Осколки чужого неба

Прошла, должно быть, ещё неделя. Бессмысленное сопротивление лишь отнимало силы, а апатия оказалась на удивление эффективным щитом от острых приступов паники. Она просто существовала, двигаясь по своим роскошным покоям как бледный, безмолвный призрак, ожидая, когда её тюремщик решит, что время «первого ритуала» пришло. Отвары действовали. Она это чувствовала. Тело, истощённое побегом и страхом, постепенно наливалось силой. Ушла постоянная дурнота, дрожь в руках стала почти незаметной. Её разум, однако, не находил покоя. Укрепив её плоть, Сукуна лишь отточил её восприятие ужаса, сделав его более ясным, более пронзительным. Он появился в её покоях так же внезапно, как и в тот раз – без стука, без предупреждения. Просто материализовался из теней в центре комнаты, словно был здесь всегда. Мия сидела у низкого стола, безучастно перебирая шёлковый шнурок от пояса оби. Она вздрогнула, но не закричала. Лишь медленно подняла на него глаза. Сукуна окинул её долгим, изучающим взглядом, и в его алых глазах промелькнуло удовлетворение. — Ты выглядишь лучше, — констатировал он. Это не было комплиментом. Это была оценка фермера, убедившегося, что скот набрал нужный вес. — Твоё тело больше не напоминает хрупкую ветку, готовую сломаться от дуновения ветра. Отвары Зури пошли тебе на пользу. Ты готова. Кровь отхлынула от лица Мии. Вот оно. Начало конца. Она инстинктивно вжалась в спинку резного стула, её пальцы до боли сжали шнурок. — Готова?.. К… к ритуалу? — прошептала она, её голос был едва слышен. Её животный ужас, который она так отчаянно пыталась подавить апатией, снова вырвался на свободу, и это, казалось, позабавило его. — Расслабься, Фенёк, — на его губах появилась ленивая усмешка. — Я не собираюсь превращать тебя в проклятие прямо сейчас. Для этого нужно куда больше подготовки. И твоё состояние должно быть… идеальным. Сегодня у нас лишь небольшая прогулка. Экскурсия в прошлое. Он протянул ей руку. Мия смотрела на эту руку с длинными, когтистыми пальцами, не решаясь пошевелиться. Руку, которая приносила ей боль, унижение, и в то же время так бережно держала её, когда он выносил её из разрушенного склада. Видя её колебания, Сукуна нетерпеливо цокнул языком. Он сделал шаг и, не дожидаясь её согласия, властно, но на удивление мягко взял её за запястье, заставив подняться. — Не заставляй меня повторять. От его прикосновения по её коже пробежал ледяной озноб, но она покорно встала. Он притянул её к себе, и её спина упёрлась в его твёрдую, тёплую грудь. Одна его рука обвила её талию, прижимая так, что она чувствовала каждый его мускул под тёмным кимоно. Мия затаила дыхание. — Закрой глаза, — прошептал он ей на ухо, и его горячее дыхание коснулось её кожи. Она подчинилась. И тут же почувствовала его губы на своей шее – лёгкий, почти невесомый, но обжигающий поцелуй, от которого у неё подкосились ноги. В следующую секунду мир под ногами исчез, её тело окутал знакомый ревущий вихрь багровой энергии, унося прочь из мрачного замка. Перемещение закончилось так же внезапно, как и началось. Мия открыла глаза, всё ещё ощущая фантомное прикосновение его губ на своей шее. Первое, что она почувствовала – свежий, чистый воздух, наполненный ароматами влажной земли, прелой листвы и диких цветов. После спертой, неподвижной атмосферы замка это было почти шоком. Они стояли на небольшой, заросшей травой поляне, окружённой вековыми, могучими деревьями, чьи кроны сплетались высоко в небе, пропуская лишь мягкие, рассеянные лучи солнца. А прямо перед ними, утопая в зелени, стояли руины. Это был очень древний, почти полностью разрушенный горный храм. От него веяло не ужасом или злой силой, а глубокой, пронзительной меланхолией и тишиной