Eterno

      Капли стучали по крыше с невероятной скоростью, напевая что-то ужасное и настораживающее, словно шепча жуткие секреты. Ветер за окном срывал зеленые сырые листья с деревьев и гнул их так сильно, что они, казалось, вот-вот треснут и упадут на сырой, утыканный лужами асфальт. Город был окутан тяжелым, густым, непроглядным туманом уже пятый день. Свет за окном ощущался тусклым и серо-зеленым. Казалось, что время там остановилось. На улице царило такое угнетающее уныние и было настолько влажно и холодно, что выходить туда совершенно не хотелось.       А Энид и не выходила. Она заперлась от всего мира на пять дней, погрузившись в себя с головой. Ее временная спальня за эти бесконечные часы превратилась в нечто безумное, отражающее ее внутренний хаос. Чашки из-под чая стояли на подоконнике брошенными, точно так же как и пара пустых тарелок, оставшихся после еды. На полу валялись карандаши и кисти, некоторые из них были переломаны из-за приступов злости от непонимания. В углах забились смятые бумажки, исписанные набросками, порванные и перечеркнутые. Ее блокнот, который она считала своей законсервированной жизнью, сейчас небрежно валялся подле кровати, прячась под спальной футболкой, словно стыдясь неудач.       Сама же девушка сидела на деревянном стуле возле приоткрытого окна и смотрела немигающим взглядом на холст, стоящий на мольберте. Под ногами валялась палитра. Она вся покрылась черным и красным, других цветов за все эти пять дней девушка в руки не брала. Перепачканные в темно-красный пальцы правой руки сейчас упирались ей в щеку. Спина от одного положения начинала ныть, но подняться или хотя бы поменять положение сил совсем не было. Ни сил, ни желания. Она продолжала сидеть, уперевшись локтем о колено и подпирая свою щеку. Глаза, покрытые странной, безжизненной пеленой, смотрели вперед. В одну точку.       Энид уже однажды уставала от своего творчества, брала перерыв, а затем возвращалась к нему с новыми силами. Но то, что творилось сейчас, она никак не могла объяснить. Девушка тянулась к кистям, желала рисовать, но каждый мазок проходился по телу волной раздражения и ненависти. На себя, на других и на все вокруг. Каждая линия выходила не такой, какой она задумывала, цвета на палитре и на холсте различались. А ее кисти словно и вовсе подменили, они лежали в пальцах неправильно, царапали кожу, а волосяной пучок оставлял свои следы на холсте. Все было не так. Это раздражало только сильнее. Еще никогда в жизни Синклер не ощущала себя настолько беспомощной и ничтожной.

