Тонкая нить: Соединяя разрушенное

Собрание лордов длилось уже третий час, и воздух в главном зале пика Цюндин стал тяжёлым от напряжения. Юэ Цинъюань сидел во главе стола, разложив перед собой карты Царства демонов и свитки с донесениями разведчиков. Его лицо было спокойным, но пальцы, перебирающие чётки, выдавали тревогу. — Мы не можем противостоять Бездне в одиночку, — сказал Вэй Цинвэй, глава пика Ваньцзянь. — Даже объединив все школы, мы не обладаем достаточной мощью. Твари, которые напали на нас в Ущелье Цзюэди, были лишь разведчиками. Если Бездна откроется полностью… — Мы все умрём, — закончил за него Шан Цинхуа, глава пика Аньдин. В его голосе не было страха — только горькая констатация факта. — Нужны союзники. — Какие союзники? — спросил Лю Цингэ, сидевший в углу. Он всё ещё был бледен после недавнего восстановления, но глаза горели. — Храм Чжаохуа отказывается от прямого участия, ссылаясь на необходимость защищать свои земли. Вершина Тянъи отправила лишь горстку адептов. Дворец Хуаньхуа… — Дворец Хуаньхуа требует, чтобы мы признали свою вину в случившемся и выплатили компенсацию, — закончил Юэ Цинъюань. — Гуньи Сяо, их главный ученик, потерял всех своих шиди. Глава дворца в ярости. — Тогда кто? — спросил Му Цинфан, который редко участвовал в военных советах, но сегодня присутствовал по настоянию Юэ Цинъюаня. — Кто может помочь нам против Бездны? В зале повисла тишина. — Царство демонов, — сказал Юэ Цинъюань, и эти слова прозвучали как удар грома. Лорды замерли. Шан Цинхуа побледнел. Вэй Цинвэй схватился за меч. Лю Цингэ усмехнулся, но в этой усмешке не было веселья. — Ты предлагаешь заключить союз с демонами? — спросил он. — Я предлагаю заключить союз с теми, кому Бездна угрожает так же, как и нам, — ответил Юэ Цинъюань. — Разведка докладывает, что твари, прорвавшиеся в Ущелье Цзюэди, атаковали и южные земли, подвластные Тяньлан-цзюню. Он потерял несколько городов. Если Бездна продолжит расширяться, следующей целью станут северные земли Мобэй-цзюня. — И ты думаешь, они забудут, что мы сделали? — голос Шан Цинхуа дрожал. — Восемнадцать лет назад мы хитростью пленили Тяньлан-цзюня. Мы держали его в заточении, использовали как заложника, угрожали его жизни. И ты предлагаешь теперь просить у него помощи? Тишина стала плотной, как стена. — Он был освобождён, — тихо сказал Юэ Цинъюань. — Император Северных земель Мобэй-цзюнь добился его возвращения. Да, это было унижением для нас. Но война с Бездной — это угроза для всех. Возможно, они поймут. — Не поймут, — сказал Лю Цингэ. — Я знаю Тяньлан-цзюня. Он не прощает обид. Если мы отправим послов, он казнит их. А если отправимся сами — нас ждёт та же участь. — Тогда что ты предлагаешь? — спросил Юэ Цинъюань. Лю Цингэ молчал. В зале снова воцарилась тишина. — Мы должны попробовать, — сказал Юэ Цинъюань. — Я сам отправлюсь в Царство демонов. Если Тяньлан-цзюнь захочет моей смерти — что ж, я приму её. Но если есть хотя бы малейший шанс на союз, мы обязаны его использовать. Лорды смотрели на него. В их глазах было недоверие, страх, надежда. Но никто не сказал ни слова. Собрание закончилось, когда солнце уже клонилось к закату. Лорды расходились, обсуждая услышанное, строя планы, которым не суждено было сбыться. Только один из них не ушёл. Шэнь Цинцю сидел в углу, укрытый тенью, и смотрел на карты Царства демонов, разложенные на столе. Он не участвовал в обсуждении. Не мог. Каждое слово давалось с трудом, каждое движение требовало усилий. Он держал руку на животе, чувствуя, как внутри шевелится жизнь, и думал о том, что война, возможно, начнётся раньше, чем он сможет эту жизнь защитить. Юэ Цинъюань подошёл к нему, когда