веков. Каменная, поросшая густым зелёным мхом лестница вела к тому, что когда-то было главным входом. Одинокие, накренившиеся ворота-тории, чья алая краска давно облупилась, открывая тёмное, испещрённое трещинами дерево, всё ещё стояли, словно упрямый страж на входе в забытое царство. Внутри виднелись остатки каменного фундамента, обломки колонн, увитые плющом, и несколько чудом уцелевших каменных фонарей, расколотых и покрытых патиной времени. Крыша главного здания давно обвалилась, и сквозь проём в небо смотрел могучий, кривой ствол старой сакуры, пустившей корни прямо в центре того, что когда-то было залом для молитв. Ветер тихо шелестел листвой, и этот звук был единственным, что нарушало звенящую тишину. Это место не было похоже на его замок. Оно не давило, не внушало первобытного ужаса. Оно было… печальным. И невероятно красивым в своём запустении. Мия почувствовала, что именно здесь, в этом затерянном в глуши уголке, он когда-то встречался с Касуми. Это было не место силы или ритуалов. Это было место… их воспоминаний. Сукуна отпустил её талию так же внезапно, как и обнял. Он медленно пошёл вперёд, его шаги были бесшумны на мягкой, усыпанной прошлогодними листьями земле. Он не смотрел на неё. Его четыре глаза были прикованы к руинам, к древним, замшелым камням, к тому, как солнечный свет падал сквозь пролом в крыше, освещая ствол старой сакуры. В его фигуре не было обычной угрозы или высокомерия. Была лишь глубокая, почти медитативная сосредоточенность, словно он впитывал каждый образ, каждый запах этого места, сверяя его со своими тысячелетними воспоминаниями. Мия осталась стоять там, где он её оставил. Она не решалась заговорить, не смела даже громко вздохнуть, боясь нарушить эту странную, тяжёлую тишину. Она сделала глубокий, судорожный вдох, и её лёгкие наполнились ароматами, которых она была лишена так долго. Запах влажной после недавнего дождя земли, терпкий дух прелой листвы и мха, тонкий, сладковатый аромат каких-то диких цветов, пробившихся сквозь трещины в каменной лестнице. Запах леса. Запах свежего ветра. Запах свободы. И в этот момент на неё обрушилась волна такой пронзительной, такой невыносимой грусти, что у неё перехватило дыхание. Слёзы навернулись на глаза, но она не позволила им пролиться. Эта грусть была не для него. Она не имела никакого отношения к его потерянной любви, к трагедии, которая, очевидно, разыгралась здесь много веков назад. Нет. Эта сокрушительная печаль была только о ней. О Мие. О той девушке, которая больше никогда по-настоящему не вдохнёт этот воздух. Она была пленницей, которую вывели на короткую прогулку во двор тюрьмы. Ей позволили на мгновение увидеть солнце, почувствовать ветер, но лишь для того, чтобы потом снова запереть в душной камере, где нет ничего, кроме сумрака и запаха её тюремщика. Этот краткий миг, это напоминание о том, чего она лишилась навсегда, был мучительнее, чем само заточение. Она никогда больше не сможет просто так пойти в лес, лечь на траву, смотреть на облака. Никогда. Она посмотрела на спину Сукуны. Он остановился у старой сакуры, осторожно коснувшись её морщинистой коры кончиками пальцев. Он был погружён в свой мир, в свою боль, в свои воспоминания о Касуми. Мия понимала – он привёл её сюда, чтобы показать истоки своей одержимости, возможно, даже ожидая от неё какой-то реакции, резонанса, отголоска чувств той, другой. Но внутри Мии не было ничего, кроме холода. Как Сукуне было абсолютно всё равно на её чувства, на её личность, на её страдания, на ту жизнь, которую он у неё отнял, так и ей сейчас было всё равно на его трагедию. Его боль не вызывала в ней ни капли сочувствия. Его тысячелетнее горе было не оправданием, а причиной её кошмара. Его потерянная любовь стала её