Осколки чужого неба

Тишина. Именно оглушающая, абсолютная тишина храма выдернула Мию из сна. Она открыла глаза и несколько секунд просто смотрела в высокий, теряющийся в сумраке потолок. Воздух был неподвижным и прохладным, пропитанным запахом старого дерева и благовоний. И еще чем-то… сандалом и озоном. Его запахом. Она проснулась одна. Мия села, машинально кутаясь в шелковое одеяло. Пустое место рядом с ней не вызывало боли или обиды. Оно вызывало… недоумение. Словно она смотрела на неправильно решенную задачу. Ее разум, еще цепляющийся за обрывки сна, был заполнен воспоминаниями прошлой ночи. Воспоминаниями, которые никак не вязались с этой утренней пустотой. Она помнила не только огонь и страсть, но и то, что было после. А после была тишина, но совсем другая. Живая. Он остался. Он притянул ее к себе, уложил ее голову на свою грудь и долго, молча гладил ее по волосам. Его прикосновения были лишены всякой грубости, они были… спокойными. Умиротворяющими. В них не было похоти, лишь какая-то глубинная, непонятная нежность. Она засыпала под размеренные удары его сердца, впервые за долгое время чувствуя не страх, а что-то похожее на покой. И вот теперь — эта холодная, мертвая тишина. Мия свесила ноги с края кровати и коснулась босой ступней прохладного пола. Она окончательно запуталась. Кто он такой? Монстр, который месяцами ломал ее, насиловал, не давая передышки, доводя до того, что ее собственное тело начинало предательски отзываться на боль удовольствием? Или тот, кто прошлой ночью так бережно держал ее в своих объятиях, словно она была чем-то хрупким? Эти два образа не могли существовать в одном человеке. Это было невозможно. Это сводило с ума. "Может, это было не для меня?" — пронеслась мысль, за которую она тут же ухватилась, как за спасательный круг. — "Эта нежность… она была для "Касуми"?" Эта версия казалась логичной, но не приносила облегчения. Наоборот, она лишь добавляла еще один слой в эту путаницу. "Он проводит со мной ночь, представляя Касуми?" Кем тогда это делает ее саму? Она встала и медленно побрела по огромным покоям, обхватив себя руками. Она застряла. Застряла в этом мире, в этих невозможных отношениях. Она уже даже не была уверена, что хочет вернуться домой. А кем она вернется? Девушкой, способной превращаться в фенька? Девушкой, которую держал в объятиях Король Проклятий? Она остановилась у стены, коснувшись пальцами холодной росписи. Раньше все было просто и страшно. Был он — враг, мучитель. Была она — его жертва. Были боль и ненависть. А теперь… что теперь? Что делать с этой нежностью, которую он небрежно бросил ей, прежде чем исчезнуть? Как вписать ее в картину мира, где он — абсолютное зло? Он не оставил ей боли. Он оставил ей самое худшее — сомнение. И в этой вязкой, удушающей путанице мыслей Мия поняла, что потерялась окончательно. Мия замерла посреди комнаты, и ее щеки залил густой, горячий румянец стыда. Она вспомнила, как началась прошлая ночь. Она не просто поддалась ему. Хуже. Это она, движимая отчаянным желанием перестать чувствовать себя безвольной куклой, сама проявила инициативу. Она, дрожа от страха и собственного бесстыдства, сама решилась забраться на него, сама вела в их первом по-настоящему обоюдном соитии. И что в итоге? "Получается, он как бы наградил меня," — от этой мысли по позвоночнику пробежал холод. — "Наградил, как послушную девочку, которая наконец-то сделала то, чего от нее ждали. Соизволил остаться и нежно обнимать в качестве поощрения." Эта догадка была отвратительной. Вся та магия, вся хрупкая надежда, что зародилась в ней ночью от его ласк, рассыпалась в прах. Это была не нежность. Это была снисходительная подачка. Дрессировка. — Мне никогда не выбраться из этого мира, да? — прошептала она в гулкую тишину храма. Вопрос был риторическим. Ответ она знала. После того, как он поделился с ней своей силой, чтобы спасти, он привязал ее к себе навечно. — Теперь