Тонкая нить: Соединяя разрушенное

      Ло Бинхэ двигался вперёд, не зная куда. Ноги несли его сами, а в голове билась одна мысль: выжить. Выжить, чтобы вернуться. Вернуться, чтобы спросить. Спросить, почему.       Он шёл долго. Часами. Может быть, днями. Время здесь текло иначе — он чувствовал это кожей, лёгкими, каждой клеткой своего тела. Это место не желало, чтобы его измеряли человеческими мерками.       Равнина сменилась скалистыми холмами. Холмы — ущельями. Ущелья — пустошами, где ветер носил песок, чёрный, как сажа. В этом песке не росли даже камни.       А потом он увидел их.       Сначала он принял их за скалы — огромные, неподвижные тени на горизонте. Но когда он подошёл ближе, тени ожили.       Это были дома. Не такие, к которым он привык в Цанцюне, не такие, как в городах людей. Эти дома были вырезаны из самой земли — грубые, угловатые, с окнами-бойницами, из которых не проникал свет. Они лепились к склонам холмов, словно паразиты, и от них пахло чем-то древним, спящим, опасным.       Ло Бинхэ замер. Он не знал, кто здесь живёт. Не знал, встретят ли его с мечами или с хлебом-солью. Но у него не было выбора. Ему нужно было понять, где он, и найти способ вернуться.       Он двинулся к домам.       Не успел он сделать и десятка шагов, как из-за ближайшего валуна выступили трое. Они были не похожи на демонов, которых он встречал раньше. Те были грубыми, почти животными — с рогами, когтями, грубой чешуёй. Эти были другими.       Первый, самый высокий, имел кожу цвета старой бронзы, испещрённую тонкими, похожими на трещины линиями, из которых сочился слабый золотистый свет. Глаза его были вертикальными, с горизонтальными зрачками, и в них не было ни злобы, ни страха — только холодное любопытство. На голове не было рогов, но из-под спутанных волос торчали тонкие, похожие на корни отростки, которые шевелились, словно щупальца.       Второй был ниже, коренастее, с кожей, покрытой мелкими чешуйками, которые переливались тёмно-зелёным. Его руки оканчивались не пальцами, а тремя длинными когтями, которыми он машинально скрёб по камню, оставляя глубокие борозды.       Третий, самый маленький, был почти человек — если не считать того, что его глаза были полностью чёрными, без белков, и из его спины торчали два костяных нароста, похожих на недоразвитые крылья.       — Человек? — спросил первый, и его голос звучал как шорох камней. — Откуда ты взялся?       Ло Бинхэ не ответил. Он сжимал в руке обломок меча и готовился к бою.       — Из Бездны, — сказал второй, и в его голосе было удивление. — Посмотри на его глаза. В них есть что-то… наше.       — Он не человек, — сказал третий. — Но и не демон. Что-то среднее.       Ло Бинхэ не знал, кто он. Человек, которого учитель столкнул в Бездну? Демон, чья кровь текла в его жилах? Или что-то среднее, что-то, чему нет имени?       — Кто здесь главный? — спросил он хрипло. — Кто правит этими землями?       Первый демон, бронзовокожий, склонил голову. Отростки на его голове зашевелились быстрее.       — Это западные земли, — сказал он. — Здесь нет того, которого вы, люди, называете правителем. Здесь властвует Цзюй Мин Цзюнь. Он не владыка. Он — судья.       — Судья? — переспросил Ло Бинхэ.              — Он решает, кто жив, а кто мёртв, — ответил второй, чешуйчатый. — Он решает, кто войдёт, а кто останется снаружи. Он решает, кому умереть быстро, а кому — медленно.       — Отведите меня к нему, — сказал Ло Бинхэ.       Демоны переглянулись.       — Цзюй Мин Цзюнь не принимает всех подряд, — сказал бронзовокожий. — Ты должен доказать, что достоин его внимания.              — Как?       — Ты прошёл через Бездну, — сказал третий, крылатый. — Это уже доказательство. Но недостаточное. Ты должен выдержать его взгляд. А это не каждый может.       Ло Бинхэ усмехнулся.       — Я выдержал взгляд учителя, который столкнул меня в эту дыру. Чей-то ещё меня не испугает.       Демоны снова переглянулись. Потом бронзовокожий кивнул.       — Следуй за нами.       Они шли долго. Посёлок, который Ло Бинхэ увидел издалека, оказался лишь преддверием. Дома становились всё выше, всё массивнее, всё древнее. Стены из чёрного камня, покрытые рунами, которые пульсировали слабым светом. Улицы, вымощенные костями — Ло Бинхэ не хотел думать, чьими.       Наконец они остановились перед зданием, которое выделялось даже среди этих мрачных строений. Оно было вырезано из цельной скалы — огромной, чёрной, с колоннами, на которых были высечены сцены битв и судов. Над входом висело изображение весов — древних, с двумя чашами, на которых лежали: на одной — сердце, на другой — перо.       — Цзюй Мин Цзюнь ждёт тебя, — сказал бронзовокожий и отступил в сторону.       Ло Бинхэ шагнул внутрь.       Зал был огромным. Сводчатый потолок терялся в темноте, колонны уходили вверх, как стволы окаменевшего леса. Вдоль стен горели факелы, но их свет не разгонял тьму — только подчёркивал её.       В центре зала, на возвышении, стояло кресло. Древнее, чёрное, с высокой спинкой, на которой была вырезана всё та же эмблема — весы с сердцем и пером.       В кресле сидел Цзюй Мин Цзюнь.       Ло Бинхэ ожидал увидеть чудовище — огромное, с рогами, когтями, с кожей, покрытой чешуёй. Но тот, кто сидел перед ним, был почти человеком.       Почти.       У него было лицо человека — тонкое, аристократичное, с высокими скулами и прямым носом. Но глаза… глаза были золотыми. Вертикальные зрачки сузились, когда он посмотрел на Ло Бинхэ, и в них не было ничего, кроме бесконечной, холодной древности.       Его кожа была бледной, почти прозрачной, и под ней, казалось, текло что-то живое — не кровь, а что-то другое, что пульсировало в такт его дыханию. Волосы были длинными, белыми, с серебристым отливом, и они не лежали, а парили вокруг его головы, словно не подчиняясь гравитации.       Он был одет в простые чёрные одежды, без украшений, без знаков отличия. Единственным аксессуаром была нефритовая пластина на поясе — гладкая, тёмно-зелёная, с вырезанными на ней иероглифами, которых Ло Бинхэ не узнал.       — Подойди, — сказал Цзюй Мин Цзюнь.       Голос его был тихим, но прозвучал в голове Ло Бинхэ, а не в ушах.       Ло Бинхэ подошёл. Не из страха — из любопытства. Он чувствовал, что этот демон не похож на других. В нём была не сила — в нём была власть. Власть, которая не нуждается в демонстрации.        — Ты прошёл через Бездну, — сказал Цзюй Мин Цзюнь. — Это не каждый может. Но ты не демон. Ты не человек. Ты — нечто среднее. Нечто, чему нет имени в этом мире.       — Я знаю, — ответил Ло Бинхэ.        — Ты знаешь? — Цзюй Мин Цзюнь наклонил голову. В его глазах мелькнуло что-то, похожее на интерес. — Что ты знаешь о себе?        — Я знаю, что меня столкнули в Бездну, — сказал Ло Бинхэ. — Знаю, что выжил. Знаю, что в моих жилах течёт кровь, которая не дала мне умереть. И знаю, что я должен вернуться.        — Вернуться? — Цзюй Мин Цзюнь усмехнулся. В этой усмешке не было насмешки. Только… понимание. — Вернуться к тем, кто столкнул тебя? К тем, кто ненавидит тебя? К тем, кто называет тебя чудовищем?       — Да.       — Зачем?        Ло Бинхэ не знал, что ответить. Он хотел сказать «отомстить», но слова застряли в горле. Хотел сказать «спросить», но и это было не совсем правдой.       — Потому что там осталось то, что я должен защитить, — сказал он. И сам удивился этим словам.       