Осколки чужого неба

Воздух в его собственном храме показался густым и неподвижным после лесного ветра, пропитанного запахом свежей крови и озона. Сукуна материализовался посреди главного зала, и сама тишина древних камней, казалось, испуганно сжалась от его присутствия. Ярость, раскалённой лавой кипевшая в нём мгновение назад, когда он стирал с лица земли ту наглую девчонку из клана Дзенин, теперь остыла, превратившись в тяжёлый, холодный слиток чистой, концентрированной воли. Он не чувствовал удовлетворения от мести. Месть была для смертных. Он чувствовал лишь глухое, скребущее раздражение от того, что ситуация снова вышла из-под его абсолютного контроля. Его снова заставили почувствовать то самое бессилие, которое он поклялся искоренить тысячу лет назад. Он не спеша двинулся в сторону покоев, отведённых Мие. Его шаги не производили ни звука, но каждый из них отдавался дрожью в самом пространстве. Двери были распахнуты настежь. Внутри метались две фигуры. Крошечный, дрожащий Зури, сжимая в лапках какую-то фарфоровую чашу, пытался влить её содержимое в бледные, полуоткрытые губы Мии. Большая часть тёмного, пахнущего травами отвара просто стекала по её подбородку и шее. Громадина Горо, чьё каменное лицо обычно выражало лишь тупое упрямство, сейчас было искажено страхом. Он неуклюже пытался зажать рану на боку девушки куском шёлковой ткани, но кровь пропитывала её, капая на роскошные простыни. Сукуна остановился на пороге, его тень, упавшая в комнату, заставила обоих демонов замереть, а затем с воплем ужаса рухнуть на пол. — П-повелитель! — заикаясь, пролепетал Зури, не смея поднять головы. — Мы… мы стараемся! Отвары… самые сильные… но кровь… она не останавливается! Рана отравлена чужой проклятой энергией, её плоть не принимает исцеления! Я могу лишь поддерживать в ней искру, чтобы она не угасла совсем, но я не могу её спасти! Сукуна проигнорировал его лепет. Он подошёл к кровати. Она была почти прозрачной. Лицо цвета воска, губы синюшные, редкое, хриплое дыхание едва колыхало грудь. Шёлковое кимоно впитало кровь, и тёмное пятно на её боку казалось уродливой, насмешливой кляксой. Он смотрел на эту рану, и перед его внутренним взором снова встала картина тысячелетней давности: другое тело, другие одежды, но та же хрупкость, та же уязвимость, та же глупая, случайная рана, оборвавшая всё. «Человеческая плоть, — с холодным отвращением подумал он. — Она всегда предаёт. Гниёт, ломается, истекает кровью от малейшей царапины. Бесполезный, ненадёжный сосуд». Он коснулся её щеки. Ледяная. Жизнь почти покинула её. Обратная проклятая техника, которой он мог бы исцелить себя в мгновение ока, на её теле, лишённом проклятой энергии, сработала бы как кислота, просто растворив её изнутри. Её тело было «пустотой», вакуумом, который не мог служить основой для исцеления. Любая посторонняя энергия, даже целительная, разрушила бы его. Просто позволить ей умереть было бы равносильно признанию поражения. Повторению той же ошибки. Недопустимо. Его взгляд стал отстранённым, анализирующим. Если её тело – это пустой сосуд, неспособный сам себя исцелить, значит, нужно наполнить его силой, которая заставит плоть подчиниться. Переписать её суть изнутри. Дать ей новый источник жизни, который будет принадлежать только ему. План, рискованный и беспрецедентный, сформировался в его разуме с холодной, гениальной ясностью. Он обладал достаточным контролем, чтобы сгенерировать чистую положительную энергию. Но что сделает эта энергия, попав в абсолютную пустоту её естества? — Прочь, — бросил он слугам. Его голос был спокоен, но в нём была такая тяжесть, что Зури и Горо, не смея издать ни звука, на четвереньках попятились из комнаты, закрыв за собой массивные двери. Сукуна остался с ней наедине. Комната погрузилась в тишину, нарушаемую лишь едва слышным, прерывистым дыханием Мии. Он опустился на край кровати рядом с ней. Протянул руку и осторожно отвёл прядь тёмных волос с её влажного, холодного лба. — Ты не умрёшь, Касуми, — прошептал он в тишину. — Не в этот раз. Он положил одну ладонь ей на лоб, другую – на живот, чуть ниже раны. Он закрыл все четыре глаза, концентрируясь. Воздух в комнате стал тяжёлым, он завибрировал от колоссального напряжения. Тёмные татуировки на его теле вспыхнули ровным, багровым светом. Он начал процесс. Он не вливал в неё свою тёмную, проклятую энергию. Наоборот, он делал нечто гораздо более сложное. Он преобразовывал её внутри себя, генерируя чистую, положительную энергию – саму суть жизни. Это требовало невероятного