Тонкая нить: Соединяя разрушенное

Бамбуковая роща на пике Цинцзин жила своей жизнью. Стволы покачивались под лёгким ветром, листья шелестели, создавая ту самую успокаивающую музыку, которую Шэнь Цинцю когда-то выбрал для своего уединения. Воздух здесь был чистым, прохладным, с горьковатым оттенком зелени и влажной земли. Но сегодня даже этот привычный запах казался тревожным — слишком сладким, слишком тягучим, будто сама природа предупреждала о чём-то. Му Цинфан задержался на пике Цинцзин дольше обычного. Он сидел на циновке у окна, положив руки на колени, и наблюдал за хозяином дома. Шэнь Цинцю кормил дочь, устроившись в кресле у распахнутого окна. Свет заходящего солнца падал на его бледное лицо, высвечивая синеву под глазами и резкие тени под скулами. Он похудел ещё больше, чем в прошлый визит Му Цинфана, но в его позе чувствовалась не сломленность, а странная, почти звериная готовность — защищать, нападать, бежать. Омега, у которого есть детёныш. Шуянь сосала грудь с тем сосредоточенным упрямством, которое уже начинало проявляться в её характере. Маленькие кулачки сжимались и разжимались в такт глоткам, ножки подёргивались, когда она находила особенно удобное положение. Её запах — молочный, тёплый, с едва уловимыми нотками бамбука и свежего мёда — смешивался с запахом матери, создавая ту единственную в мире симфонию, которую мог чувствовать только тот, кто находился рядом. — Она хорошо берёт грудь, — заметил Му Цинфан, нарушая тишину. Его голос был тихим, ровным — он не хотел пугать ни мать, ни дитя. — Да, — ответил Шэнь Цинцю, не поднимая глаз. — Вес набирает? — Му-шиди, — Шэнь Цинцю поднял взгляд. В его зеленых глазах, обычно холодных, как бамбуковая листва в зимнюю стужу, сегодня плескалась усталость. — Ты пришёл не за этим. Му Цинфан помолчал. В комнате повисла тишина, нарушаемая только мягким чмоканьем ребёнка и шелестом бамбука за окном. Он чувствовал запах усталости, исходивший от Шэнь Цинцю, — кисловатый, тяжёлый, с привкусом недосыпа и постоянного напряжения. — Вы правы, — наконец сказал Му Цинфан. — Я хотел спросить… о том, что вы сказали в родах. Шэнь Цинцю замер. Рука, гладившая головку дочери, остановилась. Даже Шуянь, почувствовав напряжение матери, забеспокоилась, зачмокала быстрее, сбиваясь с ритма. — Вы сказали: «Как в прошлый раз», — продолжил Му Цинфан, не отводя взгляда. — Это значит, вы уже теряли ребёнка. Тишина в комнате стала тяжёлой, почти осязаемой. Воздух, казалось, сгустился, налился свинцом. Запах усталости Шэнь Цинцю изменился — к нему примешалось что-то горькое, терпкое, напоминающее полынь. Боль. — Я не хочу говорить об этом, — голос Шэнь Цинцю был ровным, но в нём чувствовалась сталь, которая не гнулась и не ломалась. Только дрожала — едва заметно, на грани слышимого. — Я не буду настаивать, — сказал Му Цинфан. Он знал, что некоторые раны не заживают. Их можно только принять и научиться жить с ними. — Но если вы когда-нибудь захотите… — Не захочу. Му Цинфан кивнул. Он не обиделся. Он видел, как побелели костяшки пальцев Шэнь Цинцю, как напряглись его плечи, как он инстинктивно прижал дочь ближе к груди, защищая. Запах боли стал сильнее, перебивая даже молочный аромат Шуянь. — Тогда я спрошу о другом, — сказал Му Цинфан. — Об отце ребёнка. Шэнь Цинцю сжал губы. Шуянь, закончив есть, откинулась на его руке и икнула, выпуская маленький пузырь изо рта. Её глаза, зеленые, как у матери, на мгновение открылись, посмотрели в потолок, и снова закрылись. — Я не помню, — сказал Шэнь Цинцю. — Не помните? — Течка была сильной. Я потерял контроль над собой. Лекарства перестали действовать, и мой организм… он требовал. Я не помню его лица. Не помню имени. Не помню, как он выглядел. Только запах — сильный, тёплый, пряный. И руки — большие, осторожные. Му Цинфан молчал. Он смотрел на Шэнь Цинцю и видел не ледяного горного лорда, не грозу пика Цинцзин, а уставшего, измученного человека, который нёс на своих плечах слишком