зал опустел. — Ты бледен, — сказал он. — Тебе нужно отдыхать. — Мне нужно быть здесь, — ответил Шэнь Цинцю. — Я глава пика. Я имею право знать, что происходит. — Ты имеешь право беречь себя, — тихо сказал Юэ Цинъюань. — Ты… Он не договорил. Они оба знали, что он хотел сказать. Шэнь Цинцю поднял глаза, и в его взгляде было столько боли, столько страха, столько одиночества, что Юэ Цинъюань не выдержал. — Я сделаю всё, чтобы защитить тебя, — сказал он. — Что бы ни случилось. — Ты ничего не можешь сделать, — ответил Шэнь Цинцю. — Ты не можешь вернуть время. Не можешь стереть то, что было. Не можешь… — голос его сорвался. — Просто иди. Я справлюсь сам. Юэ Цинъюань ушёл. А Шэнь Цинцю остался сидеть в пустом зале, глядя на карты Царства демонов, и думал о том, что там, внизу, возможно, жив тот, кого он столкнул в Бездну. Или, может быть, уже мёртв. Он не знал. Не мог знать. И это было хуже всего. Му Цинфан не спал третью ночь. Он сидел в своей лаборатории на пике Цяньцао, перебирая записи, делая расчёты, проверяя травы. Всё было тщетно. Шэнь Цинцю не поправлялся. Срок беременности составлял уже восемнадцать недель, но вместо того, чтобы набирать вес, он продолжал худеть. Его лицо осунулось, ключицы выпирали, руки стали прозрачными, как воск. И живот… Му Цинфан не видел его живот. Шэнь Цинцю не позволял. Каждый раз, когда Му Цинфан пытался осмотреть его, тот отступал, прижимая руки к себе, и в его глазах был такой ужас, что у Му Цинфана сжималось сердце. — Вы должны позволить мне проверить, — сказал он в очередной раз, застав Шэнь Цинцю в его хижине. — Нет, — ответил Шэнь Цинцю. — Я в порядке. — Вы не в порядке. Вы не едите. Вы не спите. Вы худеете, хотя ребёнок должен расти. На этом сроке живот уже должен быть заметен. А вы… — Заметен? — Шэнь Цинцю усмехнулся, и в этой усмешке было столько горечи, что Му Цинфан замолчал. — Ты хочешь увидеть мой живот? Ты хочешь убедиться, что ребёнок жив? Что я не убил его, как убил всех, кого любил? — Я хочу помочь, — тихо сказал Му Цинфан. — Я хочу, чтобы вы и ваш ребёнок были живы. Пожалуйста. Позвольте мне помочь. Шэнь Цинцю смотрел на него долго, очень долго. А потом, впервые за много недель, кивнул. Му Цинфан подошёл ближе. Шэнь Цинцю сидел на циновке, прижавшись спиной к стене, и его руки дрожали, когда он отводил их от живота. Одежды скрывали его тело, и Му Цинфан видел только то, что Шэнь Цинцю позволял видеть. Но когда он приподнял край ханьфу, чтобы осмотреть живот, он замер. Живот был почти плоским. Не было того округления, которое должно было появиться к восемнадцатой неделе. Вместо него — только впалый, втянутый живот, под которым едва угадывалось то, что должно было быть новой жизнью. — Вы не едите, — сказал Му Цинфан, и голос его дрожал. — Ребёнок не получает достаточно питания. Если так продолжится… — Я знаю, — перебил Шэнь Цинцю. — Я знаю. Он знал. Он чувствовал, как внутри него умирает жизнь. Он чувствовал, как слабеют толчки, которые ещё недавно были такими сильными. Он знал, что убивает своего ребёнка так же, как убил всех, кого любил. — Я не могу есть, — прошептал он. — Я пытаюсь. Но меня выворачивает. Каждый раз. Я не могу… Му Цинфан сел рядом. Он не знал, что сказать. Не знал, как утешить. Мог только быть рядом. — Я положу вас в стационар, — сказал он. — На пике Цяньцао. Я буду кормить вас через капельницы, давать травяные отвары, делать всё, чтобы вы и ваш ребёнок выжили. — Нет, — Шэнь Цинцю покачал головой. — Я не могу. Если я уйду с пика, они узнают. Все узнают. — Они уже знают, что с вами что-то не так, — сказал Му Цинфан. — Вэй Цинвэй спрашивал меня о вас. Шан Цинхуа тоже. Лю Цингэ смотрит на вас так, будто