Осколки чужого неба

Дни, проведенные в теле фенька, тянулись в странной, удушающей рутине. Сукуна, к удивлению Мии, казалось, стал мягче. Эта мягкость была оскорбительной, собственнической, как у хозяина, довольного своей новой диковинной игрушкой. Он часами мог сидеть на троне или в своих покоях, держа ее на коленях. Длинные пальцы, способные рушить города, нежно перебирали ее шелковистую шерсть, поглаживали голову, а иногда зарывались в мех на животе. От этих прикосновений Мию передергивало, но не от страха, а от унижения. Он и вправду воспринимал ее как собаку или кошку. Единственным доступным ей бунтом стал отказ от еды. Каждый раз, когда Сукуна предлагал ей кусочки белого отборного мяса или рыбы со своего стола, Мия демонстративно отворачивала мордочку. Попытки накормить ее силой проваливались. Она была слишком мала; пища либо размазывалась по шерсти, либо она начинала давиться, заставляя его отступить. «Упрямое создание», — беззлобно произнес он однажды, глядя, как она в очередной раз проигнорировала предложенный деликатес. Брови Сукуны слегка хмурились — не от гнева, а от мимолетного раздражения, словно он столкнулся с забавной, но непонятной загадкой. После очередной неудачи он без слов отправлял ее в свои покои. Для Мии это была маленькая, детская победа, крупица контроля в мире, где у нее не осталось ничего. Сны ей сниться прекратились. Сон стал поверхностным, тревожным. Любой шорох, далекий гул или скрип заставляли ее дергаться и просыпаться с колотящимся сердцем. Огромные уши фенька, не привыкшие к гулкой тишине проклятого храма, улавливали каждый звук, превращая ночь в пытку. «Как же моя Тина тогда спала?» — с тоской промелькнула мысль о ее кошке, о той безмятежной жизни, что казалась теперь чужой сказкой. Однажды ночью ее чуткий слух уловил нечто новое. Голос. Он доносился издалека, слова были неразборчивы, но сам тембр — низкий, но удивительно мелодичный — был незнаком. Любопытство пересилило страх. Мия юрко спрыгнула с шелковых подушек и, бесшумно ступая лапками по холодному камню, подбежала к массивной двери. Спасибо Зури, верному слуге Сукуны, который почему-то всегда оставлял дверь слегка приоткрытой. Чем ближе она подходила к главному залу, тем громче и отчетливее становился голос. Он определенно принадлежал не Сукуне. Прокравшись к арке, ведущей в зал, Мия осторожно выглянула. На коленях перед троном стояла фигура в традиционных одеждах. Длинные, двухцветные волосы скрывали черты лица, делая невозможным определить, мужчина это или женщина. Сукуна скучающе разглядывал свиток в своих руках, пока его гость говорил. — Мой повелитель, сейчас мир магов усиленно ищет вас. Они считают, что вы ослаблены после битвы. Годжо Сатору полностью восстановился. Я, как вы и приказали, оставляю ложные зацепки, которые ведут в другие страны и в нескольких направлениях, чтобы запутать их поиски. Годжо? Имя ударило в сознание, как разряд молнии. Сердце Мии, маленькое сердце фенька, забилось так часто и громко, что ей показалось, будто его стук слышен по всему залу. Надежда — глупая, отчаянная и опасная — вспыхнула в груди. Внезапно Сукуна лениво махнул рукой. Мия не успела даже пискнуть, как невидимая сила подхватила ее, пронесла по воздуху и аккуратно опустила прямо ему на колени. От таких кульбитов у нее едва не остановилось сердце. Фигура на полу вздрогнула от неожиданности и удивленно вскинула брови, разглядывая зверька, но промолчала, не смея задавать вопросы. Сукуна же, не обращая внимания на гостя, начал пугающе ласково гладить Мию по голове, его когти едва ощутимо царапали кожу под мехом. Это был жест чистого доминирования, демонстрация власти. — Отлично. Проваливай, Ураумэ, — бросил он, даже не взглянув на своего подчиненного. — Слушаюсь, мой повелитель. Ураумэ, не поднимая головы, плавно встала, низко поклонилась и удалилась, пятясь назад, не смея повернуться к трону спиной. Когда шаги Ураумэ затихли, Мия инстинктивно попыталась вывернуться, но хватка Сукуны стала железной. И в этот момент она почувствовала странное. По ее маленькому тельцу прошла волна обжигающего жара, а во внутреннем сознании, где-то очень глубоко, раздался отчетливый, громкий хлопок. На