благодаря Сукуне я буду жить вечно, — ее голос прозвучал глухо и безжизненно. — И страдать я буду вечно… Бесконечные годы этой путаницы, этих эмоциональных качелей, этой унизительной зависимости. Вечность в роли игрушки, которую то ломают, то снисходительно гладят по головке. Мии окончательно стало тошно. Воздух в храме вдруг показался спертым, тяжелым, пропитанным запахом пыли и разложения. Стены, казалось, сдвинулись, давя на нее, а безмолвные лики демонов на росписях насмешливо взирали на ее метания. Ей нужно было выбраться. Немедленно. Она решительно развернулась и пошла к выходу из комнаты, зная, что где-то в коридорах должен быть Зури, один из немногих духов, прислуживающих в этом месте. Ей нужно было найти его. Попроситься выйти наружу, подышать свежим воздухом. Увидеть хоть что-то живое — деревья, колышущуюся на ветру траву, небо. Что угодно, лишь бы это не было холодным камнем и фальшивым золотом этого места. Ей нужно было убедиться, что за пределами ее позолоченной клетки еще остался настоящий, живой мир. Выйдя из покоев, она двинулась по гулким, бесконечным коридорам. Архитектура храма давила. Идеально гладкие стены из черного обсидиана, казалось, поглощали свет и звук. Не было ни пылинки, ни трещины, ни единого изъяна. Это было место абсолютного, стерильного порядка, отражение души его хозяина. Мия шла, и каждый ее шаг отдавался в звенящей тишине. Она чувствовала себя единственной живой частицей в механизме гигантских часов. Она шла наугад, доверяя смутным воспоминаниям и интуиции, ища тот зал, похожий на библиотеку, где она в прошлый раз встретила Зури. Зал был огромен, стеллажи из обугленного дерева уходили в сумрачную высоту. На полках покоились тысячи свитков, каждый из которых, вероятно, содержал знания о проклятых техниках, давно утерянных для мира людей. На высокой стремянке стоял не Зури. Это был Кагэмару. Его движения были точными, лишенными суеты, когда он протирал один из верхних свитков бархатной тряпочкой. Его лицо, всегда такое же бесстрастное, как и у всех остальных слуг, но все равно казалось менее живым, чем у Зури. Мия остановилась в дверях, не решаясь войти. Она ждала. Прошла минута, другая. Кагэмару, не оборачиваясь, произнес своим ровным, но глубоким голосом, окрашенным легкой, едва уловимой хрипотцой: — О, светлая Одзе-сама. Ваш благодатный шаг нарушил тишину сия храма. Чем может смиренный слуга, Кагэмару, прислуживать вам в этот час? Уважительное, почти подобострастное обращение к ней, резануло слух. Она почувствовала, как по спине пробежал холодок. Мия до сих пор не может привыкнуть. — Я могу войти? — тихо спросила она, игнорируя его витиеватую речь. — Я ищу Зури. Кагэмару тут же начал спускаться со стремянки. Он двигался быстро, но без единого лишнего звука. Оказавшись внизу, он низко, почти до земли, поклонился. — Прошу прощения, Одзе-сама, что не встретил вас у входа, поглощенный работой сей. Что до Зури, он занят выполнением поручения Повелителя в дальних пределах храма. Могу ли я, Кагэмару, послужить вам взамен? Любое ваше слово — закон для меня. Его подобострастие было настолько преувеличенным, что выглядело жутко. Он боялся ее. Или, вернее, боялся гнева того, кому она теперь принадлежала. Мия почувствовала разочарование. Она надеялась на Зури. Но, возможно, и Кагэмару подойдет. — Спасибо, Кагэмару, — сказала Мия, стараясь, чтобы ее голос звучал уверенно. — Мне немного душно в этих стенах. Есть ли здесь… сад? Место, где есть растения. Деревья. Что-то живое. На лице смотрителя отразилась борьба. Он явно хотел угодить, но что-то его сдерживало. — О, Одзе-сама, ваше желание для меня свет, но… — он замялся, его руки нервно теребили край одежды. — Сия просьба… она превышает мою скромную власть. — Это приказ Сукуны? — прямо спросила она. — Нет-нет, что вы, Одзе-сама! — испуганно воскликнул Кагэмару, чуть не пошатнувшись. — Повелитель не издавал такого указа! В том-то и суть! Дабы