контроля. Поток этой золотистой, тёплой энергии начал медленно перетекать из его ладоней в её тело. Он не пытался залечить рану. Он пытался наполнить её угасающий сосуд силой, чтобы он не разбился. Но он не учёл одного. Его энергия, какой бы «чистой» она ни была, была неотделима от его воли. От его сознания. От его одержимости. И вливаясь в Мию, она несла с собой его доминирующий мысленный образ. Образ хитрого, изворотливого, живучего зверька, которого он прозвал своим Феньком. Образ той, которую он хотел видеть – не слабую, умирающую девушку, а нечто иное. Её тело, её душа, эта «пустота» из другого мира, получив эту чудовищную, формирующую волю, начала отчаянно цепляться за неё, как за единственный шаблон, единственный чертёж, по которому можно было перестроить себя, чтобы выжить. Золотистая, тёплая энергия продолжала течь из ладоней Сукуны, окутывая и пропитывая её тело. Он чувствовал, как её слабая жизненная искра, готовая вот-вот погаснуть, жадно впитывает эту силу. Процесс был невероятно тонким. Он балансировал на лезвии ножа: слишком мало энергии – и она умрёт; слишком много – и её человеческая оболочка, не имеющая собственной проклятой структуры для защиты, просто испарится, не выдержав его мощи. Рана на её боку начала меняться. Края плоти, почерневшие от проклятой энергии Маи, посветлели. Чужеродная энергия, словно яд, выжигалась и вытеснялась его собственной, всемогущей волей. Затем кожа начала стягиваться, но не так, как заживают обычные раны. Процесс был слишком быстрым, слишком… идеальным. Сукуна был полностью сосредоточен на поддержании этого хрупкого баланса, когда заметил, что происходит нечто непредвиденное. Исцеление не останавливалось на ране. Его энергия, пропитавшая её до самой сути, начала перестраивать всё её существо. Её человеческая форма под шёлковым одеялом дрогнула, подёрнулась рябью, как отражение в воде, в которую бросили камень. Затем она начала… сжиматься. Её тело, её конечности — всё начало уменьшаться, теряя привычные очертания. Это не было уродливой мутацией. Это была плавная, почти магическая метаморфоза, словно искусный скульптор сминал большую фигуру из глины, чтобы вылепить из неё нечто новое, маленькое и изящное. Сукуна на мгновение нахмурился, его концентрация дрогнула. Этого не должно было происходить. Он хотел лишь исцелить её, укрепить её человеческую оболочку. Но он тут же понял свою ошибку. Её тело, эта «пустота» из другого мира, не имея собственного «чертежа» для взаимодействия с проклятой энергией, отчаянно искало шаблон. И нашло его. В его собственной воле. В его сознании, которое было неотделимо от потока силы. Он хотел спасти «Касуми». Он думал о своём «Феньке». И его воля, его одержимость, его мысленный образ оказались настолько сильны, что стали для её тела инструкцией по сборке. Не имея сил поддерживать сложную человеческую форму под давлением его энергии, её естество коллапсировало в более простую, базовую и в то же время знаковую форму. В ту, кем он её видел. Когда он плавно прервал поток энергии, трансформация завершилась. Он отнял руки и долго молча смотрел на кровать. Там, где только что лежала умирающая девушка, теперь, в центре огромного ложа, на тёмных шёлковых простынях, свернувшись крошечным клубком, спало маленькое существо. Это был фенек. Настоящий, изящный пустынный лис с непропорционально большими, чуткими ушами. Но его мех был не песочного, а чистого, сияющего белого цвета, как первый снег. Пушистый хвост с тёмным кончиком лежал поверх его маленького тельца. Существо мерно и глубоко дышало во сне. Раны на нём не было. Сукуна смотрел на это создание, и его первоначальное недоумение сменилось чем-то иным. Он потерпел неудачу. Его план исцелить её провалился. Но результат… результат был неожиданным и по-своему… совершенным. Он хотел сделать её неуязвимой и вечной. Он хотел защитить её от хрупкости человеческого бытия. И её тело, ведомое его волей, нашло самый элегантный выход. Оно отбросило сложную и слабую человеческую форму, приняв другую – простую, быструю, живучую. И теперь она была не просто его пленницей. Она была его созданием в самом буквальном смысле этого слова. Медленно, почти благоговейно, он протянул руку и коснулся кончиком когтистого пальца белой шёрстки на её макушке. Мех был невероятно мягким. Существо во сне чуть дёрнуло ухом от его прикосновения, но не проснулось. На губах Сукуны появилась медленная, довольная, по-настоящему счастливая усмешка. — Гораздо лучше, — прошептал он в тишину комнаты. — Гораздо. Лучше.

