У вечности имя твоё

      Спертый воздух в подземелье прилипал к губам, густой и сладковатый, как старое прокисшее вино, в котором давно умерла вся радость.       Запах застоявшейся магии смешивался с приторным тлением увядших роз — не романтично, а тягостно, как воспоминание, которое нельзя забыть.       Камни, испещренные рунами, излучали больной, тусклый свет, достаточный чтобы очертить фигуру в центре пещеры — и то лишь потому, что темнота сама по себе не посмела быть столь наглой.       Чонгук стоял на коленях. Запястья и лодыжки сковывали цепи не из железа, а плетение сгущённой тьмы и застывших проклятий. Они жгли плоть через ткань, как напоминание: он жив не потому что судьба добра, а потому что кто-то очень старается удержать его здесь.       Боль — постоянная спутница, но ни одно жжение не равно тому огню, что бурлит у него в груди: ярость, холодная и ясная, как лёд, который только кажется тающим.       В кресле из скрученных корней древнего дуба сидела она — Ведьма. Та же, что тысячелетие назад: безмятежно прекрасная, с волосами чёрными, как свинцовый океан, и глазами, где играла магия эпох. Но в этих волнующих глубинах скрывалась одержимость, похожая на неукротимую бурю, которая долгое время готовилась уничтожить всё вокруг.       — Ну что, мой Дракон, — её голос был как мёд, полный яда, в котором сладость и смерть неотделимы. — Неужели за все эти века ты так и не растопил лед в своём сердце? Я ждала. Я наблюдала, как ты бежишь за этой... тенью. Снова и снова… Как трогательно и так предсказуемо.       — Он не тень, — сквозь стиснутые зубы прошипел Чонгук, и в словах его было всё: и боль, и вера. — Он — моя душа. То, чего у тебя никогда не было.       Ведьма усмехнулась — смех этот звучал как лязг столетних, заточенных временем, мечей, как чёртов оркестр, подстраивающийся к мелодии смерти.       — Твоя душа? — как будто ей было очень смешно. — Я подарила тебе бессмертие! Я берегла тебя сквозь века! А он? Он — мимолётный свет, умирающий в твоих руках снова и снова. Вечность стоит дороже, чем миг жалкого счастья.       Она встала, подошла ближе. Её пальцы — холодные, словно мрамор — коснулись его щеки. Чонгук вздрогнул, но не отстранился: цепи держали слишком крепко. Её дыхание было близко, как обещание удара молнии.       — Полюби меня, Чонгук, — шепнула она, и губы её были почти у его лица. — Скажи одно слово — и всё это прекратится. Я сниму с тебя боль. Мы будем править миром вместе. Вечно.       В голове Чонгука всплыл образ: мягкие волосы, бездонные карие глаза, смех, как музыка, которая спасала от тьмы.       Тэхен.       Всё остальное разбивалось об эту мысль, как волны о скалу. Это было его щитом, единственным сдерживающим барьером против её чар.       — Никогда, — выдохнул он. Слово рвалось из груди, как последний луч света после заката.       Ведьма сжала его плечи, и на её лице промелькнула тень.       — Тогда проверим твою любовь на прочность, — сказала она с ледяной усмешкой. — Посмотрим, выдержит ли она, когда боль станет не воображаемой, а реальной.       Щелчок пальцев — и пространство в пещере предстало в новой реальности. Перед Чонгуком материализовался Тэхен: растерянный, напуганный, руки связаны магическими путами. Его голос дрогнул:       — Чонгук? Что происходит? Где мы? Чонгук рванулся вперёд, цепи заскрежетали, будто довольные своей работой.       — Тэхен! Не смотри на неё! Держись! Прошу!       Ведьма, словно хищник, обошла Тэхена. Её улыбка была тонкой и смертельной.       — Ах, как трогательно, — произнесла она. — Он думает, что любит тебя. Но это всего лишь привычка. Проклятие, обернутое в красивую, золотую бумагу, фантик, пустышка. Ты — не причина его любви, ты — его проклятие.       Тэхен отвернулся и, впервые, в нём что-то очнулось.       В его глазах вспыхнул огонь — не слепой, а памятью прошлых жизней закалённый.       — Заткнись, — прошипел он. — Ты — его проклятие. Не я.       Эти слова ударили Ведьму сильнее любого заклинания. Её лицо исказилось: маска прекрасной безразличности треснула, и на место её встала одна единственная эмоция — чистая, яростная ненависть.        — Так, значит? Ну что ж, давай проверим твою стойкость.       Она взмахнула рукой, и Тэхен вскрикнул, звук вырвался из него рвано, как порванная струна. Он рухнул на колени, лицо исказилось, будто кто-то вдавил в него ледяной кулак. Невидимая сила сдавила грудь, отбирая воздух и оставляя во рту металлический привкус страха.       — Прекрати! — взревел Чонгук, пытаясь разорвать цепи, голос надрывался от боли и усталости.       Чешуя дракона проступила на его шее и предплечьях, колючая и яркая, но магия пут жгла, не давая им раскрыться.       — Это только между нами! Отпусти его!       — Почему я должна? — Ведьма наклонилась к Тэхену, и её улыбка была холоднее зимы. — Ты отказываешься от моей любви? Тогда наслаждайся его болью. Каждая крик его страдания — музыка для моих ушей. Каждая слеза — победа моей власти.       Слова лились из неё с истерическим смехом. В ней не было сострадания — только удовлетворение от чужих страданий…       Она выпрямилась и жестом подняла Тэхена в воздух. Он извивался, лицо побелело, вены на шее вздулись. Пальцы были белыми от того, как сильно он хватался за воздух — за хоть какую-то опору… за частицу реальности.       — Скажи, что любишь меня, Дракон, — её голос стал ледяным и ровным, как расплавленное стекло. — И я отпущу его. Он будет жить. Он забудет о тебе и будет счастлив. Это мое последнее предложение.       Чонгук смотрел на Тэхена, на его любимое лицо, растянутое в болезненном крике. В его глазах отражался не просто страх — там было что-то глубже: понимание и тихая решимость. Будто Тэхен посылал ему через боль короткие слова:       «Держись, не сдавайся. Не ради меня! Ради нас!».       Любовь к Тэхену наполнила Чонгука новой силой, не страстью, не отчаянием, отозвавшись чистым, почти священным шепотом:       «Я держу тебя — значит, ты держишь меня».       Он выпрямился насколько позволяли цепи, игнорируя жгучую, режущую боль в руках.       — Я никогда не буду твоим, — его голос был низким, словно звук, выныривающий из глубины моря, и эхом разнесся по пещере. — Ты можешь пытать его. Ты можешь пытать меня. Ты можешь владеть нашими телами, но наши души ты никогда не получишь. Они принадлежат нам. И ни одна твоя магия не может этого изменить.       Ведьма замерла — и в ту же секунду вся её магия, питающаяся чужой болью, наткнулась на непробиваемую стену его верности. Её глаза сузились: в них мелькнуло что-то, похожее на раздражение.       Любовь, которая становилась щитом, не поддавалась её магии, и это ломало её изнутри.       И тогда из неё вырвалась ярость, похожая на раскат грома.       — Хватит! — крик был как удар по стеклу. Руны на стенах погасли, затем вспыхнули алым, ядовитым светом. — Ты хочешь видеть его страдания? Хорошо! Смотри!       Она повернулась к Тэхену, и из её пальцев вырвались кнуты из багровой энергии. Они свистели, рассекая воздух и вонзались в кожу, оставляя на ней россыпь ярких, дымящихся полос.       Запах палёной плоти и железа смешался с её холодным, яростным смехом.       