мгновение все замерло. А затем форма начала плыть. Мия почувствовала, как ее кости вытягиваются с глухим треском, мех истаивает, уступая место гладкой, чувствительной коже. Жар сменился пронизывающим холодом. Воздух, который раньше лишь касался шерсти, теперь обжигал каждый миллиметр ее тела. Мир, бывший гигантским, сжался до привычных размеров, а лицо Сукуны оказалось пугающе близко. Сукуна не отреагировал сразу. На его лице отразилось нечто редкое — тень подлинного удивления. Его пальцы, державшие маленького зверька, на долю секунды разжались, ощутив под собой непривычную гладкость и тепло человеческой плоти. Он моргнул, медленно, словно переоценивая ситуацию. Его взгляд, до этого скучающий, стал острым, анализирующим. Он не смотрел на нее с похотью. Пока нет. Он смотрел на нее как ученый на внезапно мутировавший образец. Паника накрыла Мию ледяной волной. Она была в его руках. Абсолютно голая. Это осознание было оглушительнее любого крика. Она попыталась забиться, но его хватка вновь стала стальной, теперь уже осмысленной, удерживающей не питомца, а женщину. Он молчал. И это молчание было страшнее любых угроз. Его взгляд медленно скользил по ней, но это был не жадный осмотр, а холодная инвентаризация. Он отметил линию ее плеча, изгиб шеи, дрожащие ресницы. Его глаза задержались на ее коже там, где только что была шерсть, словно он пытался понять саму природу этой метаморфозы. Затем его губ коснулась едва заметная, ленивая ухмылка. Это было рождение интереса. — Давно бы пора, Фенек, — его голос был тихим, почти задумчивым, но в его глубине уже зарождались низкие, вибрирующие ноты. Он произнес это не как констатацию факта, а как заключение удачного эксперимента. Его свободная рука медленно поднялась и тыльной стороной пальцев провела по ее щеке. Кожа к коже. От этого простого касания по телу Мии прошло нечто странное. Не мурашки страха, к которым она привыкла. Это было похоже на низковольтный разряд, который заставил напрячься мышцы внизу живота. «Что это? — мысль была отстраненной, словно она наблюдала за чужим телом. — Что это за реакция? Это не мое». Она не чувствовала ненависти или отвращения в этот конкретный миг. Она не чувствовала ничего, кроме этого странного, чужеродного импульса в своей плоти и оглушающего белого шума в голове. Это была не измена тела, это была полная диссоциация, словно ее сознание отделилось и теперь с ужасом наблюдало за незнакомой оболочкой, которая начала жить своей жизнью. Зрачки Сукуны слегка расширились, улавливая ее непроизвольную дрожь. Ухмылка стала шире. Вот теперь в его глазах начал разгораться огонь — медленный, уверенный, предвкушающий. Он наклонился ближе, и Мия почувствовала жар, исходящий от его тела. Только теперь она осознала, как напряглась его рука, державшая ее за талию, и что именно упирается ей в бедро. Возбуждение пришло к нему не сразу, оно было результатом наблюдения, осознания и предвкушения власти над ее новой, уязвимой формой. В следующее мгновение мир смазался. Сукуна переместился в ее покои и опустил ее на пол. Ноги, отвыкшие от человеческого веса, подкосились. Она бы упала, если бы он не подхватил ее, притягивая вплотную. Его глаза горели уже не просто огнем, а темным, всепоглощающим пламенем. — А теперь, — пророкотал он, его горячее дыхание коснулось ее губ, и в голосе уже не было и следа былой задумчивости — лишь чистая, необузданная власть. — Посмотрим, на что еще способно твое тело. Покои Мии были одновременно роскошными и суровыми, словно отражение ее собственной судьбы. Мерцающий свет свечей отбрасывал длинные, зловещие тени на каменные стены, а тяжелый, мускусный аромат благовоний пропитывал воздух, создавая клаустрофобическую интимность. Огромная кровать с балдахином, задрапированная темными шелками, доминировала в центре комнаты, словно алтарь для предстоящего жертвоприношения. Мия стояла посреди этого пространства, полностью обнаженная, ее кожа блестела в тусклом свете, уязвимая, но с искрой решимости в глазах. Его алые глаза горели голодом, когти слегка царапнули ее обнаженное плечо, оставляя жгучий след. Он возвышался над ней, его присутствие подавляло, словно сама комната сжалась под его волей. Мия