много. Слишком долго. Слишком одиноко. — Вы не должны были проходить через это в одиночку, — тихо сказал он. — Я всегда прохожу через всё в одиночку, — ответил Шэнь Цинцю. — Привык. Му Цинфан хотел сказать что-то ещё, но передумал. Слова были бесполезны. Он встал, поправил сумку с лекарствами, проверил, что все травы на месте. В комнате всё ещё пахло горечью, но к ней примешивалось что-то новое — едва уловимая благодарность. — Я приду завтра, — сказал Му Цинфан. — Проверю, как вы. И ребёнка. — Не нужно. — Нужно. Вы не одни, Шэнь-шисюн. Даже если вам кажется иначе. Он вышел, оставляя Шэнь Цинцю одного с дочерью на руках. Бамбуковая роща за окном шумела, и в этом шуме было что-то успокаивающее — как если бы сама природа говорила: «Ты не один. Ты никогда не был один». Главный зал пика Цюндин был огромным — сводчатый потолок терялся в полумраке, колонны из белого нефрита уходили вверх, поддерживая тяжёлые балки, вырезанные в форме драконов. Вдоль стен горели светильники в виде стилизованных птиц, чьи медные крылья отбрасывали пляшущие тени на древние фрески. На фресках были изображены сцены из истории школы Цанцюн — основатели, битвы, победы, заклинатели, сражающиеся с демонами. Воздух в зале был тяжёлым, пропитанным запахами старого дерева, ладана и пота. Здесь собрались не просто лорды — здесь собрались военачальники, которые должны были решить судьбу своих учеников, своих пиков, своей школы. Юэ Цинъюань занял место во главе длинного стола из тёмного дерева. Сегодня он был не просто старшим братом — он был главой школы, и его лицо было спокойным, но в глазах читалась тревога. Он пах потом и металлом — запахом того, кто готовится к битве, но не знает, когда она начнётся. Рядом с ним сидел Вэй Цинвэй, глава пика Ваньцзянь, массируя переносицу. Он не спал уже третью ночь, разбирая донесения разведки, и его запах был кислым, резким — запах усталости и раздражения. Напротив них расположился Шан Цинхуа, глава пика Аньдин, который перебирал чётки и что-то бормотал себе под нос. От него пахло ладаном и старой бумагой — запахом того, кто привык работать с документами, а не с мечами. Ци Цинци, глава пика Сяньшу, сидела в стороне, скрестив руки на груди. Её красивое, но холодное лицо было непроницаемым, и только пальцы, барабанившие по подлокотнику кресла, выдавали нетерпение. Она всегда была самой нетерпеливой из лордов. От неё пахло цветами — сладкими, почти приторными, но с горьковатым привкусом презрения и высокомерия. Лю Цингэ, глава пика Байчжань, стоял у окна, глядя на бамбуковую рощу. Его лицо было спокойным, но взгляд — тяжёлым. Он думал о том, что произошло между ними много лет назад. О том, как он обвинил Шэнь Цинцю в попытке убийства. Как поверил своим глазам, а не тому, что знал о человеке. От него пахло ветром и сталью — запахом воина, который видел слишком много битв и потерял слишком много друзей. Му Цинфан, глава пика Цяньцао, сидел в углу, делая пометки в свитке. Он редко участвовал в военных советах — его удел были травы и лекарства, а не битвы. Но сегодня Юэ Цинъюань настоял на его присутствии. От него пахло травами — сухими, горьковатыми, успокаивающими. — Мы собрались, чтобы обсудить угрозу, — начал Юэ Цинъюань, разворачивая карту Царства демонов и прилегающих к Бездне территорий. Карта была старой, потрёпанной, с пятнами крови и жирными чернильными пометками. На ней были отмечены все известные проходы между мирами, все места, где твари выползали на поверхность. Красные точки, обозначавшие атаки, множились с каждым месяцем. — Разведка принесла новые сведения, — продолжил Юэ Цинъюань. — Какие? — спросил Вэй Цинвэй, наклоняясь к карте. Его пальцы, покрытые мозолями от меча, пробежали по пергаменту, останавливаясь на самых опасных местах. — Твари, выползающие из Бездны, становятся сильнее, — Юэ Цинъюань указал на отмеченные красным точки. — Они атакуют не только южные земли, но и восточные. Храм Чжаохуа потерял ещё трёх монахов. Вершина Тянъи — пятерых адептов. — А Дворец Хуаньхуа? — спросил Шан Цинхуа, не прекращая перебирать чётки. — Дворец Хуаньхуа молчит. Глава дворца не отвечает на наши послания. — Он злится, — сказал Вэй Цинвэй. — Потерял всех своих адептов в Ущелье Цзюэди. Теперь ему некому передать власть. Его школа — пустая оболочка. — Это его проблемы, — отрезала Ци Цинци. — Нам нужно решать свои. Юэ Цинъюань кивнул. — Есть ещё кое-что, — сказал он. — У тварей появился предводитель. В зале повисла тишина. Даже Лю Цингэ обернулся от окна. Запах напряжения стал осязаемым — резкий, металлический, как перед грозой. — Его называют Древним, — продолжил Юэ Цинъюань. — Говорят, он был одним из первых, кто спустился в Бездну, когда она только открылась. Тысячи лет назад. Он не человек и не демон. Он — нечто среднее. И он ведёт их. — Откуда такие сведения? — спросил Му Цинфан, откладывая свиток. — Наши лазутчики перехватили послание от одного из южных князьков. Он предлагал Древнему союз. Древний отказался. — Почему? — спросил Вэй Цинвэй. — Потому что Древний не нуждается в союзниках, — ответил Юэ Цинъюань. — Он считает себя выше всех. И людей, и демонов. Он хочет уничтожить всё и создать новый мир из хаоса. — Звучит как безумие, — сказал Шан Цинхуа. — Возможно. Но безумие не делает его менее опасным. Лю Цингэ подошёл к столу, вглядываясь в карту. Его тень упала на пергамент, закрывая собой несколько красных точек. — Если Древний поведёт тварей на север, они пройдут через земли демонов. Мобэй-цзюнь не позволит этому случиться. — Мобэй-цзюнь не наш союзник, — сказал Вэй Цинвэй. — Он может им стать, — возразил Юэ Цинъюань. — Я отправлял послов. Он не ответил, но и не убил их. Это уже что-то. — Или он просто не хочет ввязываться в войну, — сказала Ци Цинци. — Возможно. Но мы не можем ждать, пока он решит. Мы должны готовиться сами. Юэ Цинъюань развернул свиток с планом обороны. На нём были отмечены позиции школ, маршруты отступления, места для засад. План был детальным, продуманным — результат недель работы и бессонных ночей. — Мы начнём боевую подготовку учеников. Всех. Старших и младших. Каждый должен уметь защитить себя и своих товарищей. — Это вызовет панику, — заметил Шан Цинхуа. — Паника лучше смерти, — ответил Юэ Цинъюань. — Мы не можем позволить себе роскошь ждать, пока враг постучит в ворота. В зале снова воцарилась тишина. Лорды обдумывали услышанное. Каждый чувствовал тяжесть ответственности, и каждый знал, что цена ошибки — жизнь. — Я подготовлю учеников пика Байчжань, — сказал Лю Цингэ. — Они будут тренироваться по двенадцать часов в день. — Я подготовлю адептов пика Ваньцзянь, — добавил Вэй Цинвэй. — Мы усилим защитные формации. — Я обеспечу лекарства и лечебные амулеты, — сказал Му Цинфан. — Но мне нужно знать, сколько учеников будет участвовать в бою. — Все, — ответил Юэ Цинъюань. — Все, кто способен держать меч. — А Шэнь-шисюн? — спросила Ци Цинци, и в её голосе прозвучал яд. Все повернулись к ней. Её запах изменился — цветочные ноты стали резче, в них появилась горечь. Она пахла обидой и подозрением. — Шэнь-шисюн болен, — сказал Юэ Цинъюань. — Он не сможет участвовать в подготовке. — Болен? — Ци Цинци усмехнулась, и её усмешка была острее меча. — Он «болен» уже несколько месяцев. Может, пора признать, что он не справляется с обязанностями главы пика? — Ци-шицзе, — мягко сказал Юэ Цинъюань. — Давайте не будем… — Я предлагаю, — перебила Ци Цинци, вставая, — проверить, что происходит на пике Цинцзин. Её кресло с глухим стуком отодвинулось назад. Она стояла, прямая, как стрела, и её глаза сверкали. — Если Шэнь-шисюн болен, ему нужна помощь. Если он скрывает что-то… это должно быть раскрыто. — Ты предлагаешь вторгнуться на территорию другого пика? — спросил Лю Цингэ, и в его голосе прозвучала угроза. Он сделал шаг вперёд, заслоняя собой выход. — Я предлагаю убедиться, что наш коллега не представляет угрозы для школы, — ответила Ци Цинци, не отводя взгляда. — Шэнь-шисюн не представляет