хочет спросить, но не решается. А Юэ Цинъюань… — Юэ Цинъюань не знает, — перебил Шэнь Цинцю. — И не должен знать. Никто не должен знать. — Я никому не скажу, — пообещал Му Цинфан. — Я скажу, что у вас нервное истощение. Что вам нужен покой и лечение. Никто не войдёт в палату без вашего разрешения. Шэнь Цинцю молчал. Он смотрел на свои руки, которые уже не дрожали, потому что не было сил дрожать. Он думал о том, что внутри него умирает жизнь. О том, что он уже однажды потерял ребёнка. И не переживёт, если потеряет и этого. — Если я не соглашусь? — спросил он. — Вы потеряете ребёнка, — прямо сказал Му Цинфан. — Я не хочу вас пугать. Я хочу, чтобы вы знали правду. Вы не едите, вы не спите, вы истощены. Ваш организм не справляется. Если мы не начнём лечение сейчас, через месяц будет поздно. Шэнь Цинцю закрыл глаза. — Хорошо, — сказал он. — Я согласен. Переезд на пик Цяньцао был тайным. Му Цинфан подготовил отдельную палату в самой дальней части лечебного корпуса, туда, куда редко заглядывали даже адепты. Он лично переносил вещи Шэнь Цинцю, лично готовил лекарства, лично следил, чтобы никто не вошёл без разрешения. Шэнь Цинцю лежал на кровати, глядя в белый потолок, и чувствовал, как Му Цинфан поит его крепкими травяными отварами. Руки, держащие пиалу, не дрожали — у него было сил дрожать. Он не чувствовал ничего, кроме слабости и страха. — Вы поправитесь, — сказал Му Цинфан, забирая пустую пиалу — Через неделю вы сможете есть самостоятельно. Через две — вставать. Через месяц… — Через месяц будет поздно, — закончил Шэнь Цинцю. — Ты сам сказал. — Я сказал, что через месяц будет поздно, если мы не начнём лечение, — поправил Му Цинфан. — Мы начали. Вы будете жить. Ребёнок будет жить. Я обещаю. Шэнь Цинцю не ответил. Он смотрел в потолок и думал о том, что ему уже давали обещания. И никто их не выполнил. Слухи о том, что Шэнь Цинцю переведён на пик Цяньцао для лечения, разлетелись по хребту быстро. Лорды перешёптывались, ученики строили догадки, но никто не знал правды. Кроме одного человека. Лю Цингэ пришёл на пик Цяньцао на третий день после перевода Шэнь Цинцю. Он стоял у входа в лечебный корпус, глядя на запертую дверь, и не решался войти. — Он не принимает посетителей, — сказал Му Цинфан, выходя из палаты. — Я не посетитель, — ответил Лю Цингэ. — Я хочу знать, что с ним. — С ним то же, что и всегда, — Му Цинфан старался говорить спокойно. — Нервное истощение. Ему нужен покой. — Не ври мне, — Лю Цингэ сделал шаг вперёд. — Я видел его на собрании. Он выглядит как… — он запнулся, подбирая слова. — Как скелет. Что с ним происходит? Му Цинфан смотрел на него долго, очень долго. В глазах Лю Цингэ было что-то, чего он никогда раньше не видел. Беспокойство. Страх. И, может быть, что-то ещё, чему он не мог дать имя. — Я не могу сказать, — наконец ответил он. — Это не моя тайна. Если Шэнь-шисюн захочет, он расскажет сам. Лю Цингэ хотел возразить, но Му Цинфан уже закрыл дверь. Он стоял в коридоре, глядя на закрытую дверь, и думал о том, что много лет назад, когда он лежал в Линси, умирая от отклонения ци, именно Шэнь Цинцю пришёл к нему. Именно Шэнь Цинцю вызвал помощь. Именно Шэнь Цинцю спас ему жизнь. А он, Лю Цингэ, даже не смог сказать спасибо. Он ушёл, не дождавшись ответа. Но решил, что вернётся. Первая неделя лечения прошла тяжело. Шэнь Цинцю не ел. Му Цинфан отпаивал его укрепляющими отварами, но каждый раз, когда он пытался дать ему твёрдую пищу, Шэнь Цинцю отворачивался или его выворачивало. — Вы должны есть, — говорил Му Цинфан. — Ради ребёнка. — Я не могу, — отвечал Шэнь Цинцю. — Меня тошнит. — Это пройдёт. Через несколько недель тошнота утихнет. Вам нужно только