дозволить вам нечто подобное, мне надобно его прямое дозволение. А Повелителя нет, он покинул храм! И если с вами что-либо случится, если хоть один волос упадет с вашей головы в его отсутствие, он не просто лишит меня жизни. Он будет тысячу лет сдирать с моей души кожу! Прошу вас, не ставьте меня в такое тяжкое положение, Одзе-сама! Кагэмару лепетал что-то еще, оправдываясь, рассыпаясь в извинениях, но Мия его уже не слышала. Все звуки мира слились в один оглушительный гул. В центре этого гула, как неоновая вывеска в ночи, горела одна фраза. «Повелителя нет». Его. Нет. Здесь. Сердце Мии бешено заколотилось. Неужели это правда? Неужели появился хоть малейший шанс? «Он ушел… он не контролирует все здесь и сейчас… Это мой шанс. Единственный. Если я его упущу, другой может и не представиться». Эта мысль обожгла сознание, отрезвляя и наполняя ледяной решимостью. Слуги Сукуны, эти безликие создания, хоть и верны ему, но не обладают его силой. Это значит, что у нее есть возможность обмануть их. Но как? Как сбежать из этого лабиринта, полного ловушек и слуг, верных Сукуне до мозга костей? В человеческом обличье она слаба и беспомощна. И тут, словно вспышка молнии, ее осенило болезненное, но единственно верное решение. Превращение. Она еще не делала этого осознанно. Но сейчас… сейчас это был не инстинкт. Это был холодный, взвешенный выбор. Ее последний козырь. «Они будут ждать меня в человеческом облике, — лихорадочно думала Мия. — Они будут искать высокую девушку. Но фенек… он быстрый, юркий. Если я смогу запутать их, выиграть хотя бы несколько секунд… Мне нужно место, где они не смогут меня достать сразу. Открытое пространство будет ловушкой. Коридоры, переходы… там я смогу маневрировать». В голове Мии мелькали судорожные мысли, она пыталась предугадать каждый шаг слуг. «Их много, но они не Сукуна. Они не обладают его всевидящим оком. Я должна быть непредсказуемой. Проскользнуть там, где они не ждут». Боль от этой мысли пронзила ее. Она, человек, собирается снова отказаться от своего облика, своей идентичности, чтобы получить крошечный шанс на свободу. Но что такое идентичность по сравнению с вечным рабством? Это было душераздирающе. Отказаться от себя, чтобы спасти себя. Она глубоко вдохнула, чувствуя, как внутри нее поднимается странная, щекочущая энергия. Сосредоточившись на своем желании — исчезнуть, стать незаметной, проскользнуть мимо — она позволила этой энергии заполнить себя. Это было больно, словно ее тело ломали и собирали заново, но она стиснула зубы, не издавая ни звука. Тяжелое кимоно опало на пол пустой грудой ткани. Мия, в своем новом, юрком теле фенька, выскочила из него и на мгновение замерла, тяжело дыша. Ее сердце колотилось как бешеное, в ушах стоял звон. Страх и надежда боролись в ней, но решение было принято. Это был её последний, отчаянный шанс. Кагэмару смотрел на нее широко открытыми глазами, в которых плескался чистый ужас. Он понял, что натворил. — Одзе-сама, нет! Не надо! Прошу вас, вернитесь! Повелитель… Но Мия уже неслась прочь из зала. Она была серебряной молнией, сгустком паники и отчаянной надежды. Она не знала, куда бежать, но сейчас это было неважно. Главное — прочь из этой клетки. Мир фенька встретил ее обострившимися чувствами. Она слышала, как дрожит камень под ее крошечными лапами, чувствовала малейшие колебания воздуха. Она неслась по лабиринту коридоров, инстинктивно выбирая самые узкие проходы, стараясь слиться с тенями. «Они будут искать, куда я могла спрятаться. Но я буду двигаться, постоянно двигаться». Она проносилась мимо закрытых дверей, чувствовала слабые запахи чужого присутствия за ними. Она выскочила в огромный зал с высокими колоннами. Здесь ее скорость была преимуществом. «Нужно выйти из этого храма. Где же выход?». Воздух свободы пьянил, щекотал ноздри ароматом влажной земли и ночных цветов, смешанным с запахом догорающих благовоний. Выход был близко. Каждый шаг по