Тридцать три

Утро пятницы началось с привычной трели будильника. Но было и кое-что новое — ненависть к себе вчерашнему. На кой чёрт он согласился? Хосок уставился в потолок и замер. Мысли хаотично роились в черепной коробке: может, соврать, что заболел? Просто не прийти? А если и идти — с пустыми руками? Дарить что-то? Что именно? «Останусь дома» — проносится в его голове, прежде чем он замечает загоревшийся экран телефона и новое уведомление из Ктока. Со Гаюль. Чон бегло скользит взглядом по буквам, а после швыряет мобильный куда-то в сторону. Он продолжил лежать, дегроидно пялясь в одну точку, пока наконец не откинул слишком тяжёлое одеяло, обречённо взвыл и не поплёлся в ванную — раз уж пообещал, надо быть человеком, да? Спустя полчаса кухня уже пахла ветчиной и обжаренным луком. Завтрак — обязательная часть выходного дня Чона. Он не из тех крутых, кто выживает на одном кофе, оттого бережно скручивает в рулет свой гайранмари с зелёным луком и ветчиной, ставит на стол миску риса и бутылёк кетчупа. Омлет тает во рту, рис — рисинка к рисинке, чай, заваренный чуть ранее, идеальной температуры. Он ест медленно, почти торжественно — герой рекламы захудалого кафе: смакует каждый укус, нежно вытирает уголок губ салфеткой, прикусывает край ложки с задумчивым видом и делает маленькие перерывы. Бронзовую кожу облизывают первые солнечные лучи — он ластится, секундно вздрагивая от холода. Совсем скоро зима — стоит одеться потеплее. Посуда аккуратной горкой отправляется в раковину, туда же, где в ожидании томились ещё пять таких же некогда аккуратных горок. Чон потягивается до хруста в спине, лениво улыбается своему отражению в микроволновке — и, зевая, скрывается за кулисами. Выходной заведомо испорчен, но дела никто не отменял. Супермаркет у дома встречает его приятным теплом и запахом тухлого мяса. Ему как раз нужно было затариться продуктами на неделю, так почему бы заодно не поискать что-нибудь и для Юнги? Вон, кружка с Человеком-пауком — вполне сгодится. Он обязательно сунет её в один из подарочных пакетов, что пылятся у него дома после чьих-то былых щедрот, и пусть хоть кто-то скажет, что он не старался. Оставалось только набрать для себя чего-нибудь повкуснее и пережить несколько часов утомительного ожидания до назначенного времени — и, по возможности, не опоздать. Вчерашний договор предусматривал встречу у клиники, в пять вечера. Но уже в четыре Юнги, потирая замёрзшие руки, сидел на лавке неподалёку и ждал. Кашемировое пальто, забытое в шкафу со школьных времён, не спасало — как и тонкие брюки с водолазкой того же возраста. Нет, он не провёл весь день, пытаясь прихорошиться. Он всегда так выглядит, конечно. Как и всегда делает укладку. И пользуется парфюмом. А раньше пришёл потому, что перепутал время. И нет, сейчас звенит не будильник, заведённый ровно на пять — это что-то другое. Ведь Хосока всё ещё нет. Как и нет его спустя полчаса. Мин гипнотизирует циферблат наручной подделки «Ролекс», каждый раз давая себе ещё пять минут подождать. А когда терпение подходит к концу — замирает, почувствовав чьё-то внезапное присутствие. — Привет, — слышится неуверенное сверху. — Прости, что опоздал. Пробки. Юнги поднимает взгляд на стоящего в полуметре от него мужчину: тот одет так же, как и вчера, и улыбается почти дружелюбно. Мин отвечает слабой улыбкой, решая закрыть глаза на маленькую ложь, и неуклюже встаёт. — Всё в порядке. Пойдём. — Стой, — Чон протягивает маленький красный пакетик, до этого спрятанный за спиной. — Это тебе. — Не стоило… — мямлит именинник, аккуратно принимая подарок, и мгновенно теряется. Чашка с Человеком-пауком. Неужели Хосок заметил его брелок и потёртую наклейку на бампере? И даже выбрал пакет подходящего цвета? Мин втыкает точно минуту, пока сердце мечется по грудной клетке от радости и неверия. Хосок же в это время мечтает сравняться с асфальтом, сто раз пожалев о своём существовании. — Я не знал, что тебе нравится, поэтому взял первое, что приглянулось… Прости, я могу забрать обратно, если хочешь, и… «Мм», — думает Юнги. Уголки губ дрогнули — не то в улыбке, не то в усмешке. Понятно. Он медленно поднимает взгляд на собеседника. — Мне нравится, — тихо. — Что? — Я сказал: мне нравится. Спасибо. «Пиздец, мог бы сразу так ответить», — думает Хосок, облегчённо вздыхая и расплываясь в маленькой улыбке. — Тогда идём? — Да, тут недалеко. На трёхсот шестом шаге — Чон считал — они останавливаются у одной из забегаловок, гудящей криками школьников и руганью старых алкашей. Оттуда разит дешёвым спиртом, жиром и, может, дохлятиной — сложно сказать. Он бросает нечитаемый взгляд на Юнги, который, кажется, не видит никаких проблем, и жестом приглашает войти. — Я, честно говоря, всегда обходил это место стороной, — отшучивается Хосок, располагаясь за столиком в углу помещения и разглядывая скудное меню над барной стойкой. — Что будешь? Я закажу. — Мне острый кимчичиге, рис и пару панчханов… какие-нибудь, на твой вкус, — Чон медлит секунду, потирая подбородок, и добавляет: — И пару бутылок соджу. Спасибо. Юнги сдержанно кивает, уходя сделать заказ. Возвращается спустя несколько минут с переполненным подносом и аккуратно ставит его на стол под внимательным взглядом Хосока, нервно теребящего край клеенчатой скатерти. Они едят в тишине, изредка нарушаемой звоном ложек, шумом со стороны кухни и других посетителей. А ещё — бессмысленными разговорами. Обмениваются короткими фразами: о погоде, о дороговизне риса, о дураках на дорогах. Всё слишком не к месту и откровенно по-дебильному. Кимчи — пресное, соджу — как мыло на вкус. К седьмой стопке Хосок начинает оживать. Соджу не такое уж отвратительное. Он смеётся чуть громче, говорит чуть больше, лицо его наливается краской. Юнги по-прежнему сдержан, но пьёт вровень, слушает внимательно, изредка кивком подбадривая. — Я вот думаю, — вдруг говорит Чон, наклоняясь ближе, будто делится заговорщицким секретом, — может, мне всё бросить к чертям. Ну… клинику, Гаюль, это всё. Просто уехать. В деревню, например. Или в Японию. Или… в пизду вообще. Юнги смотрит на него — молча, но с осторожностью, изучающе. Боится спугнуть. В нём нет осуждения, но и поддержки нет. Он просто ждёт продолжения. Хосок фыркает, тянется за полупустой бутылкой, уже не пытаясь соблюдать темп. — Она, кстати, мне сегодня утром написала, — говорит он будто вскользь, между делом, проливая на стол содержимое бутылки. — Что беременна. Тишина. Воздух внезапно уплотняется, становится вязким, физически ощутимым, давящим. Юнги не двигается, не пьёт, не говорит, не дышит. — Я, конечно, написал, что перезвоню. Или что-то такое. Смеётся — но как-то не так. Юнги по-прежнему молчит. — Но в итоге забыл. И знаешь… — он усмехается — криво, неуверенно, с толикой разочарования и раздражения, — тут, с тобой, впервые за долгое время чувствую себя живым.