перетерпеть. Шэнь Цинцю не верил. Он не верил, что сможет перетерпеть. Он не верил, что ребёнок выживет. Он не верил, что сам выживет. Но он ел. По чуть-чуть, маленькими глотками, через силу. И его не выворачивало. На десятый день Му Цинфан заметил первые изменения. Лицо Шэнь Цинцю перестало быть серым, на щеках появился слабый румянец. Он начал вставать с постели, ходить по палате, сидеть у окна. — Вы выглядите лучше, — сказал Му Цинфан. — Я чувствую себя лучше, — ответил Шэнь Цинцю. Он не сказал, что начал чувствовать толчки ребёнка снова. Сильнее, чем раньше. Живее. Он не сказал, что теперь, когда он кладёт руку на живот, он чувствует, как там, внутри, кто-то растёт. Кто-то, кто хочет жить. Он не сказал. Потому что боялся сглазить. Потому что боялся, что, если скажет, это исчезнет. Как в прошлый раз. На четырнадцатый день лечения Шан Цинхуа, проходя мимо лечебного корпуса, остановился. Он не собирался заходить — у него были дела, важные, не терпящие отлагательств. Но нос уловил запах, который заставил его замереть. Запах омеги. На пике Цяньцао не было омег. Во всём хребте Цанцюн не было омег — только альфы и беты. Но этот запах был отчётливым, сладким, тягучим. Запах омеги в течке? Нет, не в течке. В чём-то другом. Он хотел войти, но дверь была заперта. Он хотел спросить, но Му Цинфан стоял на пороге с таким лицом, что вопросы застыли на языке. — Это Шэнь-шисюн? — спросил он вместо этого. — Шэнь-шисюну нужен покой, — ответил Му Цинфан. — Он не принимает посетителей. Шан Цинхуа ушёл. Но запах остался в его памяти. На восемнадцатый день Юэ Цинъюань, вернувшийся из очередной дипломатической поездки, пришёл навестить Шэнь Цинцю. Он ждал разрешения войти, стоя в коридоре, и чувствовал, как нос улавливает что-то знакомое. Что-то, что не давало покоя. Запах омеги. Запах, которого здесь не должно было быть. Запах, который, казалось, исходил из палаты Шэнь Цинцю. Когда дверь открылась, запах ударил в нос с такой силой, что Юэ Цинъюань замер. Это был запах его шиди. Запах, который он знал много лет, который изменился, когда Шэнь Цинцю начал принимать лекарства, подавляющие его сущность. Но сейчас этот запах вернулся. Сильный, чистый, неоспоримый. Запах омеги. Юэ Цинъюань вошёл в палату, не чувствуя ног. Шэнь Цинцю сидел у окна, глядя на бамбуковую рощу, и не обернулся. Его лицо было спокойным, но Юэ Цинъюань видел, как дрожат его руки. — Шэнь-шиди, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Ты… ты омега? Шэнь Цинцю замер. Он не ожидал этого вопроса. Не сейчас. Не после того, как столько лет скрывал свою сущность. Не после того, как лекарства перестали действовать, потому что беременность изменила всё. — Да, — сказал он. И в этом слове было столько боли, столько страха, столько одиночества, что Юэ Цинъюань почувствовал, как сердце сжимается. — Почему ты не сказал? — спросил он. — Все эти годы. Почему ты скрывал? — Потому что я боялся, — ответил Шэнь Цинцю. — Боялся, что вы будете смотреть на меня как на слабого. Как на того, кто не может управлять пиком. Как на… Он не договорил. Юэ Цинъюань подошёл ближе, сел рядом. — Ты не слаб, — сказал он. — Ты никогда не был слаб. — Я беременен, — выдохнул Шэнь Цинцю, и в этом слове было столько отчаяния, что Юэ Цинъюань не выдержал. — Я знаю, — сказал он. — Я знал с того дня, когда ты упал на собрании. Я знал, когда Му Цинфан сказал, что тебе нужно лечение. Я знал, но не хотел верить. Я думал, что ты… что это… — он запнулся. — Прости меня. — За что? — спросил Шэнь Цинцю. — За то, что не спросил раньше. За то, что не был рядом. За то, что ты боялся сказать мне правду. — Я всегда боялся, — прошептал Шэнь Цинцю. — С самого