чувствовала, как ее тело дрожит — не от холода, а от тяжести его взгляда, от смятения, раздирающего ее изнутри. Ее разум был бурным океаном страха, стыда и инстинкта выживания. Она знала, что сопротивление бесполезно: сила Сукуны была абсолютной. Воспоминания о прошлых встречах, где она была лишь пассивной участницей, его игрушкой, грызли ее, как ржавые клинки. Она отказывалась снова стать сломанной куклой, чьи крики лишь подпитывают его наслаждение. Внезапно, словно молния, пришло осознание: ее тело, предательски человеческое, отзывалось на его грубую силу. Ее бедра были влажными, и этот постыдный секрет заставлял ее щеки пылать. Но на этот раз она не позволит ему упиваться ее ужасом. Она встретит его лицом к лицу, не из желания, а ради сохранения себя. «Если он возьмет меня, это будет мой выбор». Дрожь в ее теле прекратилась. Она расправила плечи, ее обнаженная грудь поднялась от глубокого, успокаивающего вдоха. Ее глаза, ранее отведенные, встретились с его взглядом — тихая, стальная решимость, не вызов, а принятие на ее условиях. Она сделала шаг ближе, сокращая расстояние между ними, ее нагота превратилась в оружие, а не слабость. Сукуна замер, его губы изогнулись в медленной, злой ухмылке. Он чувствовал ее намерение захватить контроль и находил это одновременно интригующим и смешным. Его голос сочился насмешкой: — О? Думаешь, ты можешь вести этот танец, Фенек? Он позволил ей продолжать, любопытствуя, как далеко зайдет ее смелость. Его тело оставалось расслабленным, но глаза горели хищным вниманием, следя за каждым ее движением, словно кот, наблюдающий за мышью, решившей играть в охотника. Мия, собрав всю свою отчаянную смелость, положила руки на его грудь. Ее пальцы слегка дрожали, выдавая неопытность, но решимость заставляла ее двигаться дальше. Она толкнула его к кровати, и он, потакая ей, позволил себе упасть на шелковые простыни, его массивная фигура утонула в темной ткани. Он оперся на локти, его взгляд не отрывался от нее, бросая молчаливый вызов: Продолжай. Кожа Мии пылала, ее сердце стучало так громко, что заглушало все звуки. Жар тела Сукуны обжигал ее обнаженные бедра, и контраст ее мягкости с его стальными мышцами вызывал дрожь, которая пробегала по ее позвоночнику, словно электрический разряд. Комната казалась удушающей, тяжелый аромат благовоний витал в воздухе, словно живое существо, усиливая первобытное напряжение, что сгущалось между ними. Ее влажность была постоянным напоминанием о предательстве тела, делая ее движения скользкими и неустойчивыми, а каждый вздох — чуть более прерывистым. Сукуна возлежал под ней, его мощное тело расслаблено, но глаза — два пылающих угля — следили за каждым ее движением с темным, почти хищным весельем. Ее неуклюжие попытки взять контроль были почти умилительными, но ее возбуждение — сладковатый запах, влажность, что оставляла след на его коже, тихие, едва сдерживаемые вздохи — разжигало его собственный голод. Впервые он позволил ей вести, но его терпение истончалось, как натянутая струна, готовая лопнуть. Мия, дрожа от смеси стыда и желания, потянулась к его кимоно. Ее пальцы, тонкие и неуверенные, задрожали, когда она коснулась черной ткани, ощущая под ней твердость его груди. Она медленно потянула за край, раскрывая его кожу дюйм за дюймом. Грудь Сукуны вздымалась ровно, но его взгляд стал тяжелее, когда ткань соскользнула с его плеч, обнажая рельефные мышцы, покрытые черными татуировками. Мия сглотнула, ее щеки вспыхнули, но она продолжила, пока кимоно не упало на пол, оставив его таким же обнаженным, как и она. Ее взгляд невольно скользнул вниз, к его напряженной плоти, который казался почти угрожающим в своей мощи. Ее дыхание сбилось, а внутри все сжалось от смеси страха и жгучего желания. Она знала, что это ее момент — единственный раз, когда он позволит ей быть сверху, быть той, кто ведет. И все же ее тело дрожало, когда она медленно поднялась, позиционируя себя над ним. Сукуна не двигался, лишь слегка прищурился, наблюдая, как она борется с собственной робостью. Его руки лежали на ее бедрах, пальцы слегка сжимали ее кожу, но пока он сдерживался, позволяя ей действовать. Мия, закусив губу, медленно опустилась, направляя