Молчи и дальше.

Мирослав не умеет говорить, и Даня в этом утверждался не раз. Плахотя смотрит, наблюдает, касается, анализирует, но не говорит. Молчаливый наблюдатель, который знает всё досконально, но не понимает в корне. Абсурд, да и только. Он знает, видит, но молчит. Молчит до конца, до кончика сгоревшей спички, до злобных ударов в грудь кулаками в пике своей нервозности. То, что в душе у него — самая страшная тайна, которую, возможно, даже сам Мирослав разгадать неспособен. Это странно, но к этому легче привыкнуть. Кому угодно легче, но не Данилу. Он злится, ярко реагирует на всё, что происходит и очень долго не может смириться с холодом парня. Очень долго. Это убивает, съедает, выматывает и самое главное, что легче не становится вообще. Не становится, чёрт тебя дери. Мирослав, какой же ты... И однажды вечер темнотой своей плотной рушит всё и вся. За мгновение, за минуту, за щелчок пальцами, который звучит громче озаряющей молнии в полнейшей темноте. Звучит и по вискам бьёт, сердечный пульс ускоряя. Мирослав приходит в номер позже, чем обычно. Сказал ещё вечером, что пойдёт прогуляется, развеется, чтобы не нагрубить на пике эмоций. Мирослав умный, размеренный, ему искренне важно, что чувствуют другие, но что чувствует Даня — верхушка всей башни. — Я скоро вернусь, — шептал он тогда, накидывая свою излюбленную ветровку, — Не хочу ссориться. Даня ему даже отвечать не хочет. Просто чтобы не умереть окончательно. И Мирослав по натуре своей дверью не хлопал. Закрыл настолько тихо, что Крышковец вначале даже и не понял, что он ушёл. Мирослав ушёл, а запах его остался в номере. Впитался в стены, мебель, бельё, вещи, в Данила в конце концов. Тихий всхлип его рушит последнюю надежду. "Я не хочу ссориться" Я не хочу. Ссориться. Он в итоге пришёл. И пришёл также тихо, как и уходил. Потому что это Мирослав. Он по-другому не умеет. Крышковец за это время успел убраться, сходить в душ, спуститься вниз за стаканчиком зелёного чая, что сейчас совершенно пустым стоит у кровати. А потом лежал. Отдыхал, дышал, набирался сил перед предстоящим разговором. И он не знал, что тревожит сильнее — сам разговор, или то, что он может не состояться. Щелчок замка и тихий скрип двери пробуждает сразу все эмоции — от негативных до самых нервных. Сука. Мирослав заходит, скидывает кроссовки, вешает куртку... Всё как обычно? Да, только тупое напряжение висит в комнате хуже любого клейма. Всё так же в тишине берёт вещи, кидает тревожный взгляд на распластавшегося на кровати Данила, поджимает грустно губы и уходит в душ. Да, отлично, великолепно. Давай подождем ещё дольше, чтобы у младшего точно нервы оборвались тянущей болью в голове. Три. Пять. Восемь. Секунды? Минуты? Часы? А может целые года? Не ясно, но когда дверь ванной распахивается, а комната частично наполняется запахом ментолового геля для душа, становится одновременно и спокойно, и страшно. Мирослав недолго копается в вещах, всё как обычно раскладывает по местам и садится на кровать. Не свою, чужую. Выжигает взглядом тонкую спину, знает, что просить повернуться к нему бесполезно. Всё равно не послушает. — Мы ругаемся? — голос юноши звучит настолько жалобно, что он сам в глупом смущении жмурится. Мирослав на него смотреть не перестаёт. — А ты как думаешь? — он кладёт руку на его плечо, ладошкой накрывает полностью, — Ты всё же такой миниатюрный... — Мирослав, что происходит? — звучит грубее угрозы, душевнее признания. И он молчит. Молчит, блядь. А Данил ждёт. Ждёт. Ждёт. Ждёт, губы в мясо раскусывая и закрывает собственными ладонями лицо. — Я не знаю, Дань... Это очень сложно для меня и... Тишина. Молчит. А Данил всё ждёт. Ждёт. Ждёт. Устаёт. И сегодня устаёт быстрее, чем за всю жизнь, за всю карьеру. Он просто выдохся за секунду. Устал. Так вообще бывает? — Тебе сложно говорить? — с тормозов слетает. Всё. Конечная, точка невозврата, взрыв. Даня устал, а чёрт внутри него лишь просыпается, ухмылкой светит и трëт ладони друг о друга. Абсурд. Полнейший и такой, мразь, колкий. — Сложно говорить что? — Мирослав всё ещё ничего не понимает, внимательность свою вечную словно игнорирует и в чужом поведении ничего странного не замечает. Наивность. — Просто говорить, Мирослав. Ты разучился или не умел? — Что ты имеешь в виду? — Тебя. Тебя всего, со всеми твоими