Цзюй Мин Цзюнь смотрел на него долго, очень долго. А потом его глаза изменились. Золотой свет в них стал глубже, и Ло Бинхэ почувствовал, как что-то проникает в него, сканирует, изучает. Это было не больно — это было странно, как если бы кто-то заглянул в самые потаённые уголки его души.       — Интересно, — сказал Цзюй Мин Цзюнь. — Очень интересно.       Он замолчал. А потом, не объясняя, добавил:       — Ты будешь моим гостем, сколько потребуется. Еда, кров, лечение — всё, что нужно. А когда придёт время, я укажу тебе путь.       — Путь куда? — спросил Ло Бинхэ.       — Туда, где ты сможет найти ответы, — ответил Цзюй Мин Цзюнь. — На север. К Мобэй-цзюню. Он правит Северными землями. Он знает о твоей крови больше, чем я. И он сможет научить тебя тому, что ты должен знать.       Ло Бинхэ хотел спросить, откуда Цзюй Мин Цзюнь знает о его крови. Хотел спросить, что тот увидел. Но не стал. Он понял, что ответа не получит.       — Спасибо, — сказал он.       Цзюй Мин Цзюнь кивнул и жестом отпустил.       Ло Бинхэ развернулся и вышел. Но на пороге замер. Ему показалось, или в тишине зала прозвучало имя? Не его имя — другое.       Су Сиянь.       Он обернулся. Цзюй Мин Цзюнь сидел неподвижно, глядя перед собой. Его лицо было спокойным, но в глазах мелькнуло что-то, чего Ло Бинхэ не смог прочитать.       Он вышел, оставляя за спиной древний зал и демона, который знал больше, чем говорил.       Цзюй Мин Цзюнь сидел в одиночестве долго. Потом поднялся, подошёл к стене, где под слоем пыли скрывался древний свиток. Он развернул его. На свитке было изображение женщины — молодой, красивой, в бело-золотых одеждах заклинательницы дворца Хуаньхуа.       Су Сиянь.       Он помнил её. Не лично — по слухам, по рассказам тех, кто видел её, по тем немногим, кто знал правду. Он знал, что она любила Тяньлан-цзюня. Знал, что её обманули. Знал, что она погибла, пытаясь спасти своего ребёнка.       Ребёнка, который стоял сейчас перед ним.       Ло Бинхэ.       Он не сказал ему. Не мог. Не имел права. Правда должна была открыться сама, в своё время. Но он видел кровь — ту самую, древнюю, текущую в жилах мальчишки. Кровь Небесного демона. Кровь Тяньлан-цзюня.       Он отправит его на север. К Мобэй-цзюню. Тот знает Тяньлан-цзюня лучше, чем кто-либо. Тот поймёт. Тот сможет помочь.       А сам он останется здесь, в Западных землях, и будет ждать. Ждать, когда придут другие. Ждать, когда Бездна откроется. Ждать, когда равновесие, которое он хранил тысячелетия, наконец рухнет.       Цзюй Мин Цзюнь свернул свиток, спрятал его обратно в стену и вернулся в своё кресло. В зале снова воцарилась тишина. Прошло три недели с тех пор, как Шэнь Цинцю вернулся на пик Цинцзин.        Он сидел в кресле у окна, положив руки на живот, и смотрел на бамбуковую рощу. Ребёнок шевелился — слабо, но настойчиво, как будто хотел напомнить о себе. Он гладил живот, успокаивая, и думал о том, что скоро станет отцом.       Скоро.       Это слово пугало его. Не потому, что он не хотел ребёнка — хотел, так сильно, что боялся себе в этом признаться. А потому что он не знал, как быть отцом. Не знал, как любить. Не знал, как защитить.       Он уже однажды потерял ребёнка. Не потеряет этого.       Он закрыл глаза. И в этой темноте, между сном и явью, к нему пришло воспоминание.       То, что он так старательно закапывал в глубине своей памяти. То, что пытался забыть, вычеркнуть, стереть.        Та ночь.        Он был в течке — первой за долгое время, потому что лекарства перестали действовать, а новые он забыл купить. Его тело горело, требуя, умоляя, приказывая. Он пытался справиться сам, но не мог. Слишком долго он подавлял свою природу. Слишком долго отрицал её.        