его член к своему входу. Кончик коснулся ее влажных складок, и она невольно вздрогнула, ощутив его жар. Она замерла на мгновение, собираясь с духом, а затем, с тихим стоном, начала опускаться, позволяя ему проникнуть в себя. Сукуна издал низкий, гортанный звук, когда ее узкое и горячее лоно начала обхватывать его. Она была невероятно тесной, ее стенки сжимали его с такой силой, что он едва сдержал желание тут же схватить ее и двигаться самому. Каждое ее движение, каждый дюйм, что она принимала, приносил ему острое, почти мучительное удовольствие. Ее влажность облегчала скольжение, но ее узость заставляла его чувствовать каждый миллиметр ее тела. Его пальцы сильнее сжали ее бедра, оставляя красные следы, но он держался, позволяя ей задавать ритм. Мия задохнулась, когда он заполнил ее полностью. Его член был таким большим, таким толстым, что казалось, он растягивает ее до предела, заполняя каждую частичку ее существа. Ощущение было ошеломляющим — смесь легкой боли и всепоглощающего наслаждения. Она замерла, привыкая к нему, ее руки уперлись в его грудь, ногти слегка царапнули его кожу. Ее глаза встретились с его, и в его взгляде она увидела нечто дикое, почти неконтролируемое, но он все еще ждал, позволяя ей двигаться. Собравшись с духом, Мия начала медленно двигать бедрами, поднимаясь и опускаясь. Каждый ее толчок вырывал из нее приглушенный стон, который она пыталась сдержать, но не могла. Ощущение его члена, скользящего внутри, заполняющего ее снова и снова, было слишком сильным. Ее движения были неуверенными, но ритмичными, и вскоре она нашла темп, который заставлял ее тело дрожать от удовольствия. Ее лоно сжималось вокруг него, каждый раз, когда она опускалась, и это заставляло Сукуну издавать низкие, хриплые звуки, которые только подстегивали ее. Сукуна чувствовал, что каждое ее движение, каждый ее стон разжигали в нем огонь, который он едва сдерживал. Его руки крепко держали ее бедра, пальцы впивались в ее мягкую кожу, но он старался не переходить в грубость. Он хотел, чтобы она довела это до конца, чтобы она сама довела их обоих до края. Ее неуклюжие, но полные желания движения были почти мучительными в своей медлительности, но именно это делало их такими сладкими. Он чувствовал, как она сжимается вокруг него, как ее тело дрожит, и это было почти достаточно, чтобы потерять контроль. Мия двигалась быстрее, ее стоны становились громче, несмотря на ее попытки их заглушить. Ее бедра скользили по его коже, оставляя влажные следы, а ее грудь покачивалась в такт ее движениям. Она чувствовала, как его член касается самых чувствительных точек внутри, как он заполняет ее так, что кажется, она вот-вот разорвется от наслаждения. Ее пальцы сильнее впились в его грудь, оставляя красные полосы, а ее тело начало дрожать, приближаясь к пику. Сукуна наблюдал за ней, его глаза горели, а дыхание стало тяжелее. Ее лицо, искаженное удовольствием, ее стоны, он чувствовал каждую пульсацию — все это доводило его до предела. Его хватка на ее бедрах стала почти болезненной, но он все еще держался, позволяя ей довести их обоих до конца. «Давай, девочка», — прорычал он низким, хриплым голосом, и эти слова, полные животного голода, стали последней каплей для Мии. С громким, почти всхлипом, она достигла оргазма, ее тело содрогнулось, она сжалась вокруг него так сильно, что Сукуна не смог больше сдерживаться. С низким рычанием он кончил, его член пульсировал внутри нее, заполняя ее своим жаром. Мия обмякла, ее тело дрожало от пережитого, и она упала на его грудь, тяжело дыша. Сукуна наблюдал за ней с темным весельем. Ее неуклюжие попытки контроля были почти умилительными, но ее возбуждение — запах, влажность, тихие вздохи — разжигало его собственный голод. Нежный секс Мии, неудовлетворил его до конца, а только разожгли в нем звериную потребность. Его глаза потемнели, уступив место дикому, животному голоду. С низким, гортанным рычанием он взял контроль. Его руки сжали ее бедра, пальцы впились в кожу, оставляя синяки. — Наигралась, Фенек? — прошептал он, насмешливо. — Теперь давай повесилимся по-настоящему. Одним движением он перевернул их, прижав Мию к кровати. Его вес вдавил ее в