Тридцать три

Время шло, и Хосок стал неуклюжей кляксой в серой палитре будней Юнги, выбивающейся из привычного хода вещей и прочно обосновавшейся в его графике. Они видятся стабильно два раза в неделю — морозным утром понедельника и четверга, когда ночные смены Чона подходят к концу. Юнги о нём знает немного: имя, каждый раз высвечивающееся при заказе, место работы, домашний адрес и то, что тот состоит в длительных отношениях с некой Со Гаюль — неделю назад стал невольным свидетелем их телефонной перепалки. В тот день Мин почувствовал, как в горле завязался узел, но списал всё на отсыревшие сигареты. За последние два месяца не набралось бы и страницы их разговоров, зато Юнги теперь всегда бритый и чистый и иногда даже старается держать осанку, когда вспоминает об этом. Он не спешит думать о причинах: знает, что глупые, — посему позволяет себе просто плыть по течению. Для Хосока всё было проще: его крайне забавляло ездить с одним и тем же таксистом, словно тот был его личным водителем. Конечно, лучше бы этот шофёр ездил на каком-нибудь «Порше», а не на своей развалюхе, но и Хосок не из королевской семьи — жаловаться не станет. К тому же он ценил отсутствие пустой болтовни и бахвальства, что было для него дороже любых кожаных салонов. Это был их десятый совместный четверг. Хосок садится на заднее сиденье, с порога удивляя Юнги, привыкшего видеть его справа от себя. Не говорит ни слова — лишь слабо кивает в знак приветствия, глубже зарываясь в слишком большой модный шарф, вяло откидывается назад и прикрывает глаза. Юнги бросает короткий взгляд в зеркало заднего вида и молча трогается с места. Он давно перестал пользоваться навигатором, выучив наизусть каждую выбоину на дороге к дому Чона, — оттого позволяет себе изредка посматривать на постоянного клиента: тот, кажется, спит. Мин вздыхает, переключается на другой радиоканал, убавляет звук и старается ехать аккуратнее обычного. Этому нет никаких причин. Конечно, нет. Просто — зачем тревожить человека, которому и так нелегко? Примерно на полпути у Юнги возникает мысль облапошить спящего бедолагу, намотав круги и заломив цену. Это могло бы помочь покрыть долг за коммуналку. Но, подъезжая к дому Хосока, он лишь выключает таксометр, останавливает машину и, удерживая сцепление, позволяет мягкому урчанию двигателя заполнить салон. Хосок спит беспокойно: то и дело сводит брови к переносице и поджимает губы. Мин внимательно следит за ним через зеркало, но не решается предпринять никаких действий. Ему самому не помешало бы отправиться домой и поспать, но незваная эмпатия берёт верх. Он тихо выходит из машины, чтобы купить стаканчик дешёвого эспрессо в будке неподалёку, а затем мирно ждёт, когда пассажир проснётся сам. Прошёл час или около того. Хосок просыпается резко, будто ото сна с падением в пропасть. Телефон мерзко гудит где-то в кармане пальто, и в следующую секунду спокойствие салона разрезает раздражённый женский голос: — Какого чёрта, Чон Хосок? Он сразу бледнеет и садится ровнее, будто школьник без домашки, опозоренный на весь класс. — Прости, — хрипло ото сна отвечает он, замечая пару пропущенных звонков и непрочитанных сообщений от Со Гаюль. — Я задремал… не увидел. — Я просила тебя отписаться сразу после работы, Хосок! Или у тебя руки бы отвалились? Юнги невольно замирает, продолжая смотреть прямо перед собой. Он не двигается — почти перестаёт дышать. Голос девушки трещит в динамике: — Я больше не собираюсь терпеть это, ясно? Ты всё своё грёбаное время проводишь на работе. Мне хоть раз достанется твой выходной? — Я… у меня просто… — Хосок шумно вздыхает, запинаясь на секунду. — Я не знаю, как тебе объяснить. — Не надо объяснять. Не пиши мне. Связь обрывается. Салон вновь заполняется урчанием двигателя и сбитым дыханием Чона. Он продолжает пялиться в телефон, пытаясь, кажется, выжечь в нём дыру или отмотать время примерно до момента своего рождения. Но ничего не получается. — Она права, — глухо говорит он, не поднимая глаз. — Эти отношения давно изжили себя, а я только прячусь на работе. Юнги хмыкает — коротко, почти с усмешкой, но без злости: — Только не расплачься мне тут. Второго всемирного потопа моя ласточка не переживёт. Хосок неожиданно улыбается — криво и измученно. Потом медленно поворачивается в сторону Юнги и впервые за долгое время внимательно смотрит на него. — А ты, оказывается, умеешь шутить. — Только за отдельную плату. — И сколько с меня? Юнги привычно молчит, взвешивая все «за» и «против», и где-то спустя минуту неловко уточняет: — У тебя же завтра выходной? — Ага. — Завтра мне тридцать три. Хосок моргает, непонимающе глядя на него: — Что? — День рождения, — поясняет Юнги, всё ещё не глядя в его сторону. — Завтра. Повисает пауза. Мин машинально хватается за рычаг коробки передач, будто решая, стоит ли всё это продолжать. — Я… — он запинается, — я подумал, может, если у тебя выходной, мы могли бы… не знаю. Выпить кофе. Или поесть самгёпсаль или кимчичиге. Ничего особенного. Просто… не хочется сидеть одному. Не в этом году. Слабая улыбка Чона вмиг сменяется чем-то ранее неизведанным: круглые глаза, полные восторга, и ослепляющие ровные тридцать два на пол-лица. Юнги едва успел испугаться и пожалеть о сказанном, как тут же получил ответ: — Конечно!