А потом появился он.       Шэнь Цинцю не видел его лица — только силуэт, размытый, как отражение в мутной воде. Высокий, широкоплечий, с руками, которые держали его так, будто он был чем-то драгоценным.        Он пах альфой. Не так, как другие — грубо, навязчиво, требовательно. Его запах был тёплым, пряным, сводящим с ума. Он заполнял комнату, заполнял лёгкие, заполнял каждую клетку его тела.        Шэнь Цинцю боялся.       Не его — себя. Своей реакции. Своего тела, которое предавало его, подчиняясь зову, а не разуму. Своей природы, которую он так долго отрицал.       — Не надо, — прошептал он. — Пожалуйста…       Но его руки уже тянулись к чужому плечу. Его тело уже выгибалось навстречу. Его губы уже искали чужие губы.       Он боялся. Но он хотел. Так сильно, что страх казался незначительным.       Шэнь Цинцю открыл глаза. Сердце колотилось где-то в горле, дыхание сбилось. Он сжал подлокотники кресла, пытаясь успокоиться.       Не сейчас. Не надо об этом.       Но воспоминание не уходило. Оно впилось в него, как заноза, и не отпускало.       Он стонал в голос.       Сначала пытался сдерживаться — зажимал рот рукой, кусал губы, чтобы не выдать себя. Но когда его тело выгнулось в первый раз, когда конвульсии наслаждения прошли по нему, он забыл обо всём.       Кричал. Стонал. Звал его — не по имени, он не знал его имени, просто — звук, хриплый, сорванный, полный такого отчаяния и такой надежды, что сам удивлялся, откуда это в нём.        А тот не торопился. Ждал, пока он кончит. Потом — снова. И снова.       Он кончил трижды. И после третьего раза потерял сознание — от наслаждения, от истощения, от того, что его тело, наконец, получило то, в чём так долго отказывало себе.        Шэнь Цинцю закрыл лицо руками. Стыд. Страх. И что-то ещё, чему он боялся дать имя.       Это был не сон. Это было реально.       Он не помнил лица того мужчины. Не помнил его имени. Но его тело помнило. Каждое прикосновение. Каждый поцелуй. Каждый миг, когда он кончал, выгибаясь на чужих руках.       Кто он?       Шэнь Цинцю не знал. И не хотел знать. Потому что если он узнает, то придётся признать: та ночь была не ошибкой. Не слабостью. Не провалом его воли. Она была… чем-то, что он хотел. Чем-то, что он выбрал.        А он не имел права выбирать.       Он был главой пика. Он был тем, на кого смотрели ученики. Он был тем, кто не позволял себе слабостей. Но в ту ночь он позволил.        Он позволил себе быть слабым. Уязвимым. Желающим. Он позволил себе отдаться — полностью, без остатка, без мыслей о последствиях.       И теперь он носил под сердцем ребёнка.       Му Цинфан настаивал, чтобы он оставался на пике Цяньцао под постоянным наблюдением, но Шэнь Цинцю отказался наотрез. Он не мог больше оставаться в чужом месте, среди чужих стен, под чужими взглядами. Ему нужен был дом. Ему нужна была тишина. Ему нужен был бамбук, который шумел за окном, и орхидея на подоконнике, которую он поливал каждый день.        — Вы будете приходить раз в неделю на осмотр, — сказал Му Цинфан, провожая его до Радужного моста. — И вы должны есть. Регулярно. Даже если не хочется.       — Я знаю, — ответил Шэнь Цинцю. Он не смотрел на Му Цинфана. Смотрел на бамбуковую рощу, которая ждала его внизу.       — Я не шучу, — сказал Му Цинфан, и голос его был серьёзным. — Если вы продолжите терять вес, я заберу вас обратно. Даже если мне придётся приковать вас к кровати.        Шэнь Цинцю хотел огрызнуться, но не стал. Он знал, что Му Цинфан прав. Знания, которые он вычитал в книгах, говорили о том же: ребёнок растёт, ему нужно питание, а его собственное тело истощено до предела.       — Я буду есть, — сказал он.       И он ел.       