холодным камням двора был риском, но эта опасность лишь подстегивала, вливая в кровь обжигающий адреналин. Мия двигалась на цыпочках, тенью скользя вдоль резных стен храма. Позади осталась комната, пропахшая им — Сукуной, — и сценой, которая одновременно сломала ее и заставила почувствовать себя доселе неведомо живой. А впереди, всего в нескольких десятках шагов, виднелся спасительный проем ворот, ведущих во внешний мир. Надежда — хрупкая, трепетная птица — билась в ее груди, готовая вот-вот вырваться на волю вместе с ней. Еще немного, еще чуть-чуть... И в этот самый миг она замерла. Силуэт, выточенный из лунного света и ночных теней, преграждал ей путь у самых ворот. Фигура была неподвижна, но ее неподвижность была неестественной, как у хищника, затаившегося перед броском. Мие не нужно было всматриваться, чтобы понять. Сердце ухнуло вниз, разбивая ту самую хрупкую птицу надежды о камни разочарования. Ураимэ. — Госпожа, пожалуйста, вернитесь в свои покои. Голос прозвучал безмятежно и мелодично, словно перезвон ледяных колокольчиков. И этот контраст — спокойствие голоса и удушающая атмосфера пойманной дичи — вырвал из Мии глухое, яростное рычание, застрявшее в горле. Шерсть на загривке, казалось, встала дыбом, как у загнанного зверя. Свобода была так близко, осязаема, и это препятствие ощущалось физической пощечиной. — Не совершайте поступков, о которых сможете пожалеть, — добавила Ураимэ тем же ровным тоном, в котором не было ни угрозы, ни мольбы. Лишь констатация факта. «Да что ты можешь знать о сожалениях, Ураимэ?» — мысленно взорвалась Мия. Ее взгляд лихорадочно метался по сторонам, ища лазейку, путь к отступлению, любую брешь в этой ледяной стене. — «Твоя слепая, фанатичная преданность не позволяет тебе видеть, насколько он может быть безразличен. Жесток. Небрежен». Мия на миг задумалась, но не отводя взгляда от нее, чтобы не пропустить ни одного движения слуги. Неужели Ураимэ и вправду получает удовольствие от этой службы, от того, как Сукуна порой отмахивается от нее, словно от назойливой вещи? Или ее преданность — это клетка, такая же, как у Мии, только добровольная? Ураимэ стояла неподвижно, руки были скромно сложены в рукавах кимоно. Но Мия знала — эта женщина невероятно сильна. Возможно, она уступает в чистой мощи самому Сукуне, но любой из здешних слуг для нее не более чем пыль. И тут в памяти всплыли его слова, которые отпечатались в её сознании. О том, как он вливал в нее свою энергию, исцеляя и меняя ее изнутри. Сможет ли она ей воспользоваться? Не для исцеления. Для побега. Мия закрыла глаза, отсекая от себя образ Ураимэ и концентрируясь на внутреннем огне. Она потянулась к этому ощущению — теплому, гудящему сгустку силы в солнечном сплетении. Отчаянное, всепоглощающее желание покинуть это место, вырваться из золотой клетки, стало катализатором. Энергия, доселе дремавшая, выплеснулась наружу, повинуясь ее воле. Рядом с ней воздух замерцал, уплотнился, и из лунного света и ее собственной воли соткалась фигура. Вторая Мия. Второй фенек. Точная, дышащая, живая копия, в глазах которой плескался тот же страх и та же решимость. На безупречно гладком лице Ураимэ впервые промелькнула тень эмоции — мимолетное, почти неуловимое удивление. Брови изящно изогнулись. Но это длилось лишь мгновение, а затем на лице вновь воцарился холодный анализ. Легкая складка легла между бровями. — Госпожа, вы не обучены должным образом. Это опасно, вы можете погибнуть. Ее слова были не предупреждением, а диагнозом. Но Мия уже не слышала. Адреналин и новообретенная сила заглушили голос разума. Она начала смещаться, меняясь местами со своим двойником, создавая калейдоскоп движений, пытаясь сбить с толку, запутать хищника, не дать ему определить, где настоящая цель. И затем, повинуясь единому отчаянному порыву, обе — и Мия, и ее фантом — ринулись вперед, в разные стороны от Ураимэ, к спасительным воротам. В тот же миг острый, ледяной