детства. Я боялся, что меня бросят. Что не придут. Что не спасут. И я был прав. Меня бросили. Не пришли. Не спасли. Юэ Цинъюань не знал, что ответить. Не знал, как утешить. Мог только сидеть рядом и смотреть, как Шэнь Цинцю плачет — впервые за долгие годы. — Я не брошу тебя, — сказал он. — Я обещаю. — Не обещай, — ответил Шэнь Цинцю. — Ты уже обещал однажды. И не сдержал слова. Юэ Цинъюань ушёл, когда солнце уже село. В его душе была боль, но ещё больше — решимость. Он вернётся. И будет рядом. Что бы ни случилось. На двадцать первый день лечения Му Цинфан впервые заметил изменения в запахе Шэнь Цинцю. Он стал мягче, слаще, тягучее. Это был не просто запах омеги. Это был запах омеги, ждущей ребёнка. Он не сказал Шэнь Цинцю. Не хотел пугать. Но знал, что скоро это заметят другие. И был прав. На двадцать третий день Вэй Цинвэй, проходя мимо лечебного корпуса, остановился. Его нос уловил запах, который заставил его замереть. Запах омеги. Запах, которого не могло быть на хребте Цанцюн. Запах, который, казалось, исходил из палаты Шэнь Цинцю. Он хотел войти, но Му Цинфан стоял на пороге. — Шэнь-шисюну нужен покой, — сказал он. — Что с ним? — спросил Вэй Цинвэй. — Нервное истощение, — ответил Му Цинфан. — Ему нужно время. Вэй Цинвэй ушёл. Но запах остался в его памяти. И вопросы, на которые не было ответов. На двадцать пятый день Лю Цингэ пришёл снова. Он стоял в коридоре, глядя на закрытую дверь, и чувствовал запах, который сводил его с ума. Запах омеги. Запах, который не мог принадлежать Шэнь Цинцю. Но принадлежал. Он хотел войти. Хотел спросить. Хотел понять. Но не мог. Не после того, что было между ними. Не после того, как он обвинил Шэнь Цинцю в том, чего тот не делал. Не после того, как они стали врагами. Он ушёл, не войдя. Но решил, что вернётся, когда сможет. Когда будет готов. На двадцать восьмой день Юэ Цинъюань пришёл снова. Он ждал разрешения войти, стоя в коридоре, и чувствовал, как запах омеги становится сильнее. Он уже знал, что Шэнь Цинцю беременен. Но сейчас, когда запах стал таким отчётливым, он понял, что не готов. Не готов смотреть на человека, который был его братом, и знать, что тот носит под сердцем ребёнка. Не готов спрашивать, кто отец. Не готов слышать ответ. Когда дверь открылась, он вошёл. Шэнь Цинцю сидел у окна, глядя на бамбуковую рощу, и не обернулся. — Ты выглядишь лучше, — сказал Юэ Цинъюань. — Я чувствую себя лучше, — ответил Шэнь Цинцю. Они сидели молча. Тишина была тяжёлой, но не враждебной. В ней можно было дышать. — Кто отец? — спросил Юэ Цинъюань, и вопрос прозвучал громче, чем он хотел. Шэнь Цинцю замер. Его лицо побелело, руки задрожали. Он не ожидал этого вопроса. Не сейчас. Не после всего, что было. — Не твоё дело, — сказал он. — Ты носишь ребёнка, Шэнь-шиди. Это моё дело. — Нет, — Шэнь Цинцю встал, и его голос дрожал. — Это не твоё дело. Ты не имеешь права спрашивать. Ты не был рядом, когда я нуждался. Ты не пришёл, когда я звал. Ты не спас меня. И теперь ты приходишь и спрашиваешь, кто отец моего ребёнка — Я хочу помочь, — сказал Юэ Цинъюань. — Ты не можешь помочь, — Шэнь Цинцю отступил на шаг, и в его глазах было столько боли, что Юэ Цинъюань не выдержал. — Ты не можешь вернуть время. Не можешь стереть то, что было. Не можешь… Он не договорил. Голос сорвался, слёзы потекли по щекам, и он упал на колени, закрывая лицо руками. — Я не хочу, чтобы он знал, — прошептал он. — Я не хочу, чтобы кто-нибудь знал. Юэ Цинъюань опустился рядом, обнял его, прижал к себе. — Никто не узнает, — сказал он. — Я обещаю. — Не обещай, — прошептал Шэнь Цинцю. — Ты уже обещал. Юэ Цинъюань не ответил. Он держал Шэнь Цинцю в объятиях и чувствовал, как