Тэхен стиснул зубы так, что не издал крика боли, но сдавленный стон всё же вырвался из его груди, как боль, разодранного в клочья, сердца. Из глаз текли предательские слезы.       — Молчи! — Чонгук закричал, и в его глазах вспыхнул драконий огонь, такой безумный и яростный, что, казалось, даже воздух начал таять.       Цепи на запястьях затрещали от напряжения. Он сосредоточился на лице Тэхена, на их связи, на каждой прожитой вместе минуте. Эта любовь была якорем в бушующем море магии Ведьмы, та самая красная нить, что тянет к берегу, что каждый раз находила путь, связывая их души навсегда.       Ведьма, увидев, что физическая боль не ломает их, исказилась лицом и сменила тактику. Её дыхание стало прерывистым, глаза — узкими щелями.       — Ты помнишь, как он умирал? — прошептала она, подходя к Чонгуку как к жертве, которой собираются всадить нож. — Помнишь стрелу? Чуму? Нож? Я покажу тебе. Я заставлю тебя переживать это снова и снова.       Она прикоснулась к его вискам — и холод пополз по голове, будто кто-то проткнул череп иглой холода.       Но вместо того, чтобы утонуть в кошмаре, Чонгук увидел другое. Не страх, а вспышки — как старые фотографии, где всё светится от счастья: как Тэхен впервые улыбнулся ему, как они смеялись в замке, как их руки искали друг друга в темноте.       Память задержалась на словах Тэхена:       «Я не боюсь. Я ждал тебя. Вечность».       Эти кадры прожгли тьму насквозь. Любовь была сильнее страха. Их связь светилась так ярко, что, казалось, даже руны дрожали от этого света.       Чонгук открыл глаза. Взгляд его стал стальным, полным решимости и острой боли, но боль эта теперь была инструментом, а не цепью.       — Ты проиграла. Еще тысячу лет назад, — произнёс он, и в голосе слышалась и горечь, и сарказм, как тихая усмешка перед последним рывком. — Потому что ты не знаешь, что такое любовь. Ты знаешь только одержимость.       Ведьма отпрянула, словно её ударили по лицу. Её чары дрогнули, как угасшая свеча на ветру. Цепи на Чонгуке на мгновение ослабли, но потом впились в кожу с новой силой.        Ведьма отступила — на её лице мелькнуло нечто, похожее на осознание. Нет, она не могла победить его силой. Ни болью, ни проклятием. Но она могла сделать во сто крат хуже — отнять у него то, ради чего он жил.       — Любовь сильнее моей магии, — прошептала она, словно признавая поражение, и в её глазах промелькнула тень безумной решимости. — Но память... память — нет.       Ведьма шагнула в сторону, и воздух вокруг неё вспыхнул серебром. Руны засияли новым светом — уже не огненным, а холодным, затягивающим, как лунное отражение на чёрной воде.       — Если я не смогла получить Дракона, я получу сердце его любимого. Пусть он смотрит, как любимый забывает его... и любит меня.       Пока Чонгук боролся с цепями, а Тэхен, слабея, пытался подняться, ведьма опустилась к нему на колени. Её пальцы — обжигающе тёплые, как огонь в зимней ночи — коснулись его шеи, запястья, и на кожу лег холодный браслет, украшенный рунами в виде роз, вплетённых в металлическую решетку. — Дарю тебе защиту, — шепнула она. — От боли. От памяти. От него.       Мир, на мгновение, распался для Тэхена на тысячи осколков, словно разбитое зеркало, исказившее реальность.       Всё, что было — свет, смех, прикосновения, глаза Чонгука — исчезло, будто не существовало.       Осталась лишь пустота... и она.       Глаза Тэхена закрылись на мгновение, он моргнул, не понимая где он и что с ним. Окинув взглядом пещеру, Тэхен смотрел на Ведьму не узнавая.       — Кто ты?.. — голос звучал тихо, как дыхание ветра.       — Та, кто спасла тебя, — ответила Ведьма мягко и провела рукой по его лицу. — Ты был в плену у чудовища. Но теперь — ты свободен.       