спазм пронзил грудь. Дыхание перехватило. Словно невидимые пальцы сжали ее сердце, выжимая из него жизнь. Цена за неумелое колдовство. Боль была настолько острой, что в глазах потемнело, но Мия, стиснув зубы, продолжала бежать. Она не позволит этой боли — ни душевной, ни физической — остановить себя. Не сейчас. — Вы очень безрассудны, госпожа, — холодно произнесла она, поднимая руку. Воздух вокруг них резко остыл. От их ладони начала распространяться не волна, а тихий, всепроникающий мороз. Это не был грубый лед. Это был тончайший иней, сверкающая пыль, которая оседала на всем, чего касалась. Это не было атакой, это был контроль пространства. Он замедлял. Он высасывал тепло, энергию, движение. Мия почувствовала холод на своей шерсти. Он не обжигал, но он крал тепло. Крал энергию. Ее лапы, такие быстрые мгновение назад, стали вязкими. Холод проникал до самых костей, парализуя мышцы. Она продолжала бежать, но ее движения становились все медленнее, неуклюжее. Она споткнулась, упала, попыталась подняться, но тело отказалось служить. Она была пуста. Полностью. Ее копия растворилась. Она лежала на холодном камне, тяжело дыша и глядя, как Ураумэ медленно подходят к ней. Они опустились на одно колено рядом с ней. — Эта сила могла вас убить, — сказала она, и в их голосе слышались нотки, похожие на укор. Она осторожно, почти бережно, поддела ее ладонями и подняла. Мия была слишком слаба, чтобы сопротивляться. Она лишь закрыла глаза, проваливаясь в спасительную темноту.

***

Она очнулась в своей кровати. В своем теле. Каждая мышца болела так, будто ее били. Голова раскалывалась. Она застонала и попыталась сесть. — Лежи. Голос. Его голос. Он был здесь. Вернулся. Она резко открыла глаза. Комната была погружена в густой мрак, гораздо темнее обычного. Единственным источником света были его глаза. Четыре алых, горящих угля в дальнем углу комнаты. Он сидел в кресле, неподвижный, как статуя. Атмосфера была не просто гнетущей. Она была смертельной. Воздух был настолько плотным от сдерживаемой ярости, что казалось, его можно резать ножом. Это была не та горячая, безумная ярость, которую она знала. Это была холодная, бездонная ярость разочарованного божества. Он молчал. И Мия молчала. Она лежала, не смея пошевелиться, чувствуя себя бабочкой, пришпиленной к доске его взглядом. Прошла, казалось, целая вечность. Наконец он встал и медленно подошел к кровати. Он не смотрел на нее со злобой. Он смотрел на нее с тяжелой, почти скорбной усталостью. — Ты могла погибнуть, — сказал он. Голос был тихим, но в нем вибрировала такая сила, что у Мии задрожали кости. — Твоя глупая выходка могла тебя убить. Ты это понимаешь? Он сел на край кровати. — Ураумэ доложила, что твоя жизненная сила была на грани истощения. Еще одно мгновение, и твое сознание просто бы рассеялось. Навсегда. Он протянул руку и коснулся ее щеки. Его пальцы были холодными. — И все это ради чего? Ради иллюзии? Ради того, чтобы убежать от меня? — Я хочу быть свободной! — прошептала она. — Свободной, чтобы умереть в канаве? — он злобно усмехнулся. — Мне казалось, что ты намного умнее. Его рука скользнула с ее щеки на шею, его большой палец мягко поглаживал ее пульсирующую вену. — Я даровал тебе жизнь и долголетие, и так ты благодаришь меня? В его голосе звучала неподдельная, эгоистичная, собственническая боль. Боль существа, которое считало, что его дар — самый ценный во вселенной, и которое не могло постичь, почему этот дар отвергают. Он сидел на краю ее кровати, и его близость была физически ощутима, как жар от огня. Его гнев был не взрывным, а сжатым в точку, отчего становился лишь плотнее и опаснее. Он наклонился, прижал ее к себе. Его объятия были сильными, но нежными, в них не было насилия, лишь властное желание удержать, заставить почувствовать себя в безопасности. Но для Мии это было новое мучение. Каждое его прикосновение, каждый вдох, когда ее лицо касалось его