяные пальцы страха снова сжали ее сердце. — А видения? – его голос прозвучал внезапно, резко, вырывая ее из оцепенения. — Ты видела что-нибудь… обо мне? Его взгляд стал острее, пронзительнее. Мия почувствовала укол раздражения сквозь пелену страха. — Нет, – ответила она ровно, заставив себя поднять на него глаза. — С тех пор, как я оказалась в стенах этого храма, я больше ничего не видела. Здесь… слишком тихо. Она вложила в последнее слово весь свой сарказм. Сукуна откинулся назад и оглушительно расхохотался. Его смех был громким, сильным, почти физически ощутимым, он эхом заметался под каменными сводами зала, отражаясь от стен и угасая в тёмных углах. Это был смех хищника, искренне позабавленного отчаянной дерзостью своей жертвы. — Очень смело, Фенек. Когда эхо затихло, Мия, собрав последние остатки воли, заставила себя заговорить. Её голос был тихим, почти шёпотом, но в звенящей тишине зала он прозвучал оглушительно. — Что ты собираешься делать дальше? — Она не могла поднять взгляда, боясь, что вся её хрупкая решимость просто рассыпется в прах под его алыми глазами. — Будешь держать меня здесь как домашнего питомца? До скончания веков? Сукуна снова взял свою трубку, медленно раскуривая её. Тонкая струйка ароматного дыма поднялась к потолку. Он посмотрел на неё сквозь этот дым, и в его глазах плясали насмешливые огоньки. — А что, моему Феньку уже стало скучно и одиноко в постели? — с ленивой, издевательской усмешкой спросил он. — Потерпи, скоро всё станет намного живее. И громче. Щёки Мии вспыхнули от унижения и стыда. Она вцепилась пальцами в шёлк кимоно на коленях, выбрав точку на причудливом узоре стола и сконцентрировавшись на ней, словно это был единственный островок стабильности в этом безумии. — Почему… — начала она снова, её голос дрожал. — Почему ты называл и считаешь меня Касуми? Кто бы это ни была, я не она. Ты… ты просто не можешь смириться с её потерей, верно? Ты видишь во мне то, чего нет. Сукуна замолчал. Мия почувствовала, как изменилась атмосфера в зале – она стала холоднее, тяжелее. Она с опаской подняла взгляд. Усмешка стёрлась с его губ. Его четыре глаза – два человеческих и два демонических – холодно, без всякого веселья, рассматривали её, словно оценивая, какую именно болевую точку она только что задела. Это придало ей странной, безрассудной смелости. — Я просто тебя совершенно не понимаю, — продолжила она, слова вырывались сбивчивым потоком. — Раньше ты… ты просто брал меня силой, не беспокоясь о моих чувствах, убивал людей на моих глазах… Ты был чудовищем, но понятным в своей жестокости. А теперь? Все эти разговоры, этот… спектакль. Что тебе ещё нужно от меня? Зачем всё это? — Фенёк, прекрати скулить, — его голос был ровным и ледяным, и от этого контраста с его предыдущей насмешкой стало ещё страшнее. — Меня начинает это раздражать. Мия вздрогнула, но не замолчала. — Я хочу домой, — прошептала она. — Для начала, просто вернуться в Техникум. — Меня совершенно не заботят твои жалкие желания, Фенёк, — лениво выдохнул Сукуна дым, его взгляд снова стал отстранённым. — Скоро я смогу тебе показать твою прошлую жизнь. Во всех деталях. А также… даровать долголетие. Мия дрогнула всем телом и подняла на него напуганные серые глаза. Долголетие? Слово прозвучало как приговор. — В каком смысле… долголетие? Сукуна снова усмехнулся, но на этот раз усмешка была хищной и предвкушающей. — Пока ты слаба, твоё тело не выдержит сильного воздействия моей проклятой энергии. Оно просто обратится в прах. Но как только ты наберёшься сил, станешь более… выносливой, — он сделал красноречивую паузу, — станет намного интереснее. В глазах у