угрозы, — сказал Юэ Цинъюань. — Ты не можешь знать этого наверняка. Он скрывает что-то. Мы все это чувствуем. Его запах… он изменился. Он пахнет не так, как раньше. Юэ Цинъюань знал, что Шэнь Цинцю носит ребёнка. Знал с того дня, когда тот упал в обморок на собрании. Знал, что его брат скрывает это, и не выдал его. Но сейчас он не мог сказать правду. Не мог защитить иначе. — Я схожу, — сказал Лю Цингэ. Все повернулись к нему. — Ты? — удивился Вэй Цинвэй. — Я, — ответил Лю Цингэ. — Если Шэнь-шисюн болен, я не причиню ему вреда. Если он скрывает что-то… я узнаю, что именно. — Я пойду с тобой, — сказал Юэ Цинъюань. — Я тоже, — сказала Ци Цинци. — Хочу посмотреть на этого «больного». — И я, — добавил Вэй Цинвэй. — На всякий случай. Лю Цингэ посмотрел на них, но спорить не стал. Он знал, что если откажется, они пойдут без него. А так он сможет их контролировать. — Хорошо, — сказал он. — Но мы идём сейчас. И вы не будете ничего предпринимать, не спросив меня. — Договорились, — сказал Юэ Цинъюань. Они отправились на пик Цинцзин. Бамбуковая роща встретила их тишиной. Тропа, ведущая к хижине Шэнь Цинцю, была пуста. Ни учеников, ни слуг. Только ветер шумел в листьях да редкие птицы кричали в вышине. Бамбуковые стволы покачивались, отбрасывая длинные тени на землю. Воздух здесь был другим. Не таким, как на пике Цюндин. Он был чище, прохладнее, но в нём чувствовалось что-то странное — сладковатый привкус, которого раньше не было. Запах омеги. Запах, который не мог принадлежать Шэнь Цинцю, но принадлежал. — Здесь что-то не так, — сказал Вэй Цинвэй, кладя руку на меч. — Не торопись, — ответил Лю Цингэ. — Мы не враги. — А он? — спросила Ци Цинци. — Он уверен, что мы не враги? — Он знает, что я не враг, — сказал Лю Цингэ. — С каких пор? — С тех пор, как я перестал быть дураком. Они подошли к двери. Хижина была маленькой, скромной, но ухоженной. Бамбуковые стены блестели от лака, бумажные окна пропускали мягкий свет. Изнутри доносился слабый запах молока и трав — успокаивающий, почти гипнотический. Лю Цингэ постучал. — Шэнь-шисюн? Это я, Лю Цингэ. Мы пришли проведать вас. Тишина. — Шэнь-шисюн? — Уходите, — голос из-за двери был хриплым, чужим. В нём чувствовалась усталость и страх. — Мы не уйдём, пока не убедимся, что ты в порядке, — сказал Юэ Цинъюань. — Открой дверь. — Я сказал: уходите. — Шэнь-шиди… — Я все сказал! В голосе было столько ярости и страха, что даже Ци Цинци отступила на шаг. Запах омеги стал резче, в нём появились нотки паники — кислые, тревожные. Лю Цингэ толкнул дверь. Она не была заперта. Внутри было темно. Шторы зашторены, свечи не горят. Воздух спёртый, тяжёлый, пропитанный запахом молока, трав и страха. В углу, в кресле у окна, сидел Шэнь Цинцю. На руках у него был ребёнок. Маленький, крошечный, завёрнутый в мягкую ткань. Он спал, прижимаясь к груди матери, и его дыхание было ровным, спокойным. Свет, пробивавшийся сквозь шторы, падал на его лицо, и в этом свете он казался призрачным, нереальным — существом из другого мира. Запах омеги исходил от Шэнь Цинцю. Сильный, чистый, неоспоримый. Запах матери, кормящей дитя. — Что это? — прошептала Ци Цинци. Шэнь Цинцю поднял голову. В его зеленых глазах не было ничего, кроме холода и защиты. Он прижал ребёнка ближе к себе, закрывая его своим телом. Его запах изменился — к страху примешалась ярость, острая, как лезвие. — Убирайтесь, — сказал он. — Это… это ребёнок? — Юэ Цинъюань сделал шаг вперёд, но не спросил, чей. Он знал. Он уже знал. — Шэнь-шиди, ты… — Ты знал? — голос Ци Цинци сорвалась. — Ты знал, что он… что у него… — Знал, — тихо сказал Юэ Цинъюань. — И не сказал никому. Потому что это не моя тайна. Ци Цинци повернулась к Шэнь Цинцю. Её глаза горели. — Ты… — она запнулась, не знала, что сказать. — Ты мужчина. Как ты мог… как ты… Шэнь Цинцю смотрел на неё в упор. Его лицо было белым, но голос — твёрдым. — Я омега, — сказал он. — Все эти годы я скрывал это. Пил лекарства, подавлял запах. Моё