***

Возвращение было не вспышкой, а медленным, вязким всплытием из бездонного, тёмного океана, где не было ни боли, ни мыслей. Первое, что ощутила Мия, это не пустоту и не страх. А странную, непривычную лёгкость. Тело, казалось, ничего не весило, оно было собрано и сжато, как тугой, тёплый комок энергии. Исчезла ноющая боль в боку, которая гудела на заднем фоне. Это было первое, что её сознание зафиксировало. Боль ушла. Вторым был звук. Он обрушился на неё, как лавина. Она вдруг начала слышать всё. Тихое потрескивание магических камней под потолком звучало как гул высоковольтных проводов. Шелест её собственного, теперь уже нечеловечески чуткого, дыхания по шёлковым простыням казался шумом прибоя. А биение её сердца… оно не просто стучало. Оно гремело, как огромный ритуальный барабан, отмеряя ритм её нового, странного существования. Она слышала, как где-то в глубинах замка капает вода, каждая капля отдавалась в её голове хрустальным звоном. Мия распахнула глаза. И мир был неправильным. Огромным. Кровать, на которой она лежала, казалась бескрайним белоснежным полем. Колонны, поддерживающие балдахин, уходили ввысь, как вековые деревья. А потолок… потолок был так далеко, словно ночное небо. Её первой мыслью была паника – он перенёс её в другой, ещё более гигантский зал, чтобы она почувствовала себя ещё более ничтожной. Она попыталась сесть, опереться на руки. Но вместо привычного движения получилось что-то неуклюжее, суетливое. Она посмотрела на свои «руки». И замерла. Это были не руки. Это были тонкие, изящные лапки, покрытые густым, белоснежным мехом. С маленькими чёрными подушечками на них. Её сознание отказалось принимать то, что видели глаза. Сон. Это сон. Жуткий, реалистичный, но всего лишь сон, порождённый травмой и его отварами. Она сейчас проснётся. Нужно просто подождать. И в этот момент её новые, невероятно чуткие уши уловили звук. Далёкий, едва различимый для любого человека, но для неё он был ясным и отчётливым. Шаги. Одни – тяжёлые, шаркающие, как будто кто-то тащит каменные плиты. Горо. Другие – быстрые, семенящие, почти панические. Зури. Они приближались по длинному коридору, и она слышала их разговор так, словно они шептались ей прямо в ухо. — …так боюсь, Горо, так боюсь! — пищал тонкий голос Зури, полный неподдельного ужаса. — А вдруг она уже очнулась? Что мы ей скажем? Она посмотрит на себя и… она же сойдёт с ума! Хозяин велел следить за её состоянием, но как следить за рассудком, который вот-вот разобьётся на осколки?! Она же человек… была… — Хватит причитать, — прорычал в ответ низкий голос Горо. Он тоже нервничал, это было слышно по тому, как сбивалось его дыхание. — Наш долг – принести ей еду. Что будет дальше – воля Хозяина. Главное, чтобы она в панике не навредила себе… или тому, во что она превратилась. Хозяин этого не простит. «…тому, во что она превратилась…» Слова эхом отозвались в сознании Мии. Нет. Нет, нет, нет. Это сон. Это не может быть правдой. Она должна была увидеть. Увидеть своими глазами. Собрав всю волю, она попыталась встать. Двигаться в этом новом теле было невообразимо сложно. Оно было лёгким, сильным, полным инстинктов, которые её человеческий разум не понимал. Она неуклюже сползла с кровати, которая теперь казалась горой, и мягко, почти бесшумно, приземлилась на все четыре лапы на холодный каменный пол. От высоты и непривычного движения у неё закружилась голова. Она знала, где в комнате стояло большое полированное зеркало в тёмной раме. Двигаясь на подрагивающих лапах, она медленно, как во сне, пошла к нему. Каждый шаг был открытием. Ощущение пола через подушечки лап, то, как её тело двигалось – плавно, по-звериному, то, как её пушистый хвост, который она теперь ощущала, балансировал при ходьбе. Она дошла до зеркала. Зажмурилась на секунду, боясь того, что увидит. А потом заставила