груди, напоминал ей о тех ночах, о её собственном унижении и омерзительном наслаждении. Его нежность была пыткой, доказательством её собственной слабости и предательства тела. Она чувствовала, как её душа мечется в этой золотой клетке, задыхаясь от собственной вины и безысходности. — Ты хоть понимаешь, что было бы, если бы тебе удалось? — его голос был тихим, почти шипящим, прямо над ее ухом. — Ты выбежала бы из моего храма прямо в их руки. В руки тех, кто уже пытался тебя убить. Они бы не стали разбираться, Фенек. Они бы уничтожили тебя, чтобы добраться до меня, и сочли бы это приемлемой потерей. Он наклонился ближе, его алые глаза впивались в ее. — Или твоя собственная сила разорвала бы тебя раньше. То, что ты сделала… это как если бы дитя нашло заряженное оружие и, не зная, где у него спусковой крючок, начало бить им о камни. Ты была на волосок от того, чтобы твое сознание просто развеялось пылью. И ради чего? Ради нескольких часов мнимой свободы, которые закончились бы твоей окончательной смертью? Твоя единственная безопасность — здесь. Со мной. Он говорил это как неоспоримую истину, как аксиому. И в его извращенной логике она таковой и была. Мия смотрела на него, окончательно запутавшись в мыслях и ощущениях. Она медленно, с усилием села на кровать, игнорируя боль в мышцах, отталкивая его от себя. Она встретила его тяжелый, гневный взгляд своим — ясным и непоколебимым. — Я буду бороться, — сказала она. Голос ее был тих, но в нем не было ни капли страха. Только безграничная, холодная решимость. Сукуна удивленно моргнул. Он ожидал слез, мольбы, покорности. Но не этого. — Я буду ждать, — продолжила Мия, и каждое слово было отточено, как лезвие. — Год, десять, двацать лет. Мне все равно. Я буду есть твою еду, спать в твоей постели, дышать твоим воздухом. Буду позволять тебе прикасаться к себе. И я буду ждать, пока ты не допустишь ошибку. Пока ты не ослабнешь. Пока ты не отвернешься на одну лишнюю секунду. И тогда я сбегу. Я буду пытаться снова, и снова, и снова. Она сделала паузу, набирая в легкие воздух. — Потому что я — Мия. Не фенек. И не Касуми. Последнее имя она произнесла с особенной силой, бросая его ему в лицо, как перчатку. — Твоя… — она с трудом подобрала слово, — …любовь. Она не для меня. Она для призрака, жизнь которого я не помню и не хочу помнить. Если бы ты видел меня, возможно, я бы смогла смириться. Возможно, я бы нашла в себе силы принять эту… судьбу. Она горько усмехнулась. — Но жить, постоянно слыша чужое имя, зная, что ты смотришь на меня, а видишь другую… Я не могу. Я благодарна, что ты спас меня. Но я не хочу такой жизни. Я не хочу оставаться с тобой в качестве живого мемориала твоей потерянной любви. Она снова посмотрела ему прямо в глаза, и в ее взгляде не было ненависти — лишь бесконечная, трагическая усталость и несгибаемая воля. — И я буду выжидать. Ты не можешь вечно меня контролировать. Когда нибудь ты допустишь ошибку. Наступила тишина. Абсолютная, звенящая. Сукуна смотрел на нее, и его гнев, его ярость, его оскорбленная гордость — все это медленно отступало под натиском ее спокойной, непоколебимой правды. Он видел, что она не блефует. Она не угрожает. Она констатирует факт. Она озвучила условия своего существования. Он смотрел на нее долго, и его лицо стало непроницаемым, как маска древнего божества. Он увидел перед собой не испуганную девочку, не Касуми, не сосуд. Он увидел Мию. И понял, что именно она, Мия, с ее упрямой, человеческой душой, является его главной проблемой. Препятствием, которое нельзя сломать силой, не уничтожив при этом то единственное, что ему было нужно. Молча. Он не сказал больше ни слова. Он медленно поднялся с кровати. Развернулся. И так же молча покинул ее покои, тихо прикрыв за собой массивную дверь. Мия осталась одна в оглушительной тишине, тяжело дыша. Она бросила вызов. И он его принял. Война перешла в новую, холодную фазу. Фазу долгого, бесконечного ожидания.