Мии помутнело от подступивших слёз. Картина сложилась с ужасающей ясностью. Долголетие… Воздействие проклятой энергии… Трансформация… Её ждёт участь Дзюнпея. Того самого несчастного парня из аниме, которого она так отчаянно хотела спасти, которого Махито превратил в уродливое, страдающее существо. Иронично. Она спасла Дзюнпея, но теперь сама переживёт ту же участь. Она перестанет быть человеком. «И во что… во что же я превращусь? В такое же чудовище, как те, что я видела из аниме? В безвольную куклу, способную лишь подчиняться его воле?» Эта мысль была страшнее смерти. — Ты ненормальный, — прошептала она, поднимаясь на ноги. Стул, на котором она сидела, противно заверещал, отодвигаясь. — Тебе мало того, что я пережила?! Ты хочешь окончательно меня разрушить? Превратить меня… в монстра?! Она смотрела на него, и её ужас смешивался с горькой, бессильной ненавистью. — Ты никогда меня не оставишь в покое?! Никогда?! Сукуна медленно поднялся ей навстречу, возвышаясь над ней, как тёмная скала. Он посмотрел ей прямо в глаза, и в его взгляде не отражалось ничего, кроме холодной, несокрушимой уверенности. И это пугало больше всего. — Ты изначально принадлежишь мне. Этот факт неоспорим, вне зависимости от твоего желания, Касуми. Это было последней каплей. Мия с яростным криком, полным боли и отчаяния, смахнула со стола ближайшие тарелки. Фарфор с оглушительным звоном разлетелся на сотни осколков по каменному полу. — Прекрати называть меня чужим именем или мелким животным! — закричала она, её голос сорвался, эхом заметавшись под сводами. — Меня зовут МИЯ! В тот же миг из теней выскользнул перепуганный Зури и, не смея поднять глаз на хозяина, начал что-то успокаивающе бормотать и торопливо собирать осколки. Сукуна же даже не повернул головы. Он смотрел, как потрескивает огонь в огромном камине в дальнем конце зала, и ни одна эмоция не тронула его лицо. Её истерика, её бунт были для него не более чем дуновением ветра. Когда первый приступ ярости схлынул, оставив лишь звенящую пустоту, Мия, тяжело дыша, снова посмотрела на него. Её голос был теперь тихим, дрожащим от ужаса нового осознания. — Ты… ты хочешь превратить меня… в одного из них? В проклятие? Сукуна медленно перевёл на неё взгляд. На его губах играла лёгкая, почти задумчивая усмешка. — Какая скучная, примитивная формулировка, Касуми, — произнёс он, делая шаг к ней. — Я собираюсь сделать тебя неуязвимой. Ты перестанешь быть просто… человеком. Перестанешь быть слабой, смертной, ограниченной этим хрупким телом. Ты станешь… чем-то гораздо более вечным. И целиком моим. Он остановился в шаге от неё, его тень полностью накрыла её. — А сейчас, — его голос снова стал ледяным и властным, — Зури проводит тебя обратно в твои покои. Отдыхай. Набирайся сил. Наше следующее развлечение потребует от тебя полной отдачи. Он уже собирался отвернуться, отдать безмолвный приказ демону, но Мия, подстёгиваемая ужасом, который был сильнее страха смерти, сделала шаг вперёд. — Нет, — прошептала она, её голос был слаб, но отчётлив. Сукуна медленно повернул к ней голову, в его глазах вспыхнуло удивление, быстро сменившееся раздражением. — Что ты сказала? — Превратить меня… во что? — повторила она его слова, в её голосе звенела дрожь отчаянного непонимания. — Что это вообще значит? Я человек, Сукуна! У меня есть своя жизнь, своя душа, свои воспоминания, пусть и из другого мира! Ты не можешь просто… стереть меня и вписать на моё место кого-то другого! Он выслушал её тираду с непроницаемым лицом, лишь уголок губ чуть презрительно дёрнулся. — Человек? — Он произнёс это слово так, словно оно было ругательством. — Это не