проблемами, молчанками, загонами, словами, с твоим нутром, что в грязи погрязло ещё утром! — он не психует, он искренен как никогда. Он не кричит — орёт, голос срывая. — Так, Данëк... — Что? Что так-то?! Ты невыносим, невыносим, Мирослав, понимаешь? Он всё ещё не поворачивает к нему и дёргает плечо обратно слишком резко, когда Мир всё же пытается его развернуть. — Даня... — он осторожен. Он всегда осторожен до страшного. В этом весь чёртов Мирослав. Такой внимательный, послушный, тихий, такой... Неописуемый, что Даня влюбляется всё сильнее этой любовью горькой. И самое главное, что он, господи-боже, боится. Боится, что это когда-нибудь закончится. Грёбаный мазохист. — Я устал, устал до ужаса! Знаешь, Мир... Я не могу терпеть больше, я как ебаная тряпка. Как кусок мяса, что играю, что существую. Не могу, не могу... — сворачивается в клубок всё пуще, всё сильнее хочет просто пропасть, раствориться в небытие. Просто напросто хочется умереть без боли, без эмоций и, желательно, прямо сейчас, — Ещё и ты тут... Весь такой непонятный, сложный... И Мирослав его в кои-то веки понимает. Почти стыдливо прикрывает глаза, делает глубокий вздох, такой, который обычно делает перед началом игр, чтобы окончательно сосредоточиться. Ложится рядом на бок, сгребает поближе к себе, утыкаясь красным носом куда-то в затылок и руки с особым наслаждением оставляет на чужой талии. На секунду всё становится нормально, как у нормальных людей, с их совершенно нормальной любовью и нормальными мыслями, а потом Мирослав продолжает. — Да-ань, а Дань, солнце ты моё. Что же ты себя изводишь... — Я не могу по-другому. — Неправда, — головой качает, будто отчитываясь перед кем-то. — Ты можешь. Ты всё можешь, Дань, веришь мне? Данил молчит, молчит и думает. Кусает губу, а потом переводит взгляд на окно. Там — всё как обычно. Ночь, шум города, не скорый рассвет и его отражение в стекле. За спиной его целый мир. Ну, если правильнее, Мирослав, но весь такой же целый и его. Он почему-то начинает улыбаться. Плахотя смотрит на него встревоженно, почти нервно, кусая щеки изнутри. Увидеть Мира таким — шанс один на всю жизнь, а Даня всё смотрит и смотрит. Мирослав сжимает пальцы на чужих боках сильнее, всё ещё ждёт ответа и дышит так шумно, что затылок охватывает теплом. И у них ведь всё нормально... Как у всех нормальных парочек, с их нормальной любовью... С нормальными ссорами. — Мирик, а мы вообще нормальные? — вопрос в лоб, а Мир не удивляется. — Не знаю, ты как думаешь? Вместо ответа Данил поворачивается к нему лицом. Смотрит глаза в глаза и улыбается совсем нежно, потому что, кажется, всё понял. — У нас любовь, да? — Любовь, — Мир улыбается ему в ответ. — И совершенно нормальная она, да? — Нормальная. Крышковец смотрит как-то глупо в чужие глаза, ресницами хлопает. — И мы тогда получается нормальные, да? — Получается. Плахотя кладёт руку на чужую щеку, большим пальцем гладит молочную кожу. — И ссоримся мы потому что нормальные, да? — Да, Даня, да. Потому что нормальные, и потому что иногда друг друга не слышим. Нежность. Тишина, а в голове шум. — То есть... Всё хорошо? — Конечно хорошо. И у таких как ты — всегда будет, чудо. Чу-до. Чудо. — Я чудо?! — чуть ли не с упрёком спрашивает, брови изломлено вскидывая. — Да, моё личное, причём. Ребячество. Жизнь. Дышать становится так легко. — Ты меня заебал, Мирослав, знаешь? — А я вижу из тебя романтик так себе, — и целует первый. В губы, нежно, мокро, с языком, потому что скучал. И даже не столько по чужим прикосновением и ладоням, что постоянно во время поцелуев сжимаются на его запястьях, а по самому Данилу. По нутру его, что так злорадно лезет из него в такие моменты. Мирослав просто скучал, на этом, в принципе, можно было остановиться. — Ты, кстати, не ответил мне, — отрывается, смотрит в упор. Данил хмурится, тянется ближе, но взаимности не получает. Долбаный манипулятор. — Ну Мирослав! — Ответь. — Да, я верю тебе, Мир. С самого начала верю, и ты ведь это знаешь, долбаёб. — Знаю, — и целует, потому что любит. Любит нормальной любовью. Конечно, не такой как все, но любит. И этого достаточно обоим. "Нормальные ли они? " — спросите вы, и вам ответят: Только тишина знает ответ, а поговорить с ней пробуйте сами. Любовь. Ссоры. Крики. Обиды. А потом снова любовь. Петля. Бесконечность. В этом и смысл.