себя посмотреть. Из тёмной, отражающей поверхности на неё смотрел маленький белый фенек. Изящный пустынный лис с огромными, неправдоподобно большими ушами, тонкой мордочкой и пушистым хвостом. Он стоял на полу её комнаты-тюрьмы, крошечный и потерянный. Но ужас был не в этом. Ужас был в его глазах. Потому что из зеркала на неё смотрели её собственные глаза. Серые, человеческие, полные такого безграничного, вселенского ужаса и непонимания, на какое не способно ни одно животное. Она смотрела на монстра в зеркале. И монстр, с её глазами, смотрел на неё. В этот момент сознание Мии Симмонс окончательно треснуло. Она попыталась закричать. Отчаянный, полный ужаса вопль, который должен был вырваться из её человеческого горла и, возможно, расколоть сами стены этой проклятой темницы. Но вместо этого из её новой, чужой гортани вырвался лишь тонкий, пронзительный, панический визг – звук маленького, смертельно напуганного животного. Этот звук поразил её саму не меньше, чем отражение в зеркале. Она отшатнулась, неуклюже попятилась на своих новых, странных лапах, споткнулась и покатилась по гладкому каменному полу. Её мир сузился до этого звука – нечеловеческого, жалкого, который был её собственным голосом. Дверь со скрипом отворилась. В комнату вошли Зури и Горо. Зури нёс поднос, на котором стояла миска с чем-то похожим на молочную кашу и несколько ягод. Горо следовал за ним, как молчаливый страж. Они увидели её – маленький, дрожащий белый комок, забившийся в угол между стеной и ножкой огромного резного стола. Она смотрела на них своими глазами, но это был взгляд не человека, а затравленного зверя. — Одзё-сама! — пискнул Зури, и его голос был полон не только страха, но и неподдельной жалости. Он осторожно поставил поднос на пол и сделал несколько медленных, заискивающих шагов в её сторону. — Тише, тише, госпожа! Всё хорошо! Не бойтесь! «Не бояться?!» — мысленно закричала Мия. — «Вы видите, во что он меня превратил?! Я животное! Помогите!» Но вместо слов из её пасти снова вырвалось лишь жалобное, испуганное скуление. Она вжалась в стену ещё сильнее, её маленькое тело сотрясалось от ужаса. — Она… она нас не понимает, — прорычал Горо от двери, его лицо было мрачнее тучи. — Или понимает, но не может ничего сделать. Хозяин… он создал нечто странное. — Тише ты, истукан! — прошипел на него Зури, не оборачиваясь. Он опустился на колени на некотором расстоянии от Мии, стараясь не делать резких движений. — Госпожа, прошу вас… вам нужно успокоиться. Вам нужно поесть. Вы ослабли… Он медленно, очень осторожно, подтолкнул к ней миску с кашей. Мия смотрела на эту миску, стоящую на полу. Еда. Для неё. На полу. Как для собаки. Как для питомца. Унижение было настолько сильным, что на мгновение пересилило страх. В ней вспыхнула ярость. Она попыталась что-то сказать, высказать всё своё отвращение, но снова – лишь злобный, отчаянный тявкающий звук. Она была заперта. Заперта в этом маленьком, пушистом теле, неспособная даже выразить свой ужас словами. Её разум, её сознание, её личность – всё это было здесь, но оно было заключено в крошечную клетку из плоти и меха, с инстинктами, которые она не контролировала, и голосом, который ей не подчинялся. Она видела сочувствие в глазах Зури и понимала, что он сочувствует не ей, Мие Симмонс, а испуганному зверьку. Она видела страх в глазах Горо и понимала, что он боится не её, а гнева своего хозяина, если с его новой «вещью» что-то случится. Никто не видел её. От этого осознания её ярость так же быстро угасла, как и вспыхнула, оставив после себя лишь выжженную, холодную пустыню безысходности. Борьба была окончена, даже не начавшись. Она перестала дрожать. Перестала скулить. Она просто легла на холодный пол, свернувшись клубком, укрыв мордочку своим единственным пушистым хвостом. Она закрыла свои всё ещё