твоя суть, Касуми. Это твоя болезнь. Тюрьма из хрупкой плоти и мелких страхов, в которую тебя заключили. Я не собираюсь тебя «стирать». Я собираюсь тебя от этой болезни излечить. Освободить. — Освободить, превратив в монстра?! — её голос сорвался. — В нечто достойное стоять рядом со мной, — отрезал он. — В нечто, что не будет дрожать от каждого моего взгляда, как испуганное животное. В ту, кем ты и должна была быть всегда. Мия отчаянно искала в его словах хоть какую-то лазейку, хоть малейший изъян в его чудовищной логике. И она нашла его. — Если она… — Мия с трудом выговорила это имя, — если та Касуми, которую ты мне показал, была так важна для тебя, почему она умерла? Почему ты, такой сильный, не смог её защитить? На мгновение, всего на одну неуловимую долю секунды, в зале стало ещё холоднее. Усмешка исчезла с лица Сукуны. Его четыре глаза потемнели, и в их алой глубине Мия увидела не просто холод или ярость, а отголосок древней, всепоглощающей боли, тут же сменившийся лютой, испепеляющей ненавистью. Он сделал шаг к ней, и она инстинктивно отшатнулась. — Потому что она была человеком, — прорычал он, и этот низкий, гортанный звук заставил задрожать воздух. Это был уже не спокойный Король Проклятий, а раненый, разъярённый зверь из глубин прошлого. — Слишком хрупкой. Он смотрел сквозь Мию, вглубь своей тысячелетней раны. — Вся моя сила оказалась бесполезна против глупой случайности. Против её собственной человеческой хрупкости. Он замолчал, но тишина была оглушающей. Мия смотрела на него, и впервые за всё время видела в нём не только монстра, но и существо, сломленное древней трагедией. Но это осознание не принесло облегчения, а лишь усилило ужас. — На этот раз… я не повторю этой ошибки. Он остановился прямо перед ней, его тень полностью накрыла её. Он был так близко, что она видела своё перекошенное от ужаса лицо в отражении его тёмных зрачков. — Твоя человеческая оболочка слаба, но выносливее, чем её прошлая, — продолжил он, его взгляд снова стал отстранённо-анализирующим. — И этот мир… он грязнее, устойчивее к подобным энергиям. Идеальная почва. Ты не умрёшь от случайности. Я этого не допущу. Мия смотрела на него, и ледяное осознание окончательно сковало её душу. Дело было не в ней. Не в Мие Симмонс. Она была лишь сосудом, инструментом для его грандиозного, тысячелетнего плана по исправлению своей главной ошибки. Он хотел перекроить её, переписать её суть, чтобы воссоздать ту, которую потерял из-за её хрупкости, но на этот раз – сделать её вечной, неуязвимой. Своей. Навсегда. — Ты… ты никогда не видел… меня, — прошептала она, и это было не обвинение, а страшная констатация факта. — Ты всё это время смотрел как на игрушку, а теперь... ты ищешь в моих глазах её... — Глупости, — отрезал он, его рука переместилась с её щеки на затылок, пальцы властно сжали её волосы, заставляя чуть приподнять голову. — Ты и есть она. Просто сломанная, покрытая пылью версия. Но это поправимо. Я очищу тебя. И мы закончим то, что начали тысячу лет назад. Он наклонился и, наконец, коснулся её губ своими – не грубо, но требовательно, властно, забирая её прерывистый вздох. Это был не поцелуй страсти, а клеймо собственника, печать, утверждающая его права. Отстранившись, он посмотрел в её полные ужаса глаза. — Тебе нужен отдых, — его голос был ровным, приказным. — Для первого ритуала уйдет много сил. Слово «ритуал» прозвучало как удар хлыста. Мия вздрогнула, её оцепеневшее состояние сменилось новой волной отчаянного протеста. — Ритуал? — прошептала она, её голос дрожал. — Какой ещё ритуал? Сукуна посмотрел на неё с лёгким, почти снисходительным удивлением, словно