матрас, его бедра грубо раздвинули ее ноги. Его когти слегка царапнули ее бока, оставляя тонкие красные следы, но не повреждая кожу — намеренная демонстрация его силы. Он сорвал остатки своего кимоно, обнажая мускулистое, татуированное тело, его возбуждение было очевидным и пугающим. Он наклонился, его губы коснулись ее уха, и он прошептал, его голос был ядовитым и низким: — Думала, можешь меня приручить? Его движения были неумолимыми, подпитанными первобытной, ненасытной потребностью. Он вошел в нее с такой силой, что она задохнулась, ее тело невольно выгнулось под ним. Его ритм был жестоким, каждый толчок глубоким и неумолимым, полностью завладевающим ею. Кровать скрипела под его яростными движениями, шелка путались вокруг их тел, а стоны Мии смешивались с его рычанием, наполняя комнату какофонией похоти и власти. Мия была ошеломлена внезапным переходом, но грубость Сукуны зажгла в ней темный, неожиданный трепет. Его контроль, его необузданная сила пробуждали первобытную часть ее, о которой она не подозревала. Ее вздохи превратились в стоны, тело отвечало с жадностью, несмотря на интенсивность. Она вцепилась ногтями в его спину, оставляя красные следы, которые только подстегивали его агрессию. Ее ноги обвились вокруг его талии, притягивая его ближе, молчаливая мольба о большем. Его доминация была пугающей, но опьяняющей, и она поддалась ей, ее прежняя решимость превратилась в сырую потребность. Пот блестел на их телах, воздух был пропитан запахом секса и благовоний. Тело Мии дрожало от каждого толчка, ее чувствительность обострялась контрастом боли и удовольствия. Сукуна издевался над ней, его голос был жестокой лаской: — Посмотри на себя, ты вся мокрая для меня. Тебе же это нравится, да? Он сжал ее подбородок, заставляя встретиться с его взглядом, наслаждаясь конфликтом в ее глазах — удовольствие боролось со стыдом. Разум Мии был полем битвы: она ненавидела, как сильно ей это нужно, но его контроль давал ей странное чувство цели. Она прикусила губу, отказываясь отвечать на его насмешки, но реакции ее тела выдавали ее. Напряжение достигло пика. Толчки Сукуны стали неровными, его хватка усилилась, когда он приблизился к разрядке. Тело Мии напряглось, и она перешла грань, ее оргазм разрушил все ее защиты. Сукуна последовал за ней, его рычание отдавалось в ней, когда он полностью завладел ею, его разрядка стала меткой владения. Он не отстранился сразу, оставаясь в ней, его дыхание было горячим на ее шее. Сукуна не был человеком, которого можно удовлетворить одним актом. Мия это поняла еще в первую ночь. Его голод был ненасытным, его природа — неутолимой. Он отстранился, его алые глаза изучали ее, как хищник, решающий, как продолжить игру. Мия лежала под ним, ее тело дрожало от усталости, но все еще пылало от пережитого. Она чувствовала себя опустошенной, застрявшей в лимбе между победой и поражением. Однако полной усталости она не чувствовала. Он провел когтем по ее влажной от пота шее, его голос был ленивой насмешкой: — Ты стала выносливее. Сколько еще ты сможешь выдержать? Мия сглотнула, ее горло пересохло, от его слов. Ее тело, все еще чувствительное, отозвалось на его слова новым всплеском тепла. Она ненавидела себя за это, но не могла отрицать: его грубость, его контроль разжигали в ней что-то темное и необъяснимое. Сукуна перевернул ее на живот с легкостью, словно она была невесомой. Его руки сжали ее бедра, приподнимая их, заставляя ее встать на колени. — Будь хорошей девочкой — его голос был низким, почти рычащим. — Раздвинь ноги пошире. Он вошел в нее снова, на этот раз сзади, его движения были такими же неумолимыми, но с новым углом, который заставил ее вскрикнуть. Этот акт был еще более грубым, его когти впивались в ее бедра, оставляя следы, которые горели, но каким-то образом усиливали ее возбуждение. Мия вцепилась в шелковые простыни, ее пальцы сжимали ткань, пока она пыталась удержаться под его натиском. Ее стоны стали громче, переходя в крики, которые она не могла сдержать. Сукуна наклонился ближе, его грудь прижалась к ее спине, его дыхание обжигало ее ухо. — Покричи громче, Фенек — прошептал он, его голос был ядовитым и властным. — Мне так нравится твой писк. Ее