Поначалу это было трудно. Каждый кусок давался с боем, каждый глоток вызывал тошноту. Но он заставлял себя. Ради ребёнка. Ради той маленькой жизни, которая росла внутри него.       К концу первой недели он заметил, что может съесть целую тарелку каши, не чувствуя позывов к рвоте. К концу второй — начал прибавлять в весе. К концу третьей — впервые за долгое время посмотрел на себя в зеркало и не отвернулся.       Лицо перестало быть серым. Под глазами всё ещё были тени, но они стали светлее. Скулы уже не торчали так остро. А живот…       Живот стал заметен.       Он стоял перед зеркалом, распустив ханьфу, и смотрел на своё отражение. Живот округлился — не сильно, но достаточно, чтобы понять, что скрыть это будет трудно. Ещё неделя-другая, и даже самые свободные одежды не смогут замаскировать его состояние.       Он положил руку на живот. Под ладонью, где-то глубоко, что-то шевельнулось. Слабо, едва уловимо, но отчётливо. Шэнь Цинцю замер.       Это было похоже на взмах крыла бабочки — такой лёгкий, такой нежный, что он не поверил сначала. Но толчок повторился. Снова. И снова.       Ребёнок шевелился.        Он сел на край постели, не отнимая руки от живота, и почувствовал, как по щекам текут слёзы. Не от боли. Не от страха. От чего-то другого, чему он не мог дать имя.        — Ты там, — прошептал он. — Ты правда там.       Он не знал, кто это — мальчик или девочка. Не знал, выживет ли. Не знал, сможет ли любить. Но в этот момент, в этой тишине, с рукой на животе и слезами на щеках, он понял одно: он уже любит. Он уже боится потерять. Он уже готов на всё, чтобы защитить.        — Ты будешь жить, — сказал он. — Я сделаю так, чтобы ты жил.        Он не знал, слышит ли его ребёнок. Не знал, понимает ли. Но он продолжал говорить — тихо, ласково, так, как никто никогда не говорил с ним.       — Я научу тебя всему, что знаю. Я защищу тебя от всех, кто захочет причинить тебе вред. Я сделаю так, чтобы ты никогда не чувствовал себя одиноким.       Голос его сорвался. Слёзы текли по щекам, и он не вытирал их.       — Прости, что я не такой, каким должен быть отец. Прости, что я не знаю, как это делается. Прости, что я боялся. Но я буду учиться. Я буду стараться. Ради тебя.       Ребёнок шевельнулся снова. И Шэнь Цинцю почувствовал, как внутри, там, где долгие годы была только пустота, что-то расцветает. Небольшое, хрупкое, но живое. Как орхидея на подоконнике. Как надежда. Как любовь.       С каждым днём живот становился всё больше.       К концу четвёртой недели Шэнь Цинцю уже не мог застёгивать пояс на привычном месте. Он завязывал его выше, под грудью, и надеялся, что свободные ханьфу скроют округлость. Но ученики начинали замечать. Мин Фань смотрел на него с тревогой, но не спрашивал. Остальные перешёптывались за его спиной.       Шэнь Цинцю не обращал внимания. Он не мог позволить себе отвлекаться на сплетни. Внутри него росла жизнь, и эта жизнь требовала всего его внимания.       Он читал книги, которые приносил Му Цинфан. Он учился понимать своё тело, которое менялось с каждым днём. Он учился слушать ребёнка — его движения, его ритмы, его сигналы.       По ночам, когда луна поднималась высоко и бамбук шумел за окном, он сидел в кресле, положив руки на живот, и говорил с ним. Рассказывал о бамбуковой роще, о пике Цинцзин, о школе Цанцюн. Рассказывал о Юэ Цинъюане, о Лю Цингэ, о Мин Фане.              Рассказывал о себе — о том, кем был и кем стал.       — Я не знаю, как быть отцом, — говорил он. — Но я буду учиться. Я не знаю, как любить, но я буду стараться. Я не знаю, как защитить, но я сделаю всё, что в моих силах.       Ребёнок шевелился в ответ. И Шэнь Цинцю улыбался — впервые за долгие годы.       