тело не соответствует тому, кем меня считают. Но я выносил этого ребёнка. Я родил её. И она — моя. Он говорил негромко, но каждое слово падало в тишину, как камень в воду, расходясь кругами. — Ты… омега? — Вэй Цинвэй побледнел. Его рука, лежавшая на мече, дрогнула. — Но ты всегда пах как альфа. Все эти годы… — Лекарства, — повторил Шэнь Цинцю. — Блокирующие печати. Я менял запах, чтобы выжить. Чтобы меня не вышвырнули из школы. Чтобы не смотрели как на слабака. Чтобы не отняли то, что я заслужил тяжким трудом. — Ты нас обманывал, — прошептала Ци Цинци. — Я защищал себя, — ответил Шэнь Цинцю. — Так же, как защищаю сейчас свою дочь. Ребёнок, почувствовав напряжение в воздухе, забеспокоился. Шуянь заворочалась, сморщила личико и заплакала — тонко, жалобно, испуганно. Маленькие ручки задрожали, ножки поджались, и её запах — молочный, тёплый — смешался с запахом страха матери. Шэнь Цинцю прижал дочь к себе, закачал, зашептал что-то успокаивающее. Его голос, только что жёсткий и резкий, стал мягким, нежным, как шёлк. — Тш-ш-ш, маленькая. Тш-ш-ш. Всё хорошо. Я здесь. Никто тебя не тронет. Ци Цинци смотрела на эту сцену с открытым ртом. Она не знала, что сказать. Не знала, что делать. Её мир, в котором Шэнь Цинцю всегда был холодным, высокомерным, недосягаемым альфой, рушился. Вместо него перед ней стоял омега с ребёнком на руках — уставший, испуганный, но не сломленный. — Ты не можешь скрывать это, — сказала она, делая шаг вперёд. — Ты глава пика. У тебя есть обязанности. Ты не можешь просто… — Не подходи, — голос Шэнь Цинцю упал до опасного шёпота. Его запах стал тяжёлым, давящим — омега, готовый убить за своё дитя. — Ты не можешь указывать мне… — Я сказал: не подходи! Это был уже не голос. Это был рык. Звериный, первобытный, полный ярости и защиты. Омега защищал своего детёныша. Ци Цинци отшатнулась. Её лицо побледнело, и она схватилась за меч. Её запах — цветочный, сладкий — стал резким, горьким, пропитанным обидой и гневом. — Ты угрожаешь мне? — спросила она. — Я предупреждаю тебя, — ответил Шэнь Цинцю. — Убирайся, или я не отвечаю за последствия. — Ци-шицзе, — Вэй Цинвэй положил руку на её плечо. — Успокойся. Его запах… он не контролирует себя. Он в режиме защиты. — Не трогай меня! — она вырвалась. — Ты видишь, что происходит? Он угрожает нам! — Мы вторглись в его дом, — сказал Лю Цингэ. — Мы не имели права. — Он скрывал от нас правду! Он обманывал нас годами! — Он защищал себя, — ответил Лю Цингэ. — Как ты думаешь, почему он скрывал? Почему боялся? Боялся, что вы будем смотреть на него как на слабого. Боялся, что отнимем у него то, что он имеет. Боялся нас. И судя по тому, что я вижу сейчас, он боялся не зря. Ци Цинци хотела возразить, но не смогла. Её губы дрожали, глаза блестели от слёз — слёз обиды и унижения. — Ты всегда защищаешь его, — прошептала она. — Всегда. Даже когда он не прав. Даже когда он… — Он прав, — перебил Лю Цингэ. — Мы не имели права приходить сюда. Мы не имели права требовать от него ответов. Мы не имели права пугать его ребёнка. Шэнь Цинцю стоял, прижимая к себе плачущую дочь, и смотрел на них. В его глазах не было страха. Была только решимость. Его запах — резкий, горький, пропитанный потом и молоком — кричал о том, что он не отступит. — Уходите, — сказал он. — Уходите сейчас же. — Мы уйдём, — сказал Юэ Цинъюань. — Но позже я вернусь. — Не возвращайся. Не возвращайся, как сделал это однажды. Они вышли. Му Цинфан прибежал, когда услышал крики. Он нёсся по бамбуковой тропе, спотыкаясь о корни, цепляясь за стволы, чтобы не упасть. Ветер бил в лицо, сердце колотилось где-то в горле. Он знал, что что-то случилось — запах страха, исходивший от пика Цинцзин, был таким сильным, что его чувствовали даже на Радужном мосту. Он ворвался в хижину и замер. Шэнь Цинцю стоял посреди комнаты, прижимая к себе плачущего ребёнка, и дрожал. Мелко, часто, как в лихорадке. Его лицо было белым, как полотно, глаза — безумными. Запах его был ужасен — смесь страха, ярости, отчаяния и материнского инстинкта, смешанная в один липкий, тяжёлый ком. — Шэнь-шисюн, — тихо сказал Му Цинфан. — Это я. Му Цинфан. Я не причиню вам вреда. Он говорил мягко, ровно, как с раненым зверем. Он знал, что омеги в таком состоянии могут быть опасны. Они не контролируют себя. Они действуют на инстинктах. Шэнь Цинцю поднял на него глаза. В них не было угрозы. Только страх. — Они пришли, — прошептал он. — Они видели её. Они хотят отнять её. — Никто не отнимет. Я не позволю. Му Цинфан подошёл ближе. Медленно, осторожно, как к раненому зверю. Он чувствовал запах Шэнь Цинцю — кислый, тревожный, с привкусом паники. Запах ребёнка — молочный, тёплый, но сейчас в нём тоже чувствовался страх. — Можно я посмотрю на неё? — спросил Му Цинфан. Шэнь Цинцю колебался. Потом кивнул. Му Цинфан заглянул в свёрток. Ребёнок плакал, красный, напряжённый. Маленькое тельце сотрясалось от рыданий, кулачки сжимались и разжимались в такт плачу. — Она испугалась, — сказал Му Цинфан. — Ей нужно успокоиться. Вы можете её покормить? Шэнь Цинцю кивнул. Он сел в кресло, расстегнул одежды, прижал дочь к груди. Она взяла грудь и затихла. Только всхлипывала иногда, забываясь. Его запах начал меняться. Страх уходил, сменяясь чем-то другим — теплом, защитой, любовью. Он пах теперь не так, как раньше. Он пах домом. — Вы молодец, — сказал Му Цинфан. — Вы защитили её. — Я боюсь, — прошептал Шэнь Цинцю. — Я боюсь, что они вернутся. — Я буду здесь. Я не уйду. Шэнь Цинцю посмотрел на него. — Почему? — спросил он. — Почему ты помогаешь мне? — Потому что вы мой пациент, — ответил Му Цинфан. — Потому что я дал клятву помогать тем, кто нуждается. И потому что… вы не заслуживаете того, чтобы быть одному. Шэнь Цинцю отвернулся. Но не прогнал его. Шуянь, наевшись, заснула. Её дыхание стало ровным, спокойным, и её запах — молочный, тёплый — наполнил комнату, заглушая запах страха. — Я останусь на ночь, — сказал Му Цинфан. — Если вы позволите. — Оставайся, — тихо ответил Шэнь Цинцю. Лю Цингэ не ушёл. Он стоял за дверью, слушая, как Шэнь Цинцю успокаивает ребёнка, как Му Цинфан говорит с ним тихо, ровно, утешающе. Бамбук за окном шумел, и в этом шуме было что-то успокаивающее. Он думал о том, что произошло между ними много лет назад. О том, как он обвинил Шэнь Цинцю в попытке убийства. Как поверил тому что увидел лишь мельком, а не тому, что знал о человеке. Как ненавидел его все эти годы. Он ошибся. И теперь, стоя за дверью, слушая, как человек, которого он когда-то считал врагом, успокаивает своего ребёнка, он понял, что должен что-то сделать. Он вошёл. Шэнь Цинцю вздрогнул, прижимая дочь к груди. Му Цинфан встал, готовый защищать. — Я не враг, — сказал Лю Цингэ. — Я пришёл извиниться. Шэнь Цинцю смотрел на него. В его глазах не было ненависти. Только усталость. — За что? — спросил он. — За всё. За те годы. За то, что обвинил тебя. За то, что ненавидел. За то, что не пытался понять. — Ты обвинил меня в том, чего я не делал, — тихо сказал Шэнь Цинцю. — Ты сказал, что я хотел убить тебя. Я спасал тебя. А ты назвал меня чудовищем. Лю Цингэ опустил голову. — Я знаю. Я был дураком. Я поверил не тому, что знал о тебе. Я потерял друга из-за собственной гордости. — Слишком поздно, — сказал Шэнь Цинцю. — Знаю. Но я хочу попытаться исправить. Шэнь Цинцю молчал. — Позволь остаться, — сказал Лю Цингэ. — Я никому не скажу. Я буду защищать вас. — Почему? — спросил Шэнь Цинцю. — Почему ты должен защищать нас? — Потому что ты спас мне жизнь, — ответил Лю Цингэ. — В пещерах Линси. Ты мог уйти. Ты мог оставить меня умирать. Но ты остался. Ты позвал помощь. Ты спас меня. Шэнь Цинцю молчал. — Я помню, — сказал Лю Цингэ. — Я всегда помнил. Я просто не хотел признавать. — А теперь хочешь? — Теперь — да. Шэнь Цинцю смотрел на него долго, очень долго. Потом кивнул. — Хорошо, — сказал он. — Оставайся. Юэ Цинъюань вернулся на пик Цюндин один. Ци Цинци и Вэй Цинвэй ушли в свои пики, возмущённые