человеческие, полные невыразимой муки глаза и замерла, притворившись камнем. Если она не может говорить, не может кричать, не может бороться, она может хотя бы… не быть. Не реагировать. Уйти вглубь себя, в ту точку, где внешний мир перестанет существовать. Зури и Горо молча переглянулись. Эта внезапная, мёртвая апатия пугала их больше, чем её паника. — Что будем делать? — прошептал Зури. — Ждать, — так же тихо ответил Горо. — Оставим еду и воду. И будем ждать приказов Хозяина. Только он знает, что делать с… этим. Они тихо вышли, притворив за собой тяжёлую дверь. А Мия осталась лежать в углу своей роскошной тюрьмы, в новом, чужом теле, наедине с оглушающей тишиной и осознанием того, что её личный ад только что обрёл новую, ещё более изощрённую форму. Она долго лежала так, свернувшись в плотный, дрожащий комок белого меха. Время снова потеряло свой смысл, растворяясь в гулком стуке её собственного, теперь уже нечеловечески быстрого, сердца. Апатия была спасительным коконом, защищающим её разум от полного коллапса. Лучше не чувствовать ничего, чем чувствовать этот бесконечный, липкий ужас. Но тишина не была абсолютной. Её новые, невероятно чуткие уши улавливали каждый звук: скрип камня где-то в дальних переходах, свист ветра в невидимых щелях, даже собственное дыхание казалось оглушительным. А потом она начала различать запахи. Её новое обоняние было даром и проклятием. Она чувствовала пыль на гобеленах, остывающий жир в миске с едой, которую она так и не тронула, запах мха, растущего на камнях за стеной. И сквозь всё это, как основная, доминирующая нота в этой мрачной симфонии, пробивался другой запах. Его запах. Он был едва уловим здесь, в её комнате, но для её обострённых чувств он был отчётлив, как след крови на снегу. Запах озона, как после удара молнии, запах древнего камня, власти и чего-то ещё – тяжёлого, металлического, как сама его проклятая энергия. Этот запах вёл из комнаты, в коридор, вглубь этого проклятого лабиринта. И мысль, родившаяся из глубины её отчаяния, обрела форму. Хватит прятаться. Хватит лежать здесь и ждать, пока он снова придёт за ней, чтобы продолжить свои игры. Она не может говорить. Она не может сражаться. Но она может найти его. Посмотреть ему в его четыре чудовищных глаза. Решимость наполнила её маленькое тело новой энергией. Она вскочила на лапы. Первым делом – дверь. Массивная, вырезанная из тёмного дерева и окованная железом. Она подошла к ней. С её нынешним ростом, дверь казалась неприступной стеной. Она поскребла по ней когтями – тщетно. Попыталась толкнуть всем своим весом – дверь даже не дрогнула. Её человеческий разум лихорадочно работал, запертый в теле животного. Она подняла голову. Высоко над ней, на уровне, где была бы грудь взрослого человека, находилась тяжёлая бронзовая ручка-рычаг. Чтобы открыть дверь, нужно было на неё надавить. Задача казалась невыполнимой. Но отступать было некуда. Она отошла к противоположной стене, прикидывая расстояние. Её новые звериные инстинкты смешивались с человеческим расчётом. Она припала к полу, мышцы её тонких, но сильных лап напряглись, как пружины. Она прыгнула. Её маленькое белое тело взлетело в воздух в отчаянном, почти невозможном броске. Миг полёта показался вечностью. Она видела, как приближается спасительный рычаг. Она вытянула передние лапы, целясь. Удар! Она врезалась в ручку со всей силой, на которую была способна. Рычаг под её весом и силой удара поддался и с громким щелчком опустился вниз. Замок открылся. Но инерция была слишком сильной. Она не удержалась и, сорвавшись, кубарем полетела на каменный пол. Она больно ударилась, из её груди вырвался жалобный писк. Несколько секунд она лежала, пытаясь отдышаться, но боль от ушиба была ничем по сравнению с чувством триумфа. Тяжёлая дверь, больше не удерживаемая замком, поддалась и медленно, со