Юэ Цинъюань созвал лордов на экстренное собрание.       Повестка была одна — война с Бездной. Разведка докладывала, что Бездна продолжает расширяться. Твари, которые выползали на поверхность, становились всё сильнее, всё опаснее. Если не остановить их сейчас, через несколько месяцев будет поздно.       Шэнь Цинцю не хотел идти. Он чувствовал себя неуютно в своей собственной коже, и каждое появление на людях было испытанием. Но он не мог остаться в стороне. Он был главой пика. Он имел право голоса. И он должен был знать, что происходит.        Му Цинфан настоял, чтобы сопровождать его.        — Вы не пойдёте один, — сказал он, когда Шэнь Цинцю попытался отказаться. — Вы на восьмом месяце. Если что-то случится…        — Ничего не случится, — перебил Шэнь Цинцю. — Я не стеклянный.       — Вы беременны, — сказал Му Цинфан. — Это не делает вас стеклянным. Но это делает вас уязвимым. Позвольте мне быть рядом.       Шэнь Цинцю хотел спорить, но не стал. Он устал. И, может быть, где-то глубоко внутри, он был благодарен за то, что кто-то заботится о нём.       Они вошли в зал вместе.       Лорды уже собрались. Юэ Цинъюань сидел во главе стола, разложив перед собой карты. Лю Цингэ стоял у окна, глядя на бамбуковую рощу. Вэй Цинвэй, Шан Цинхуа, Ци Цинци — все были на своих местах.       Когда Шэнь Цинцю вошёл, разговоры стихли.       Он знал, как выглядит. Бледный, осунувшийся, с животом, который даже свободные ханьфу не могли скрыть полностью. Он шёл медленно, опираясь на руку Му Цинфана, и чувствовал на себе взгляды.       Лю Цингэ отвернулся. Вэй Цинвэй опустил глаза. Шан Цинхуа побледнел.       Только Юэ Цинъюань смотрел прямо — и в его взгляде было столько боли, столько вины, столько вопросов, что Шэнь Цинцю захотелось провалиться сквозь землю.       Но он не отвёл взгляда. Он посмотрел на брата — и отвернулся первым.       Му Цинфан помог ему сесть. Свободное место было в углу, подальше от центра. Шэнь Цинцю опустился на циновку, положил руки на живот и замер.       — Мы собрались, чтобы обсудить план действий, — сказал Юэ Цинъюань, прерывая тишину. — Бездна расширяется. Если мы не примем меры…       — Мы знаем, — перебил его Лю Цингэ. — Вопрос не в том, нужно ли действовать. Вопрос в том, как.       Он повернулся к карте, висящей на стене.       — Северные земли демонов — самая укреплённая территория. Мобэй-цзюнь не позволит тварям пройти через его владения. Южные земли — хаос. Там Бездна может прорваться в любой момент.       — Значит, нужно укреплять юг, — сказал Вэй Цинвэй.       — Нет, — голос Шэнь Цинцю прозвучал тихо, но в тишине зала его услышали все. — Не нужно укреплять юг. Нужно закрыть Бездну там, где она открывается.       Лю Цингэ посмотрел на него. В его глазах не было ненависти. Только… удивление.        — Он прав, — сказал Лю Цингэ. — Укреплять юг — значит ждать удара. Нужно нанести удар первыми. В зале повисла тишина.       Ци Цинци, глава пика Сяньшу, сидевшая напротив, скрестила руки на груди.       — С каких пор мы слушаем советы от того, кто… — она запнулась, подбирая слова. — От того, кто скрывает больше, чем говорит?       Шэнь Цинцю не ответил. Он смотрел на карту, висящую на стене, и делал вид, что не слышит.       — Ци-шицзе, — мягко сказал Юэ Цинъюань. — Давайте обсуждать план, а не личности.       — Я и обсуждаю план, — ответила Ци Цинци. — Я просто хочу понять, почему мы должны доверять человеку, который…       Она не договорила. Шэнь Цинцю поднял глаза. Посмотрел на неё. Один короткий, холодный взгляд — и снова отвернулся к карте.       Он не собирался оправдываться. Не собирался объяснять. Не собирался доказывать, что он достоин сидеть здесь. Если они не верят ему — это их проблема.       