и растерянные. Он не знал, что они сделают — расскажут другим, потребуют расследования, попытаются сместить Шэнь Цинцю с должности. Он знал только одно: он должен защитить брата. Он сел за стол, написал письмо. Не Шэнь Цинцю — тот не прочитает. Не Му Цинфану — тот и так знает, что делать. Лю Цингэ. «Присмотри за ним. Я сделаю всё, что смогу, здесь. Но он не доверяет мне. Возможно, когда-нибудь…» Он не закончил. Слова застревали в горле. Он свернул письмо, призвал духовного орла и отправил послание на пик Байчжань. Потом встал, подошёл к окну. Бамбуковая роща темнела вдалеке. Там, в хижине, его брат держал на руках ребёнка и боялся. Юэ Цинъюань закрыл глаза. — Прости меня, — прошептал он. — Прости. Это было задолго до того, как Шэнь Цинцю узнал, что носит под сердцем дочь. Задолго до собрания лордов, скандала и слёз. Задолго до того, как Шуянь открыла свои зеленые глаза впервые. Ло Бинхэ шёл по Южным землям Царства демонов. Южные земли Царства демонов встретили Ло Бинхэ жаром и кровью. Небо здесь было багровым, земля — чёрной, воздух — тяжёлым, пропитанным серой и металлом. Солнце не поднималось выше горизонта, и даже в полдень царили сумерки. Ло Бинхэ шёл от княжества к княжеству, от города к городу, и за ним тянулся шлейф из пыли, пота и крови. Где-то силой, где-то переговорами. Он учился побеждать не только мечом, но и словом. Учился смотреть в глаза тем, кто хотел его смерти, и видеть в них не врагов, а будущих союзников. Первый бой был самым трудным. Князь, правивший южной равниной, не захотел слушать. Он был старым, седым, с лицом, изрезанным шрамами, и глазами, полными злобы. Он высмеял Ло Бинхэ, назвал его полукровкой, ублюдком. Он сказал, что такой, как он, не имеет права даже смотреть на него. Ло Бинхэ не ответил. Он обнажил меч и убил его за три удара. Первый удар снёс голову. Второй разрубил тело. Третий — добил то, что осталось. Кровь брызнула во все стороны, заливая землю, заливая лицо Ло Бинхэ. Он стоял, не двигаясь, и смотрел, как тело падает на землю. Запах крови был резким, металлическим, и он смешивался с запахом страха, исходившим от воинов князя. Его воины сдались. Ло Бинхэ не стал их казнить. Он сказал: «Вы можете уйти. Или вы можете остаться и служить мне. Выбор за вами». Большинство остались. Армия Ло Бинхэ росла. К нему присоединялись те, кто устал от хаоса, кто хотел порядка, кто верил, что этот полукровка сможет дать им то, чего они не могли получить от своих правителей — справедливость. Второй князь был умнее первого. Он предложил союз, но потребовал, чтобы Ло Бинхэ доказал свою силу. — Убей демона, который терроризирует мои земли, — сказал он. — И я признаю твою власть. Демон оказался огромным змеем, покрытым чёрной чешуёй. Он жил в болотах и пожирал всех, кто приближался. Его глаза светились жёлтым в темноте, а из пасти капал яд, разъедающий камни. Ло Бинхэ убил его. Не магией — мечом. Он вонзил клинок в глаз змея, когда тот разинул пасть, и рубил, рубил, рубил, пока чёрная кровь не залила всё вокруг. Чешуя трещала под ударами, плоть рвалась, кости ломались. Змей бился в агонии, сметая всё своим хвостом, но Ло Бинхэ держался, вгоняя меч всё глубже. Когда змей затих, Ло Бинхэ вытащил меч и повернулся к демону. — Твоя очередь выполнять обещание. Тот сдержал слово. Он присягнул Ло Бинхэ и отдал под его начало свою армию. Третий князь попытался обмануть. Он обещал помощь, а сам готовил засаду. Ло Бинхэ узнал об этом от лазутчиков. Он пришёл в лагерь ночью, один, и сказал: — Ты предал меня. Демон рассмеялся. Его воины окружили Ло Бинхэ, но он не двинулся с места. — Вы можете убить меня, — сказал он. — Но тогда мои армии придут и сотрут ваши земли с лица земли. Ваши семьи умрут. Ваши дети умрут. Ваши дома сгорят. — Ты блефуешь, — сказал князь. — Проверь. Демонический правитель не стал проверять. Он опустил меч и встал на колени. — Я признаю твою власть, — сказал он. — Хорошо. Встань. У нас много работы. Но не все сдавались