проклятием. Она смотрела на него, и впервые её страх был смешан с чем-то ещё – с ледяным, отстранённым безразличием. Он был для неё не трагическим героем, а стихийным бедствием, ураганом, разрушившим её мир. А урагану не сочувствуют. Его просто боятся и ненавидят. Она обхватила себя руками, пытаясь унять мелкую дрожь, и молча смотрела, как Король Проклятий стоит у руин своего прошлого, даже не подозревая, что девушка рядом с ним скорбит не о его потерянном рае, а о своей украденной свободе. Тишина, нарушаемая лишь шелестом ветра в древних кронах, длилась, казалось, вечность. Затем Сукуна медленно повернулся к Мие. Его лицо было лишено каких-либо эмоций. Ни усмешки, ни гнева, ни задумчивости – лишь холодная, непроницаемая маска, от которой у Мии внутри всё сжалось в ледяной комок. Такой пустой, отстранённый взгляд пугал гораздо сильнее, чем открытая ярость. Он предвещал непредсказуемость. Он предвещал, что решение уже принято, и оно не подлежит обсуждению. Мия напряглась всем телом, когда он медленно, неторопливо пошёл к ней. Она не отступила, потому что отступать было некуда, да и ноги, казалось, приросли к земле. Он остановился так близко, что она чувствовала исходящий от него жар. Не говоря ни слова, он притянул её к себе и обнял. Это не было объятием утешения или нежности. Это было действие собственника, заключающего свою вещь в тиски. Его руки сомкнулись за её спиной, одна легла на талию, другая – между лопаток, прижимая её к его твёрдому, сильному телу. Мия замерла, боясь дышать, чувствуя себя пойманной птицей в стальной клетке. Он чуть наклонился, и его палец с длинным чёрным когтем мягко, но настойчиво приподнял её подбородок, заставляя взглянуть ему в глаза. В его алых зрачках всё так же не было никаких эмоций, лишь глубина, затягивающая, как омут. — Не бойся, Фенёк, — его голос был тихим, почти шёпотом, но вибрировал с огромной силой. — Я покажу тебе твоё прошлое, и ты всё вспомнишь. Не дожидаясь её ответа, не давая ей шанса возразить, он резко опустил голову и поцеловал её в губы. Это не было похоже ни на что, что она испытывала раньше. Поцелуй не был ни грубым, ни нежным в человеческом понимании. Он был… властным. Требовательным. Актом передачи воли. Мия автоматически зажмурилась, и в тот же миг почувствовала, как по всему её телу, от точки их соприкосновения, разливается обжигающий, но не сжигающий жар. Это была его проклятая энергия, концентрированная, целенаправленная, проникающая в неё, в её сознание, в саму её суть. Мир вокруг исчез, растворившись в этом багровом жаре. И она увидела. Воспоминания были похожи на старую киноплёнку, которую смотришь через мутное, покрытое пылью веков стекло. Образы были нечёткими по краям, цвета приглушёнными, звуки доносились словно издалека. Но чувства… чувства были кристально ясными. Она ощущала их так, будто они были её собственными. Нет, не её. Его. Это были чувства Сукуны, когда он ещё был человеком. Вот он, молодой, но уже закалённый в боях генерал, возвращается в их скромный дом на окраине храмового комплекса. На нём тяжёлые доспехи, испачканные грязью и чужой кровью. Он устал смертельно, не столько физически, сколько душевно. Он входит в комнату, и навстречу ему бросается она. Касуми. Её золотистые волосы сияют даже в тусклом свете масляной лампы. Она не отшатывается от запаха стали и смерти. Она с обожанием смотрит ему в глаза, её взгляд полон безграничной любви и облегчения от того, что он вернулся живым. Мия чувствовала, как напряжение покидает его тело под её взглядом, как его собственная душа, очерствевшая от войны, находит в ней покой. Касуми берёт влажную ткань и, не говоря ни слова, начинает осторожно стирать кровь с его лица, с его рук. Её прикосновения полны такой