Ци Цинци хотела сказать что-то ещё, но Лю Цингэ покачал головой. Она замолчала.       Собрание продолжилось. Обсуждали ресурсы, союзников, планы. Шэнь Цинцю не участвовал. Он сидел в углу, слушал, и ждал, когда всё закончится.       Когда лорды начали расходиться, Юэ Цинъюань подошёл к нему.       — Шэнь-шиди, — сказал он. — Можно мне…       — Нет, — ответил Шэнь Цинцю, не глядя на него. — Не сейчас.       Он поднялся, опираясь на руку Му Цинфана, и вышел из зала.       Внутри, под сердцем, шевельнулась жизнь. Ребёнок, кажется, чувствовал его настроение. Шэнь Цинцю положил руку на живот, успокаивая.       — Всё хорошо, — прошептал он. — Мы справимся.       Му Цинфан посмотрел на него с удивлением. Шэнь Цинцю не заметил. Он смотрел вперёд, на бамбуковую рощу, и думал о том, что скоро станет отцом. И что он должен быть сильным. Ради того, кто растёт внутри.       В бамбуковой хижине Шэнь Цинцю наконец мог позволить себе быть собой.       Он снимал верхние одежды, распускал волосы, садился в кресло у окна и клал руки на живот. Ребёнок шевелился — всё чаще, всё увереннее. Иногда толчки были такими сильными, что Шэнь Цинцю хватался за подлокотники и задерживал дыхание.       — Ты будешь сильным, — говорил он. — Сильным и упрямым. Как я.       Он улыбался своим мыслям.       — Но я надеюсь, ты будешь счастливее. Я сделаю всё, чтобы ты был счастливее.       Он не знал, как это делается. Но он знал, что будет пытаться. Каждый день. Каждый час. Каждую минуту.       — Я научу тебя владеть мечом, — говорил он. — И писать стихи. Я научу тебя всему, что знаю сам. А чего не знаю — мы узнаем вместе.       Ребёнок шевелился. Шэнь Цинцю гладил живот, чувствуя, как внутри него растёт новая жизнь.       — Я не буду таким, как мои родители, — сказал он. — Я не брошу тебя. Я не отвернусь. Я буду рядом. Всегда.       Слова давались легко. Он не знал, откуда они берутся. Может быть, потому что он говорил не только с ребёнком, но и с собой. С тем маленьким А-Цзю, который когда-то ждал, что его спасут. С тем подростком, который выживал в застенках дома Цю. С тем убийцей, который учился не чувствовать.       — Я стану другим, — сказал он. — Ради тебя.       Он говорил это так часто, что слова стали мантрой. Он повторял их по утрам, когда просыпался. По ночам, когда не мог уснуть. В минуты страха, когда паника поднималась из груди.       И постепенно страх уходил.       Не исчезал — нет, он оставался, притаившись где-то глубоко. Но он больше не управлял Шэнь Цинцю. Он стал просто фоном, на котором разворачивалось что-то другое.       Шэнь Цинцю готовился к рождению ребёнка. Он читал книги, советовался с Му Цинфаном, готовил пелёнки и лекарства. Он учился быть тем, кем никогда не был.       И с каждым днём он чувствовал, как внутри, там, где долгие годы была только пустота, растёт что-то новое. Не надежда — уверенность. Не любовь — привязанность, которая с каждым днём становилась всё сильнее.       Он уже не боялся, что потеряет ребёнка. Он знал, что сделает всё, чтобы этого не случилось. И это знание давало ему силы.       Он ждал. И любил.       В Западных землях Ло Бинхэ восстанавливался.       Цзюй Мин Цзюнь сдержал слово. Ему дали комнату — маленькую, тёплую, с окном, выходящим на багровое небо. Кормили дважды в день. Лечили раны — не магией, а травами, которые пахли странно, но действовали быстро.       Он не знал, сколько времени прошло. Дни здесь не отличались от ночей. Только по приёмам пищи он понимал, что время идёт.       Он почти не выходил из комнаты. Иногда, когда становилось невмоготу сидеть в четырёх стенах, он выходил во двор — небольшой, вымощенный чёрным камнем, с единственным деревом, которое росло из трещины в скале. Дерево было старым, корявым, с чёрными листьями. Ло Бинхэ садился под ним, смотрел на багровое небо и думал.       