тот дрожит, и не знал, что сказать. Не знал, как утешить. Мог только быть рядом. Му Цинфан вошёл, когда Шэнь Цинцю уже успокоился. Он посмотрел на Юэ Цинъюаня, и в его глазах было что-то, чего тот никогда раньше не видел. Гнев. — Что вы сказали ему? — спросил он, и голос его был холодным. — Я спросил, кто отец, — ответил Юэ Цинъюань. — Вы не имели права, — Му Цинфан подошёл к Шэнь Цинцю, взял его за руку, проверил пульс. — Он и так на пределе. Ему нельзя волноваться. Вы могли навредить ему и ребёнку. — Я не знал… — Вы не знали? — Му Цинфан повысил голос. — Вы знали, что он беременен. Вы знали, что он истощён. Вы знали, что он боится. И вы пришли и спросили, кто отец? Вы хотели, чтобы он назвал имя? Тишина в комнате стала такой плотной, что, казалось, её можно было резать ножом. — Уходите, — сказал Му Цинфан. — Ему нужен покой. И не возвращайтесь, пока не научитесь думать, прежде чем говорить. Юэ Цинъюань ушёл. В его душе было столько боли, столько вопросов, столько сожалений, что он не мог думать. Только одно было ясно: он должен вернуться. И всё исправить. Если сможет. Нин Инъин не знала, что Шэнь Цинцю на пике Цяньцао. Она пришла к Му Цинфану за лекарствами для учениц пика Сяньшу, и когда проходила мимо дальней палаты, её нос уловил запах, который заставил её замереть. Это был запах омеги. Сладкий, тягучий, почти материнский. Запах, который она знала. Запах, который преследовал её в детстве, когда она была маленькой девочкой, которую привели на пик Цинцзин. Запах, который она чувствовала, когда учитель поправлял её одеяло, когда она засыпала над свитками. Запах, который она чувствовала, когда учитель объяснял ей по сто раз то, что она не понимала с первого. Запах Шэнь Цинцю. Она не знала, что это возможно. Она не знала, что учитель — омега. Она не знала, что он носит ребёнка. Она знала только одно: запах, который она чувствовала сейчас, был запахом дома. Запахом безопасности. Запахом отца. Она постучала. Тишина. Потом — шорох, шаги. Дверь открылась. Шэнь Цинцю стоял на пороге, бледный, худой, с тёмными кругами под глазами. Но в его взгляде не было ненависти. Не было презрения. Только усталость и что-то ещё, чему Нин Инъин не могла дать имя. — Учитель, — прошептала она, и голос её дрожал. — Нин Инъин, — ответил Шэнь Цинцю. — Зачем ты пришла? Она не знала, что сказать. Не знала, как объяснить, что запах привёл её. Не знала, как сказать, что она скучала. Не знала, как попросить прощения. — Я… я пришла за лекарствами, — сказала она. — Я не знала, что вы здесь. — Теперь знаешь, — Шэнь Цинцю хотел закрыть дверь, но Нин Инъин остановила его. — Учитель, — сказала она, и в её голосе было столько боли, что он замер. — Я… я хотела сказать… я… Она не могла. Слова застревали в горле. Вместо них она просто упала на колени и заплакала. — Простите меня, — прошептала она. — Простите меня за то, что я сделала. Я не знала… я не понимала… я была глупой девочкой, которая боялась. Я не хотела… я не знала, что вы… Она не договорила. Шэнь Цинцю смотрел на неё, на девочку, которую вырастил, которую защищал, которую любил как дочь. И которая предала его. — Встань, — сказал он. — Не преклоняй колени. Она встала. Он смотрел на неё долго, очень долго. А потом, впервые за много лет, улыбнулся. — Ты выросла, — сказал он. Нин Инъин не знала, что ответить. Она смотрела на учителя, который был бледен, худ, истощён, но в глазах которого горел тот же свет, что и много лет назад. Свет надежды. Свет жизни. Свет, который говорил: я здесь. Я жив. Я простил. Она не знала, действительно ли он простил. Но в этот момент, глядя на него, она чувствовала, что, может быть, когда-нибудь сможет простить себя.