она была ребёнком, задающим глупые вопросы. — Тот, что вернёт мне то, что по праву моё, в той форме, в какой оно и должно существовать. Тебе не нужно понимать детали, Касуми. Тебе нужно лишь подчиняться. — Я не подчинюсь! — выкрикнула она, отшатываясь от него. — Даже если ты сделаешь меня вечной… это всё равно буду не я! Это будет не Касуми! Это будет твой монстр Франкенштейна, собранный из моих останков и твоих больных воспоминаний! Он выслушал её, и на его лице не отразилось и тени гнева. Скорее, холодное, почти научное любопытство. — Ты называешь эту оболочку, полную страхов, сомнений и навязанной морали, «собой»? Я дарую тебе цельность, вечность и силу, а ты цепляешься за свои жалкие, смертные осколки. — Я человек! — Её голос сорвался на крик, в котором смешались ужас и упрямство. — И я хочу им остаться! Позволь мне быть слабой, хрупкой, смертной! Это моя жизнь, а не твоя! Ты не имеешь права её переписывать, как тебе вздумается! — Права? — Сукуна усмехнулся, и эта усмешка была острой и жестокой. Он медленно подошёл к ней, и Мия инстинктивно попятилась, пока не упёрлась спиной в холодную каменную колонну. Он навис над ней, лишая её путей к отступлению. — Права существуют между равными, Фенёк. Мы. Не. Равны. Он произнёс последние слова по слогам, вбивая их в её сознание. — Ты говоришь о защите, но всё, что ты делаешь – это причиняешь боль! — прошептала Мия, её взгляд метался по его лицу, ища хоть намёк на сострадание и не находя его. — Ты не защищаешь меня! Ты строишь для меня новую, вечную тюрьму, просто потому что однажды потерпел неудачу! Его алые глаза опасно сузились. Он задел её больную точку, но это не принесло ей победы. Сукуна провёл когтистым пальцем по её щеке, и она вздрогнула, но не смогла отстраниться. — Твоя тюрьма – это твой страх смерти, Касуми. Твоя хрупкость. Твоя уязвимость перед любой шальной стрелой, любой болезнью, любым предательством. Я дарую тебе свободу от этого. Свободу от самой большой человеческой слабости. А ты называешь это тюрьмой? Он наклонился ближе, его голос упал до почти интимного, ядовитого шёпота. — Ты всё ещё ничего не поняла. Я не просто хочу тебя «защитить». Я хочу, чтобы ты была рядом. Всегда. Чтобы наблюдала за моим триумфом. Чтобы делила со мной вечность. Чтобы твоё обожание, которое я видел в тех воспоминаниях, снова стало реальностью. Твоя любовь ко мне – вот твоя истинная суть. А всё остальное, — он обвёл взглядом её дрожащую фигуру, — лишь шелуха, которую я счищу. — Этого не будет… — пролепетала Мия, чувствуя, как силы оставляют её. Спорить с ним было всё равно что пытаться остановить лавину голыми руками. — Будет, — отрезал он. — Ты просто ещё не осознала. Но ты осознаешь. Когда твоя человеческая слабость уйдёт, когда останется лишь чистая сила и вечность… ты сама придёшь ко мне. Он смотрел в её полные слёз и ужаса глаза с холодной, несокрушимой уверенностью. — Я дарую тебе мир без страха смерти. И взамен потребую лишь одну малость. Твою полную и безоговорочную преданность. Как и раньше. Мия тяжело задышала, сползая по колонне на пол. Её последняя попытка сопротивления, её последние аргументы рассыпались в прах. Он выслушал всё, и ничто не поколебало его. Он был глух к её мольбам, потому что в своей чудовищной логике он считал, что дарует ей величайшее благо. Сукуна выпрямился, оглядывая её, распростёртую у его ног, с чувством глубокого, мрачного удовлетворения. Он добился своего. Он сломал её не силой, а словами, заставив заглянуть в бездну его планов. — Набирайся сил — его голос был ровным, приказным, как будто ничего не произошло. И тот же миг Сукуна развернулся и покинул зал.