тело подчинялось, несмотря на протесты разума. Каждый толчок посылал волны удовольствия и боли, смешивая их в невыносимую смесь. Она чувствовала, как ее контроль ускользает, но в этот момент она не хотела его возвращать. Она хотела утонуть в этом, пусть даже на мгновение, чтобы забыть о своем страхе, о своем стыде. Ее второй оргазм накрыл ее неожиданно, заставив ее тело содрогнуться, а голос сорваться в хриплый крик. Сукуна последовал за ней, его рычание было почти звериным, когда он снова оставил свою метку. Ночь тянулась, и Сукуна, как истинный демон, не знал усталости. Он дал ей лишь краткую передышку, позволяя ей отдышаться, пока его пальцы лениво скользили по ее телу, оставляя жгучие следы на ее коже. Мия лежала на спине, ее грудь тяжело вздымалась, пот блестел на ее коже, а глаза были полузакрыты, затуманенные смесью усталости и желания. — Ты отлично держишься, Фенек — заметил он, его голос был пропитан темным весельем. Он потянул ее к себе, усаживая ее на свои бедра. Он снова дал ей немного контроля, но только чтобы посмотреть, на ее эмоции. Мия, несмотря на усталость, почувствовала новый прилив решимости. Она начала двигаться, ее бедра медленно скользили по нему, ее движения были менее неуклюжими, чем в начале, но все еще неуверенными. Ее руки уперлись в его грудь, пальцы впились в его кожу, пока она пыталась найти ритм. Сукуна наблюдал за ней, его глаза блестели от удовольствия. Он не вмешивался, позволяя ей устанавливать темп, но его руки лежали на ее бедрах, готовые взять контроль в любой момент. Мия чувствовала его взгляд, словно он проникал в ее душу, и это заставляло ее двигаться быстрее, отчаяннее. Ее тело снова отозвалось, влажность вернулась, и она ненавидела себя за то, как сильно ей это нравилось. Сукуна снова потерял терпение, и он перехватил контроль, его руки сжали ее талию, направляя ее движения с жестокой точностью. — Ты слишком медленная, — насмешливо произнес он, ускоряя ритм. — Позволь мне показать тебе, как это делается. Этот акт был смесью их предыдущих: ее попытки контроля и его неумолимой доминации. Он двигал ее телом, словно она была марионеткой, но ее стоны и то, как она цеплялась за него, говорили о том, что она была живой, активной участницей. Их тела двигались в унисон, пот и жар смешивались, пока комната не наполнилась звуками их страсти. Ее четвертый оргазм был медленным, но мощным, заставив ее задрожать, а Сукуна, с удовлетворенной ухмылкой, завершил его своим. Когда ночь наконец подошла к концу, Мия была истощена. Ее тело было покрыто синяками, следами его когтей и его запахом. Она лежала на кровати, шелка прилипли к ее влажной коже, а свет свечей отбрасывал мягкие тени на ее лицо. Сукуна поднялся, его движения были плавными, но властными. Он посмотрел на нее сверху вниз, его взгляд был холодным и оценивающим, как у хищника, решающего, стоит ли добыча дальнейшей игры. — Неплохо, — сказал он, его голос был ленивым, но с оттенком жестокой насмешки. Он снова лег рядом и притянул ее к себе. Тишина в комнате стала плотной, тяжелой. Мия лежала неподвижно, глядя в темноту. Надежда на свободу, которую она робко взрастила, была не просто вырвана с корнем — ее растоптали, а землю посыпали солью. Но на пепелище этой надежды пророс другой, более выносливый сорняк: холодное, практичное любопытство. Если она заперта в клетке, она должна знать ее устройство. Она слегка повернулась в его объятиях, чтобы смотреть на него. Это было маленькое движение, но оно было наполнено новым смыслом. Она не просила. Она требовала информации. — Почему фенек? — ее голос был тихим, но ровным. Сукуна открыл глаза, в которых не было и намека на сон. Он молча смотрел на нее, словно оценивая этот новый тон. — И что это вообще значит? — продолжила Мия, чувствуя, как нарастает абсурдность ситуации. — Я теперь как… оборотень? Буду выть на луну раз в месяц? На лице Сукуны отразилось искреннее, неподдельное недоумение. Бровь чуть изогнулась. — Оборотень? Как кто? Мия почувствовала, как к щекам приливает кровь. Объяснять монстру из древности человеческие сказки было верхом неловкости. — Ну… в моем мире, — она запнулась, — были рассказы. Легенды. О людях, которые могли