нежности, что у Мии, наблюдающей это чужими глазами, болезненно сжимается сердце. Она ощущала его любовь к этой женщине – неистовую, глубокую, всепоглощающую. Любовь воина, нашедшего свой единственный мир, свой единственный покой в другом человеке. Картинка сменилась. Теперь они сидят на веранде, укутавшись в одно одеяло, и смотрят на звёзды. Касуми положила голову ему на плечо и что-то тихо говорит о цветах, которые посадит весной. А он… он не слушает её слов. Мия ощущала его мысли. Он думал о том, как устал от бесконечных походов, от политики, от приказов, от необходимости убивать. Он смотрел на карту далёкой, глухой провинции, которую раздобыл накануне. Он думал о том, чтобы оставить всё – свой пост, свою славу, свою силу. Уйти в отставку. Переехать туда, в эту глушь, построить маленький дом у реки и просто жить. Жить обычной жизнью. С ней. Мия чувствовала это его желание так остро, так ясно – тоску по миру, покою, по простому человеческому счастью. Желание, которое было так несовместимо с образом Короля Проклятий, каким он стал. Воспоминание о тихой жизни подёрнулось дымкой, растворяясь в багровом жаре его энергии. Мир снова качнулся, и туманное стекло памяти показало новую, тревожную сцену. Раннее утро. Воздух был холодным и пах грозой. Мия, находясь в сознании Сукуны-человека, почувствовала, как по его телу пробежала дрожь – не от холода, а от дурного предчувствия, которое скреблось на душе с самого рассвета. В этот момент в комнату ворвался запыхавшийся воин в доспехах, его лицо было бледным. «Генерал Рёмен! Вражеское войско на подходе с запада! Они будут у перевала к полудню!» Тревога в душе Сукуны сменилась ледяной решимостью. Он отдал несколько коротких, чётких приказов, но Мия чувствовала его главную, всепоглощающую мысль, которая билась в его черепе, как пойманная птица – Касуми. Она здесь. Слишком близко к возможному полю боя. Он нашёл её в саду, где она собирала цветы. Он обнял её, и Мия ощутила его отчаянную попытку скрыть своё беспокойство за маской спокойствия. Он сказал ей, что ей нужно уехать на несколько дней в дальнюю деревню на востоке, в горах. Сказал, что там безопасно, что это просто мера предосторожности. Касуми смотрела на него своими небесными глазами, полными доверия, и безропотно согласилась. Их прощание было быстрым, но Мия чувствовала его боль от этой разлуки, его страх. Он смотрел ей вслед, пока её повозка не скрылась за холмом, и молился всем богам, в которых никогда не верил, чтобы они уберегли её. Следующая картина – войско Сукуны у перевала. Тишина. Звенящая, пугающая тишина. Врага не было. Ни следа. И тут ледяное осознание пронзило Сукуну, и Мия почувствовала, как его сердце на миг остановилось. Обман. Ложный манёвр. Они заставили его увести армию сюда, на запад, чтобы беспрепятственно ударить с другой стороны. С востока. Прямо туда, где была та деревня. «Касуми!» Это был беззвучный крик ужаса в его сознании, такой мощный, что Мия сама едва не закричала. Он развернул своего коня, не обращая внимания на удивлённые возгласы воинов, и поскакал. Мир превратился в смазанное пятно из деревьев и камней. Мия чувствовала лишь стук копыт, свист ветра в ушах и отчаянную, безумную молитву, бьющуюся в его мозгу: «Только бы успеть. Боги, демоны, кто угодно… только оставьте её в живых. Заберите мою душу, но оставьте её…» Он увидел дым задолго до того, как добрался до деревни. Запах гари и смерти ударил в нос. Когда он вылетел на окраину, его глазам предстала картина ада. Дома горели, по улицам метались кричащие, плачущие люди. Солдаты врага рубили всех без разбора – стариков, женщин. И среди этого хаоса он увидел её. Касуми. Она не пряталась. Она пыталась помочь маленькому, плачущему мальчику, увлекая его