скрипом, приоткрылась на несколько сантиметров, впустив в комнату сквозняк и более сильный, манящий запах её врага. Мия, похрамывая, поднялась на лапы. Она протиснулась в образовавшуюся щель и оказалась в огромном, тёмном коридоре. Здесь его запах был сильнее. Он вёл куда-то вглубь, в сердце этого лабиринта. И она, маленький белый фенек с душой упрямой человеческой девушки, пошл а по этому следу. Мия выскользнула в коридор. Он был огромен. Не просто большой, а циклопических, нечеловеческих размеров. Потолок терялся где-то вверху, в густом, неподвижном мраке, а стены, высеченные из того же чёрного камня, уходили вдаль, создавая ощущение бесконечного, давящего туннеля. Воздух здесь был холоднее, тяжелее, и запах Сукуны – острее. Он был похож на путеводную нить в этом лабиринте, и она, не колеблясь, пошла по ней. Её новое тело двигалось с непривычной, но уверенной звериной грацией. Она была крошечной, уязвимой точкой белого меха в этой безграничной тьме, но внутри неё горел не страх, а чистая, раскалённая ярость. Она шла, ведомая обонянием, и каждый шаг приближал её к источнику её страданий. Она слышала его голос из-за массивной арки в конце коридора, он говорил со слугами. Спокойно. Властно. Словно ничего не произошло. Словно он не превратил её только что в животное. Эта обыденность его тона взбесила её ещё больше. Мия подползла к краю арки и осторожно выглянула из-за резной колонны. Зал был огромен. Сукуна стоял спиной к ней, отдавая приказы Зури и Горо. В этот момент он медленно повернулся. Его взгляд скользнул по залу и замер на тени у входа. Он её почувствовал. На губах Сукуны появилась ленивая, хищная усмешка. — Надо же, — протянул он, его четыре глаза сфокусировались на той точке, где она пряталась. — Кажется, моя маленькая лисичка решила сама выйти из норы. Слуги низко поклонились и почти бегом скрылись в боковом коридоре. Мия осталась одна в огромном зале. Наедине с ним. Она не стала больше прятаться. Она вышла из-за колонны, и её маленькое тело напряглось, как пружина. Шерсть на загривке встала дыбом, а из её груди вырвалось низкое, угрожающее рычание, полное такой человеческой ненависти, что оно прозвучало совершенно неестественно для такого маленького зверька. Сукуна с интересом наблюдал за этой сценой. — Ого, — протянул он с насмешкой. — И даже зубки показываем? Он медленно, с ленивой грацией хищника, пошёл к ней. Инстинкт самосохранения на мгновение пересилил ярость. Увидев, как эта огромная фигура движется на неё, Мия развернулась и бросилась бежать. Вся ее решимость исчезла. Маленькие лапы Мии отчаянно застучали по каменному полу. Она неслась обратно по коридору, её сердце колотилось, как пойманная птица. Она была быстра. Невероятно быстра в этом новом теле. Но он был быстрее. Она не видела, как он движется. Просто в один миг путь перед ней был свободен, а в следующий – он уже стоял там, перекрывая ей дорогу, появившись из воздуха. Он даже не запыхался. Мия резко затормозила, её занесло на гладком полу. Она была загнана в угол. Сукуна медленно опустился на одно колено, и с той же издевательской усмешкой протянул к ней руку. — Иди сюда, Фенёк. Это было последней каплей. Вся её злость, весь её ужас, всё её унижение сконцентрировались в одном отчаянном, самоубийственном действии. Она зарычала и бросилась на его руку, вцепившись в его палец своими маленькими, но острыми, как иглы, зубками. Она кусала, рычала, пыталась царапать его кожу своими крошечными когтями, вкладывая в эту атаку всю свою душу. Сукуна даже не отдёрнул руку. Он громко, от души расхохотался. Её укус был для него не более чем уколом булавки. — Какая ярость! — произнёс он сквозь смех. — Какая… тщетность. Затем его пальцы легко, но неотвратимо сомкнулись вокруг её маленького, яростно бьющегося тельца. Её борьба мгновенно прекратилась, она оказалась