Он думал о том, что сказал Цзюй Мин Цзюнь: «На север. К Мобэй-цзюню». Он не знал, кто это. Не знал, что его там ждёт. Но он знал, что должен идти.       Он думал о Нин Инъин. О тех, кто остался наверху. И о нём. О том, кто столкнул его сюда.       Почему? — спрашивал он себя в самые тёмные часы. — Почему ты ненавидел меня так сильно?       Ответа не было. Только тишина.       И где-то глубоко, в самом потаённом уголке души, он чувствовал странное тепло. Не от ненависти. Что-то другое. Что-то, чему он не давал имени.       Он думал о словах Циньгуан-вана: «Кто-то носит твоё дитя». Он не знал, что это значит. Не знал, правда ли это. Но эти слова не давали ему покоя.       Он должен вернуться. Должен узнать правду. Должен…       Он не знал, что он должен. Знал только, что должен.       Через несколько недель, когда раны зажили, а силы вернулись, Цзюй Мин Цзюнь призвал его.       — Ты готов? — спросил он.        — Да, — ответил Ло Бинхэ.       Цзюй Мин Цзюнь кивнул. Он достал из складок одежды нефритовую пластину — такую же, как на его поясе, но меньшего размера.       — Это пропуск, — сказал он. — Северные земли не любят чужаков. Без этого тебя убьют, даже не спросив имени.       Ло Бинхэ взял пластину. Она была тёплой. Внутри, под гладкой поверхностью, пульсировал слабый свет.       — Иди на север, — сказал Цзюй Мин Цзюнь. — Найди Мобэй-цзюня. Скажи, что ты от меня. Он поймёт.       — Почему вы помогаете мне? — спросил Ло Бинхэ. — Что вам с того?       Цзюй Мин Цзюнь смотрел на него долго, очень долго. В его глазах было что-то, чего Ло Бинхэ не мог прочитать.       — У каждого есть свои причины, — сказал он. — Когда-нибудь ты поймёшь.       Ло Бинхэ хотел спросить ещё, но передумал. Поклонился и вышел.       Он шёл на север. И ненависть вела его вперёд.       В бамбуковой хижине на пике Цинцзин Шэнь Цинцю сидел у окна, держа руку на животе, и смотрел на луну.       Он думал о нём.       О том, чьё лицо не мог вспомнить. О том, чьё имя не знал. О том, кто оставил в нём этот след — маленькую жизнь, которая росла под сердцем.       Он боялся этого воспоминания. Но не мог от него отказаться.       — Ты был нежен, — прошептал он в пустоту. — Ты не торопился. Ты ждал, пока я перестану бояться.       Тишина была ему ответом.       — Ты говорил что-то, но я не помню что. Только твой голос. Низкий, хриплый. Он успокаивал меня. Он замолчал. Потом, собравшись с силами, продолжил:       — Я хотел бы узнать тебя. Не только твоё тело — твоё лицо, твоё имя, твою историю. Я хотел бы знать, почему ты выбрал меня. Почему ты был так терпелив. Почему ты…       Голос его сорвался.       — Почему ты ушёл.       Он не знал, ушёл ли тот мужчина. Не знал, жив ли он. Не знал, вернётся ли когда-нибудь. Но он знал, что будет ждать.       — Я буду ждать тебя, — сказал он. — Не потому, что надеюсь. А потому что не могу иначе.       Ребёнок шевельнулся внутри. И Шэнь Цинцю улыбнулся.       — Твой отец был нежен, — сказал он. — Я хочу, чтобы ты знал это. Что бы ни случилось, что бы ни говорили другие — он был нежен. Он не причинил мне боли. Он не торопился. Он ждал.       Он положил обе руки на живот, чувствуя, как внутри него растёт жизнь.       — Я расскажу тебе о нём, когда ты подрастёшь. Не всё — только то, что ты должна знать. Что ты была зачата в страсти, но не в насилии. Что твой отец… твой отец был хорошим человеком. Или, может быть, не человеком. Но хорошим.       Он замолчал. Слёзы текли по щекам, но он не вытирал их.       — Я люблю тебя, — прошептал он.