оборачиваться в животных. Чаще всего в волков. Сукуна слушал ее с выражением энтомолога, изучающего странное насекомое. Когда она закончила, он издал тихий, презрительный звук. — В твоем мире одни жалкие фантазеры. Сравнивать силу истинной метаморфозы с жалкими баснями о проклятых луной псах. Какая низость. Он отпустил ее и сел на кровати, отчего его тень на стене стала гигантской. Теперь он говорил более серьезно, как лектор, объясняющий сложную теорему нерадивому студенту. — Твое тело… оно чистое. Абсолютно чистое от проклятой энергии. Это аномалия. Когда я впервые поместил тебя в свой храм, его энергия должна была либо убить тебя, либо осквернить. Благодаря отварам Зури, ты выдержала. После пули мерзкой девчонки, ты была на грани смерти. Ты угасала, и я начал наполнять тебя чистой энергией, не допуская скверны. Но твоя «чистота» все равно вступила в реакцию. Она не сломалась. Она адаптировалась, приняв форму, способную выжить в среде с такой концентрацией силы. Форму, которая сама по себе является пустотой. Он посмотрел на свои руки, а затем снова на нее. — Когда ты в том теле, я не чувствую от тебя ни капли проклятой энергии. Ни твоей, ни моей. Ты становишься… ничем. Слепым пятном. Для магов, для проклятий, для меня. Это оказалось эффективным способом спрятать тебя у всех на виду. Он усмехнулся, но в усмешке не было веселья. — Однако, у этой чистоты есть и обратная сторона. Жалкие маги… видимо, они смогли зафиксировать твою аномалию. Твое «ничто» было слишком заметным на фоне общего шума. Именно так они и нашли нас в том заброшенном храме. Мысли Мии метнулись к тому дню. К ужасу, к огню, к трем фигурам в форме техникума. Она не стала спрашивать о них. Воспоминание о том, как Маи с холодной яростью пыталась ее убить, все еще вызывало в душе глухую обиду и злость. Ее пытались убить не только проклятия. Ее пытались убить и маги. Слова Сукуны о том, что она в безопасности только с ним, прозвучали в голове с новой, зловещей логикой. Она отбросила эти мысли. Был один вопрос, который тоже волновал ее, и она чувствовала вину, что только сейчас подумала о нем. Она села на кровати, запахнув в простыню, словно это могло защитить ее. — А Юджи? — ее голос прозвучал тише, в нем появилась былая уязвимость. — Что с ним? При упоминании этого имени лицо Сукуны исказила брезгливая гримаса. Он говорил о Юджи так, как говорят о надоедливом насекомом или о дефекте в ценной вещи. — А, Сосуд, — протянул он, и в его голосе прозвучало неприкрытое пренебрежение. — Он существует. Временно. Бродит где-то в глубинах нашего общего сознания, пока я позволяю. Ждет, пока я соберу оставшиеся части своей души. Мия почувствовала, как внутри все похолодело. Она и сама догадалась об ответе, но ей нужно было услышать его. — Если ты соберешь все двадцать пальцев… он умрет? И это тело… оно станет полностью твоим? Сукуна посмотрел на нее так, словно она задала самый очевидный и глупый вопрос во вселенной. Он снова откинулся на подушки, закинув руки за голову, и усмехнулся, глядя в потолок. — «Умрет»? Какое примитивное слово. Нет. Он просто… перестанет быть. Его сознание, его жалкая личность, все его воспоминания — все это растворится в моем, как капля дождевой воды в океане. Стереть эту назойливую помеху — это не убийство. Это очищение. Финальный акт превращения сосуда в то, чем он должен был быть с самого начала — в меня. Он говорил об уничтожении души человека с такой же легкостью, с какой говорят о прополке сорняков в саду. Мия содрогнулась. — А насчет тела… — Сукуна на мгновение задумался, оглядывая свою руку, сгибая и разгибая пальцы. — Этот сосуд прочен, это правда. У мальчишки невероятная, абсурдная сопротивляемость. Один на миллион. Любой другой маг рассыпался бы в прах уже после третьего пальца. Но он — всего лишь клетка. Идеальная, крепкая, но все же клетка. А зачем королю вечно жить в тюрьме? Он повернул голову и посмотрел прямо на Мию, и в его глазах она увидела не просто жестокость, а холодный, стратегический расчет, который был куда страшнее. — Этот мальчишка был необходим, чтобы пережить заточение и собрать большую часть моей силы. Но для моего полного, истинного воплощения… есть планы получше. Есть