за собой к укрытию за колодцем. На мгновение в душе Сукуны вспыхнула безумная надежда. Она жива! Он почти доскакал! И в этот момент он увидел его. Молодого вражеского солдата, почти юнца, с дикими от страха глазами и лицом, перепачканным сажей. Он заметил Касуми, вскинул лук. Его руки дрожали так сильно, что стрела едва держалась на тетиве. Сукуна зарычал, пришпоривая коня, но было слишком поздно. Юнец, не осознавая ужаса того, что делает, натянул тетиву и выпустил стрелу. Время для Сукуны замедлилось до мучительного, вязкого потока. Он видел, как стрела летит, как она вонзается Касуми в бок, чуть ниже рёбер. Видел, как её небесные глаза расширяются от удивления и боли. Как она оседает на землю, всё ещё прикрывая собой напуганного ребёнка. В следующий миг мир взорвался багровой яростью. Сукуна промчался мимо, и его меч, двигаясь быстрее, чем мог уследить глаз, обезглавил того дрожащего юнца. Он спрыгнул с коня, даже не дожидаясь его остановки, и подбежал к Касуми. Он опустился перед ней на колени, осторожно приподнимая её. — Касуми… — прошептал он. Она посмотрела на него, и в её взгляде была всё та же безграничная любовь, но теперь смешанная с болью. Она открыла рот, пытаясь что-то сказать, но изо рта хлынула кровь, не давая вымолвить ни слова. Она лишь коснулась его щеки кончиками пальцев, её взгляд был прикован к его лицу. А потом… свет в её небесных глазах медленно, медленно потух. И в этот момент сознание Мии поглотила боль. Это была не её боль. Это была его. Тысячелетняя, концентрированная агония, которую он переживал снова и снова. Адская, всепоглощающая боль потери, вины и бессильной ярости, во сто крат усиленная его чудовищной силой. Боль была такой реальной, такой невыносимой, что собственное сознание Мии начало трещать по швам. Ей хотелось умереть, испариться, исчезнуть, лишь бы это прекратилось. Эта боль была невыносимее любой физической пытки, она выжигала душу, оставляя после себя лишь чёрный, обугленный пепел. Воспоминание оборвалось, и багровый жар схлынул, выбросив сознание Мии обратно в её собственное, дрожащее тело. Боль Сукуны, его агония, всё ещё отдавалась фантомным эхом в каждой её клеточке. Она отшатнулась от него, мир качнулся, ноги подкосились, и она бы рухнула на замшелые камни, если бы не его руки, которые тут же подхватили её, не давая упасть. Он держал её, а она, тяжело дыша, смотрела куда-то сквозь него, ничего не видя. Она только сейчас заметила, что по её щекам всё это время текли слёзы – не её слёзы, а солёные отголоски его горя. Мия медленно подняла на него взгляд. В его алых глазах больше не было той испепеляющей боли. В них был холод. Глубокий, древний, как ледник, холод, который, казалось, и заморозил, притупил ту невыносимую агонию, которую она только что испытала. «Вот как… — с отстранённым ужасом подумала Мия, — вот как он с этим справился. Он просто… выморозил свою душу». — Я не она, — прошептала Мия, её голос был хриплым. Она положила руки ему на грудь и мягко, но настойчиво оттолкнула. К её удивлению, Сукуна отпустил её. Она сделала несколько шатких шагов и тяжело опустилась на большой, покрытый мхом валун, обхватив себя руками. — Я не Касуми. Она посмотрела на него, и в её глазах была не только паника, но и отчаянная попытка достучаться до разума, если он у этого существа вообще был. — Ты просто… перекладываешь её образ на меня. Это защитная реакция, твоя психика, видимо, пытается так справиться с болью от потери. Ты привык к моему запаху, потому что… потому что ты постоянно брал меня силой. И ты просто… убедил себя. Сам себя обманул. На его лице мелькнуло что-то похожее на искреннее, почти детское удивление от её слов, которое тут же сменилось снисходительной усмешкой. — Твои жалкие