Тэхен не сопротивлялся, когда она приблизилась. Её губы едва коснулись его, и в этот миг Чонгук — всё ещё прикованный цепями — взревел так, что воздух сгустился и разошелся волнами, как от взрыва, а пламя сорвалось с его кожи.       — НЕТ! — от рева Дракона содрогнулись стены пещеры.       Но ведьма не слышала — или не хотела слышать.       Она медленно склонилась к лицу Тэхена и коснулась его губ, впитывая его дыхание, его жизнь, даря забвение...       Мир рухнул для Чонгука… Сердце ударило в грудь, пытаясь вырваться наружу. Даже воздух стал тяжёлым, горячим, отравленным.       Чонгук хотел закричать, но горло сжалось. Хотел броситься вперёд, разорвать путы, уничтожить всё вокруг, но цепи, напитанные её магией, держали крепче, чем сталь...       Всё, что он мог — смотреть.       Его любимый стоял перед ним в объятьях его врага — его Тэхен, ради которого он прошёл сквозь кровь, через пламя и бесконечную череду смертей, через боль и слезы…       Но в глазах Тэхена сейчас он видел лишь пустоту.       Ни узнавания.       Ни тени чувств.       Только покорность и чужая тьма, утянувшая его в забвение.       — Нет… — выдохнул Чонгук. — Не ты… не так…       Глаза заполнились красным светом, но не от ярости — от боли. Настоящей, первобытной, как будто кто-то вонзил когти прямо в душу. Он рванулся вперёд, кровь брызнула из запястий, цепи застонали, но не поддались.       — Отпусти его! — сорвалось с губ, яростным, почти звериным голосом. — Он не твой!       — Посмотри на него, — прошептала Ведьма, — он уже забыл. Теперь он — мой.       И эти слова разбили сердце Чонгука сильнее любого заклятья.       Он смотрел на Тэхена — и не видел в нём больше того, кто когда-то спас его из мрака.       Перед ним стоял незнакомец с глазами, в которых больше не отражалось ни небо, ни он сам.       Мир внутри него треснул, развалился на куски.       Что-то древнее, что-то драконье, что-то бесконечно живое — умерло. Но… вдруг тело ведьмы содрогнулось. Что-то пошло не так.       Холодная волна прошла по её венам, а глаза расширились от ужаса.       — Что... что это?..       Чонгук понял все раньше неё.       — Ты... ты коснулась яда, который сама же сотворила, — произнёс он тихо, почти с жалостью. — Того самого, что предназначался мне. Меня защищала любовь! А ты… — он судорожно рассмеялся.       Её пальцы дрогнули, касаясь губ, будто пытаясь стереть прикосновение. Кожа на них начала темнеть и трескаться.       — Невозможно… Я… бессмертна… — прошептала она.       — Бессмертие — не вечность, — с усмешкой сказал Чонгук. — Вечность принадлежит только тем, кто любит.       Она отшатнулась, падая на камни, её волосы рассыпались по земле, как струи чернил. Пламя рунического круга вспыхнуло, и внутри него забилась тень — остаток её силы и крик, застывший в вечности.       Она подняла руку, чертя последнюю руну в воздухе.       — Так не доставайся же ты никому! — выкрикнула она. — Моя жизнь — твоя смерть! С моим бессмертием уйдёт и твоё! И вы… — её взгляд метнулся между ними, — вы никогда больше не встретитесь!       Воздух завыл. Камни начали трескаться, из пола поднялся вихрь — огонь и пепел, свет и тьма, переплетённые в безумном танце.       Чонгук крикнул, пытаясь дотянуться до Тэхена, но вихрь рвал пространство, тянул их в разные стороны.       — Тэхен! — сорвалось с губ Чонгука. Но Тэхен уже исчезал — в ослепительном потоке, в реве разрушенного неба.       Их снова разделяла вечность.       Континенты.       Времена.       И только крик застрял между мирами, отзвуком проклятия, которое стало судьбой.