сосуды с куда более… интересными техниками. Сукуна говорил загадками, но Мия поняла главное: Юджи для него — лишь временное пристанище. Одноразовый инструмент, который будет выброшен, как только Сукуна найдет что-то более подходящее для своих целей. Судьба Юджи была решена с того самого момента, как он проглотил первый палец. Он был обречен не просто на смерть, а на полное стирание из бытия. — Довольно о нем, — тон Сукуны стал резким, обрубая дальнейшие вопросы. — Он — инструмент. Как и все остальные. А теперь спи. Он снова притянул ее к себе, властно и без обсуждений, укладывая ее голову себе на плечо. Мия не сопротивлялась. Она закрыла глаза, но перед ее внутренним взором стоял образ улыбающегося Юджи. И впервые за долгое время она почувствовала не страх за себя, а острую, пронзительную боль за другого. За мальчика, который пожертвовал своей жизнью и душой, и о котором теперь говорили как о вещи, подлежащей утилизации. Сукуна молчал, его грудь медленно поднималась и опускалась под ее щекой, тепло его тела окутывало ее, словно тяжелое одеяло. Мия ожидала, что он заговорит — бросит что-то резкое, насмешливое, как обычно, чтобы напомнить ей о ее месте. Но вместо этого его рука, все еще лежавшая на ее бедре, медленно скользнула вверх, к ее спине. Пальцы, такие сильные, что могли сломать кости, теперь двигались осторожно, почти невесомо, очерчивая контуры ее позвоночника. Мия затаила дыхание, не веря в эту неожиданную нежность. Он переместил ее чуть ближе, так, что ее голова теперь покоилась прямо на его груди, над самым сердцем. Глухой, размеренный стук его пульса был неожиданно успокаивающим, почти человеческим. Мия напряглась, ожидая подвоха, но его рука поднялась выше, к ее волосам. Сукуна зарылся пальцами в ее спутанные пряди, медленно перебирая их, словно изучая их текстуру. Его прикосновения были неспешными, почти ленивыми, но в них чувствовалась странная забота, от которой у Мии перехватило горло. — Ты слишком много думаешь, — наконец произнес он, его голос был низким, с легкой хрипотцой, но без привычной насмешки. — Это раздражает. Мия открыла глаза, но не подняла головы, боясь разрушить этот момент. — Я… не могу не думать, — тихо ответила она, ее голос дрожал. — Не после всего. Сукуна хмыкнул, но не стал спорить. Вместо этого его пальцы продолжили скользить по ее волосам, иногда слегка задевая кожу головы, от чего по ее телу пробегали мурашки. Он слегка повернул голову, его подбородок коснулся ее макушки, и Мия почувствовала, как его теплое дыхание шевельнуло ее волосы. Это было так непохоже на него — на короля проклятий, на того, кто всегда брал, а не давал. И все же он был здесь, держал ее, гладил, словно она была чем-то хрупким, чем-то, что он не хотел сломать. — Юджи… — начала она, но ее голос сорвался. Она не знала, что хотела сказать, но его имя само сорвалось с губ, тяжелое и болезненное. Чувство, что она предала его, не отпускает ее. Сукуна напрягся, его пальцы на мгновение замерли в ее волосах. Мия ожидала, что он оттолкнет ее, или хуже — начнет говорить о Юджи с той жестокой холодностью, что разрывала ее сердце. Но вместо этого он лишь сильнее прижал ее к себе, его рука на ее спине стала чуть тверже, но все еще осторожной. — Не сейчас, — сказал он, и в его тоне было что-то, что заставило ее замолчать. Не угроза, не приказ, а что-то глубже, почти усталое. — Просто… лежи. Мия сглотнула ком в горле, ее глаза защипало, но она не позволила слезам пролиться. Она медленно расслабилась, позволяя его теплу и ритму его сердцебиения унять бурю в ее груди. Его пальцы снова начали двигаться, перебирая ее волосы, и Мия закрыла глаза, позволяя себе, пусть на мгновение, забыть обо всем. О боли, о Юджи, о том, что ждет их за пределами этой комнаты. Сукуна не говорил больше, но его рука продолжала гладить ее, то зарываясь в волосы, то скользя по ее спине. В этой тишине, нарушаемой лишь их дыханием, Мия почувствовала что-то, чего никогда не ожидала от него — не просто нежность, а намек на уязвимость, которую он никогда не покажет при свете дня. И, прижавшись к его груди, она позволила себе утонуть в этом моменте, зная, что он, как и все остальное, не продлится долго.