попытки объяснить то, что находится за гранью твоего понимания, с точки зрения смертной психологии… забавны, Фенёк. Душа – это не то, что можно разложить по полочкам и проанализировать. Её можно только почувствовать. А я чувствую её в тебе. — Ты не понимаешь, Сукуна, — Мия покачала головой, её взгляд стал лихорадочным. Она решилась на последнюю, самую безумную ставку. — Ты знаешь, что твой мир… и весь этот мир в целом… он ненастоящий? Сукуна удивлённо дёрнул бровью. Усмешка медленно сползла с его лица, сменившись выражением настороженного любопытства. — Видимо, я действительно поторопился, решив показать тебе воспоминания, — произнёс он медленно, его голос снова стал холодным. — Ты начала окончательно сходить с ума. — Нет-нет! — торопливо ответила Мия. — Я не сумасшедшая. Вся моя чушь про видения до этого… Это всё не было чушью! Я знаю о тебе, о магах, о проклятиях, потому что в моём мире… вы все – персонажи истории. Рассказа. Он называется «Магическая битва». Это… аниме. Рисованный сериал для развлечения. Она говорила быстро, боясь, что он прервёт её, боясь, что её слова прозвучат слишком безумно. — Я знаю о Сатору Годжо и его «Бесконечности». Я знаю о проклятии с заплатанным лицом по имени Махито, которое может изменять форму души. Я знала о нём ещё до того, как его кто-либо здесь встретил! Я знаю о твоих Пальцах, о том, как ты оказался в теле Юджи! Я знаю вещи, которые не могу знать, потому что я видела их на экране! Сукуна молчал, но его взгляд стал острым, анализирующим. Он больше не усмехался. Он слушал. Мия почувствовала это и решила надавить на самое больное, на его безграничную гордыню. — У тебя даже есть фанаты в моём мире, — она вложила в эти слова всю возможную ядовитую иронию. — Люди. Обычные люди. Они обсуждают твой характер, спорят о твоих мотивах, восхищаются твоей силой или ненавидят твою жестокость. Вся твоя тысячелетняя жизнь, твоя сила, твоя трагедия – для них это просто… история, которую смотрят за чашкой чая. Развлечение. Она видела, как дёрнулся мускул на его скуле. Попала. Мысль о том, что какие-то «жалкие человечишки» из другого мира препарируют его существование как выдумку, была для его эго чудовищным оскорблением. — Но вот что важно, Сукуна, — Мия перевела дух, её голос стал серьёзнее. — В этой истории, в этом аниме… не было ни слова про Касуми. Ни намёка. Её истории там нет. Я правда про это ничего не знала до того, как ты показал мне свои воспоминания. Я не могла этого выдумать. Как и те видения, что были у меня до этого. Она замолчала, выложив свой последний, безумный козырь. Она одновременно отрицала свою причастность к Касуми, объясняя свои «знания» каноном, и в то же время подтверждала реальность его воспоминаний, указывая на то, что история Касуми – это нечто за пределами известного ей сюжета. Она оставила его с этой неразрешимой загадкой, надеясь, что это хотя бы на время собьёт его с толку, заставит усомниться. Мия замолчала, выложив свой последний, безумный козырь. Она с замиранием сердца ждала его реакции – гнева, недоверия, может быть, даже секундного сомнения. Сукуна долго молчал, его четыре глаза были прикованы к её лицу. Холод в его взгляде сменился чем-то новым, но это была не растерянность. Это была глубокая, древняя, почти снисходительная скука. — Истории, — наконец произнёс он, и само это слово в его устах прозвучало как приговор всему её миру. — Забавно. Твои сородичи настолько пресытились своей безопасной, пресной жизнью, что вынуждены выдумывать миры, где существуют настоящая сила и настоящая страсть, чтобы хоть что-то почувствовать. Он усмехнулся, но в этой усмешке не было и тени оскорблённой гордости. Было лишь безграничное высокомерие существа, для которого реальность – это