добровольно. Северные земли Южного удела объединились против него. Пять князей собрали армию и двинулись на Ло Бинхэ. Битва была жестокой. Ло Бинхэ сражался в первых рядах. Его меч рубил, колол, крушил. Демоническая кровь пела в его жилах, давая силу, скорость, выносливость. Он не чувствовал боли. Он не чувствовал страха. Он чувствовал только цель. Вокруг него падали тела — и врагов, и союзников. Кровь заливала землю, превращая её в грязь. Воздух был полон криков, лязга металла, запаха смерти. Он не думал о том, правильно ли это. Не думал о том, будет ли он сожалеть. Он думал только о том, чтобы выжить. Чтобы победить. Чтобы вернуться. Когда битва закончилась, трое князей были мертвы, двое — в плену. Ло Бинхэ не стал их казнить. Он предложил им выбор: умереть или служить. Один выбрал смерть. Другой — службу. — Ты будешь сожалеть, — сказал он, когда его уводили. — Возможно, — ответил Ло Бинхэ. — Но это будет твоя проблема. Ша Хуалин не сдавалась. Она была самой сильной из южных правителей — хитрая, жестокая, безжалостная. Она захватила Пещеру Чиюнь и держала в страхе всех соседей. Ло Бинхэ знал, что рано или поздно ему придётся сразиться с ней. Она пришла сама. — Ты тот самый полукровка, о котором все говорят? — спросила она, разглядывая его. — Я, — ответил Ло Бинхэ. — Ты не похож на воина. Слишком красив. — Я слышал это раньше. — И что ты делал с теми, кто это говорил? — Убивал. Ша Хуалин рассмеялась. — Мне нравишься, — сказала она. — Поэтому я не буду убивать тебя сразу. Я дам тебе шанс. — Какой? — Сразись со мной. Если победишь — я признаю твою власть. Если проиграешь — ты станешь моим. — Я не принадлежу никому. — Посмотрим. Они сражались долго. Ша Хуалин была сильна — быстрая, ловкая, опасная. Её оружие — два коротких клинка — мелькали в воздухе, как языки пламени. Ло Бинхэ уклонялся, блокировал, контратаковал. Он не хотел убивать её — она была слишком ценной союзницей. Но и проигрывать не собирался. Он победил. Не силой — хитростью. Он зашёл с тыла, когда она думала, что он впереди, и приставил меч к её горлу. — Сдавайся, — сказал он. — Или что? — Или я убью тебя. Ша Хуалин смотрела на него долго, очень долго. Потом рассмеялась. — Хорошо, — сказала она. — Я признаю твою власть. Но только до тех пор, пока ты не надоешь мне. — Договорились. Она встала, отряхнула одежды. — Ты странный, — сказала она. — Не похож на других. — Я слышал это раньше. — И что ты делал с теми, кто это говорил? — Оставлял в живых. Ша Хуалин усмехнулась. — Повезло мне. Армия Ло Бинхэ росла. Он не называл себя правителем. Он не брал титулов. Он просто шёл вперёд, и за ним шли другие. Они верили ему. Не потому что он был силён — потому что он был справедлив. Он не грабил побеждённых. Не насиловал женщин. Не убивал детей. Он говорил: «Вы можете жить, как жили. Просто признайте мою власть». Многие признавали. Те, кто не признавал, умирали. Ло Бинхэ не чувствовал угрызений совести. Он делал то, что должен был. Чтобы выжить. Чтобы вернуться. Я не хочу быть жестоким, — думал он. — Но я не могу позволить себе быть слабым. Он смотрел на карту, разложенную перед ним. Южные земли были почти покорены. Оставалось ещё несколько князей, но они не представляли угрозы. Теперь его путь лежал на Север. К Мобэй-цзюню. К правде. В бамбуковой хижине на пике Цинцзин Шэнь Цинцю сидел у окна, держа на руках дочь, и смотрел на луну. Му Цинфан ушёл час назад. Лю Цингэ остался — сидел в углу, молчал, не мешал. — Ты не должен был оставаться, — сказал Шэнь Цинцю. — Я хотел, — ответил Лю Цингэ. — Почему? — Потому что ты не должен быть один. Шэнь Цинцю не ответил. Ребёнок спал, прижавшись к его груди. Маленькая, тёплая, живая. Её запах — молочный, тёплый — наполнял комнату, заглушая запах страха. — Я назвал её Шуянь, — сказал он. — Красивое имя. — Тихая. Умиротворяющая. Я надеялся, что она принесёт мне покой. — И принесла? Шэнь Цинцю посмотрел на дочь. — Да, — сказал он. — Кажется, принесла. Лю Цингэ кивнул.