в стальном капкане его ладони. Он поднял её в воздух, поднося к своему лицу. — Тише, тише, мой маленький зверёк, — его голос был полон насмешливого веселья. — Не трать силы зря. Но мне нравится, что ты больше не дрожишь. Он выпрямился, всё так же держа её в своей ладони, и неспешно пошёл к своему трону. Он сел, величественный и ужасный, на это чудовищное седалище из костей и черепов. Он разжал ладонь и опустил её, маленький, дрожащий от ярости и бессилия белый комок, себе на колени. Она тут же попыталась вскочить и спрыгнуть, но его вторая рука мягко, но твёрдо, прижала её к его ноге, не давая пошевелиться. — Успокойся, — сказал он уже более строго. — Или мне придётся сломать тебе лапку, чтобы ты сидела смирно. Выбор за тобой. Мия замерла, её тело била крупная дрожь. Она посмотрела в его алые глаза и увидела в них лишь холодное, непреклонное обещание исполнить свою угрозу. Она проиграла. Снова. Её яростный бунт закончился полным и унизительным поражением. Его поглаживания были медленными, размеренными. Мия замерла, не смея пошевелиться. — Вот так, — с глубоким удовлетворением произнёс Сукуна. — Хорошая девочка. Ты быстро учишься. «Хорошая девочка». Эти два слова ударили по её сознанию, как удар раскалённого кнута. Пустота, наступившая после её вспышки ярости, взорвалась ослепительной болью воспоминания. Она снова была там, в своей комнате в Техникуме, прижатая к матрасу его сокрушительной тяжестью, и его спокойный, лишённый всякой страсти голос шептал ей на ухо те же самые слова, пока он брал её силой, снова и снова… Её покорность испарилась. Её сменило новое, ещё более отчаянное и яростное безумие. С пронзительным, полным ненависти визгом она извернулась в его хватке и снова вцепилась зубами в его руку. На этот раз она не просто кусала. Она рвала, мотая головой из стороны в сторону, как дикий зверь, пытающийся оторвать кусок плоти. Она царапала его руку задними лапами, оставляя на его коже тонкие, мгновенно затягивающиеся полосы. Это была агония, вылившаяся в чистую, первобытную агрессию. Сукуна на мгновение опешил от такой внезапной и яростной смены её поведения. Но на его лице не появилось и тени гнева. Скорее, лёгкое, почти усталое удивление, как у взрослого, наблюдающего за очередной истерикой неразумного дитя. — Хватит, — его голос был спокоен, но в нём прозвучала непреклонная команда. Он позволил ей биться в его руке ещё мгновение, а затем из его ладони высвободилась едва заметная волна проклятой энергии. Она была не сильной, не разрушительной, а мягкой, обволакивающей и абсолютно парализующей. Мышцы Мии мгновенно свело судорогой. Её челюсти разжались сами собой. Тело обмякло, став абсолютно неподвижным. Она не могла пошевелить ни лапой, ни хвостом, ни даже ухом. Она могла только дышать и смотреть своими полными ужаса и ненависти глазами. Сукуна с лёгким вздохом отцепил её безвольное тельце от своей руки. Он не отбросил её. Вместо этого он осторожно, двумя руками, взял её и поднял, как поднимают маленького, напуганного ребёнка, прижимая к своей широкой груди. Он посмотрел на её неподвижную фигуру, на то, как дрожат её ресницы. — Навряд ли ты будешь в такой форме навсегда, — произнёс он задумчиво, его голос был тихим, почти нежным. Он медленно поглаживал её по голове одним пальцем. Он сделал паузу, и на его губах появилась лёгкая, ностальгическая усмешка. — Ведь я, признаться, изрядно соскучился по тем ночам, что мы провели вместе. От этих слов, произнесённых с такой интимной, почти ласковой интонацией, парализованное тело Мии не могло содрогнуться, но её душа закричала. Угроза была не в боли, не в пытке. Угроза была в возвращении того самого унижения, той самой грязи. Из её неподвижной пасти вырвался тихий, жалкий, полный отчаяния скулящий звук. Сукуна услышал его и удовлетворённо кивнул. Она поняла. Это хорошо.