то, что он может потрогать и уничтожить. — Твои сказки из другого мира… они – лишь тени на стене пещеры, Фенёк. А я стою здесь, под настоящим солнцем этого мира, и чувствую твою душу, которая резонирует с моей. Что весомее? Твои рисованные картинки или мои тысячелетние ощущения? Не путай эхо с голосом. Её последняя надежда, её отчаянная попытка встряхнуть его реальность, рассыпалась в прах. Он не просто не поверил – ему было всё равно. Его собственная реальность, его чувства были для него абсолютной, неоспоримой истиной, на фоне которой всё остальное было лишь пылью. Именно в этот момент, когда её разум опустел, в нём всплыл образ. Девушка с золотистыми волосами и небесными глазами, которую она видела в храме Фусими Инари. Та, что привиделась ей на мгновение, как мираж. Она была точной копией Касуми из его воспоминаний. «А что, если… — мысль была слабой, предательской, но она уже пустила корни в её измученном сознании. — Что, если он прав? Что, если я действительно… не та, кем себя считаю? И эти видения… это не моя фантазия, а обрывки чего-то реального?» Она не подала виду, её лицо оставалось бледной маской, но внутри всё похолодело от этого нового, пугающего сомнения в самой себе. — Ты думаешь, твои поступки в этом мире не имеют последствий, которые я не замечаю? — вдруг произнёс Сукуна, прерывая её мысли. Его голос снова стал ленивым, почти разговорным, и от этой смены тона стало ещё тревожнее. — Твоя жалкая, сентиментальная попытка спасти того мальчишку в школе, Дзюнпея… Ты ведь думала, что совершила доброе дело? Мия вздрогнула, услышав это имя. — Ты лишь привлекла к себе ненужное внимание. Внимание Махито. Очень назойливое и любопытное проклятие. — Сукуна небрежно стряхнул невидимую пылинку с рукава. — Мне пришлось… убрать его с доски. Он слишком близко подобрался к моей территории. К тебе. Ты – ребёнок, играющий с огнём в пороховом складе, Касуми. А я – тот, кто решает, когда этому складу взлететь на воздух. Он не хвастался. Он просто констатировал факт, и от этого было ещё страшнее. Каждый её шаг, каждая её попытка действовать самостоятельно была под его незримым контролем. Он не спасал её. Он лишь устранял конкурентов, посягнувших на его собственность. — Но даже если так… — Мия заставила себя заговорить, её голос был едва слышен. Это была последняя попытка сопротивления, последняя апелляция к логике. — Даже если я… она… Та женщина в твоих воспоминаниях, она любила тебя. Она смотрела на тебя с обожанием. А я… я боюсь тебя до смерти. Разве это не главное различие? Разве ты хочешь рядом с собой вечный, дрожащий от ужаса и страха человек? Сукуна снисходительно усмехнулся. Он медленно поднялся и подошёл к ней. Мия инстинктивно вжалась в валун, на котором сидела, не в силах отвести от него взгляда. Он опустился перед ней на одно колено, так, что их лица оказались на одном уровне. — Твой страх… — он протянул руку и нежно, почти невесомо, погладил её по щеке тыльной стороной пальцев. Кожа у него была горячей. — Он лишь доказывает, что ты жива. Он придаёт остроты. А любовь… любовь – это всего лишь одна из форм преданности. И не всегда самая надёжная. Его алые глаза заглядывали ей прямо в душу. — Ты боишься меня сейчас, потому что твой разум слаб. Но когда ты примешь свою истинную силу, когда перестанешь цепляться за эту хрупкую человеческую оболочку… страх уйдёт. Останется лишь понимание. Понимание того, что твоё единственное место – рядом со мной. Его прикосновение было лёгким, почти ласковым, но Мия дрожала всем телом. Это была ласка паука, поглаживающего попавшую в его сети муху. — И ты примешь это, Касуми, — прошептал он, его губы были совсем близко. — Со страхом или с любовью – мне всё равно. Результат будет один. Ты будешь моей.