***

      На следующее утро она проснулась из-за вибрации под подушкой. Вынув телефон, она уставилась на номер сонными глазами. Цифры и буквы контакта танцевали в ее сонном, раздраженном сознании. И когда глазам все же удалось сфокусироваться, блондинка сжала зубы до хруста в челюсти. Контакт «Мать» вызвал волну неконтролируемого гнева. Телефон вибрировал в ладони, словно напоминая о себе и о том, что девушка была полным разочарованием. Сердце колотилось в унисон с вибрацией. Блондинка вглядывалась в буквы еще пару секунд, а затем решение пришло мгновенно. Размахнувшись, она одним резким движением отправила проклятый телефон на пол. В этот момент мир, казалось, замер. Телефон был ее единственной ниткой, которая еще хоть как-то соединяла ее с прошлой жизнью. С семьей, друзьями и даже ненавистной работой. Все это время он лежал в ее кармане тяжелым грузом ответственности и страха. И вот наконец жалкий мобильный покинул ее вместе со звонками и сотней непрочитанных сообщений. С треском экран раскололся, осколки разлетелись по комнате, словно слезы. Эхо от удара отозвалось в ее душе, но от него стало скорее спокойнее, чем грустно.       Встав с кровати, она голой ногой с силой наступила на него, вдавливая в доски с треском пластикового корпуса. Кнопки, подобно бусинам, разлетелись по полу, смешиваясь с осколками от экрана и краской на полу. Боль от вонзающихся острых краев пластика в ее голую ступню была практически незаметной. Энид стояла среди царственного хаоса, она ощущала печальную победу над безысходностью. Девушка перерезала последнюю нить, разделив свою прошлую жизнь и настоящую. И от этого должно было стать легко, но почему-то она ощущала тяжесть на душе.       Перешагнув через разлитую по полу краску, Энид упала на деревянный стул, слегка покачнувшись. Потухшие глаза вновь упали на израненный красной и черной красками холст. Глаза болели от практически бессонных ночей. На холсте красовалась жалкая попытка запечатлеть ее. Девушку, которая сводила ее с ума все больше с каждым днем, даже не находясь рядом. Девушку, о которой она мечтала не первый день, но которая навсегда останется лишь несбыточной мечтой. И тот неожиданный поцелуй навсегда останется простым порывом чувств.       Подняв кисть с пола и обмакнув ее в воду, которая находилась в стоящей подле стула стеклянной банке, Синклер замерла. Кисть, зависшая над холстом, дрожала, словно в предчувствии страха и паники. Энид стиснула зубы, поднялась и коснулась портрета кистью. Но та не оставила ничего, кроме грязи. Синклер не могла понять, почему все попытки так безжалостно проваливались. Перед глазами то и дело вставал образ Уэнсдей, но тот был словно затуманен. Мешал сосредоточиться и полностью окунуться в дело.       Ее лицо исказила злость. Все было не то! Небольшой набросок Аддамс, который смотрел на нее с холста, был ничем! Оскорблением! Черные глаза были пустыми и не говорили ничего. А взгляд Уэнсдей был иным, он говорил с ней! А то, что сейчас смотрело на нее с портрета, было жалким подобием человека. Аддамс не заслуживала быть нарисованной так бездарно.       Уэнсдей сама была искусством. Статуей, слепленной умелыми руками. Нарисовать ее просто так, от скуки, было бы грязно и неуважительно. Энид не хотелось просто перенести ее идеальное лицо на холст. Ей хотелось перенести туда ее темную душу, впитать в холст ее аромат, записать на него ее голос. Уэнсдей Аддамс была рождена, чтобы ей поклонялись. И Синклер не позволит себе убить ее нежный хрустальный образ своими руками.       Подойдя к холсту вплотную, она резким движением скинула его с мольберта. Тот упал на пол с глухим стуком. Теперь пустые черные глаза безмолвно смотрели на нее с пола. Энид опустилась на колени подле холста, чувствуя, как сердце сжимается, и прикоснулась к нему, провела пальцами по нарисованным черным бровям на полотне, спустилась к бледным, непрокрашенным щекам и зажмурилась.       Ей так яростно хотелось прикоснуться к ней. К живой, а не нарисованной. Чтобы запомнить форму ее лица не просто глазами, но и пальцами. Чтобы ощутить весь ее холод и передать его красками. Но Уэнсдей была для нее под запретом, а блондинке так хотелось сорвать этот запретный плод, что голова шла кругом. Однажды, когда-то очень-очень давно, одна девушка сорвала запретный плод и потеряла свою счастливую райскую жизнь.       Но Синклер потеряла свой рай еще до того, как встретила брюнетку. Ей уже нечего было терять. Каждый день становился как пытка, а ее тянуло к Уэнсдей лишь сильнее. Это было невыносимо. Думать о том, где она и с кем, почему не с ней и не здесь. Почему не стоит перед ней такая темная и притягательная? На секунду Энид подумала, что было бы куда лучше, выпей девушка ее кровь еще тогда, в ее доме. Сейчас бы им обеим было легче.       Им обеим. Синклер знала, она была уверенна, что Аддамс думает о ней и нарочно избегает. Не приходит и не напоминает о себе. Возможно, думая, что так будет лучше. Но лучше не становилось. Лишь наоборот, от незнания блондинка сходила с ума. И это было страшно. Она еще никогда не ощущала такого пленительного притяжения к кому-то. Ей еще никто и никогда не снился так, как Уэнсдей. И Энид никогда не хотелось нарисовать кого-то так, как Аддамс.       Встав на ноги, Синклер с яростью подняла холст, словно тот был причиной всех ее неудач. Взглянула на него еще раз и лишь сильнее ощутила всю ту злобу и разочарование в самой себе. Когда злоба накрыла ее с головой, она, не медля, развернулась, подняла его у себя над головой и с размаху ударила о спинку стула, пробив полотно насквозь. Глухой звук заставил ее сердце пропустить удар. Никто и никогда не должен был увидеть этот позор. Это оскорбление. Синклер решила для себя, что сожжет эту неудачную попытку, а затем начнет все заново. И будет пробовать до тех пор, пока не выйдет. Пока с холста на нее не посмотрит та, кому она была готова отдать собственную душу.

***

             Через три дня дождь, наконец, стал успокаиваться. Крупные частые капли превратились в мелкие и более редкие. Ветер успокоился и больше не гнул деревья к самому асфальту. Но даже несмотря на успокоившуюся погоду, Энид чувствовала себя так, словно ее придавило бетонной плитой. Ей не то что на улицу выходить не хотелось, она даже не желала спуститься вниз лишний раз, чтобы найти, чем бы перекусить. Хотя и перекусывать было особо нечем. Она брала с собой в дорогу протеиновые батончики и пару упаковок снеков на всякий случай, но в рот они не лезли.       Поднявшись с кровати и сев на деревянный стул перед мольбертом, она взглянула на него. Холста на мольберте не стояло. С того дня она не решилась прикоснуться к кистям вновь, лишь рисовала в блокноте легкие очертания стройной фигуры в темных одеждах. И на небольшом листе, простым карандашом, портрет девушки выходил неплохо. Но стоило блондинке вспомнить, каким ужасным лицо Уэнсдей было на ее полотне, как карандаш падал на стол, а Энид ощущала отвращение к самой себе.       Отвратительно чувство беспомощности. И самое ужасное было в том, что и за помощью ей обратиться не к кому. Может быть, зря она все это? Может, стоит собрать вещи и вернуться домой, упасть в ноги к матери и попросить прощения за свой глупый, ветреный поступок? Она поможет ей вернуться на работу, и все будет как раньше. У нее будет стабильный заработок и своя квартира. Затем появится парень, может, даже муж. И она будет стабильно жить, зная, что у нее будет куда вернуться после работы.       От этих мыслей внутри что-то противно заныло. Синклер не могла представить, как снова ходит на ненавистную работу, видит и слышит этих людей, от которых тошнило. Сейчас она ощущала себя куда свободнее, чем раньше. Даже если у нее вызывает злость то, чем она жила. И даже если она застряла в городе, полном вампиров, в котором не планировала застревать.       Встав на ноги и подойдя к подоконнику, она взяла в руки чашку из-под чая. Пакетик прилип к стенке посуды, и, казалось, еще чуть-чуть, и на дне чашки начнет образовываться плесень. Этого ей еще не хватало. Она и так превратила чужую комнату в полный беспорядок, осталось лишь поселить здесь новую грибную жизнь. Стиснув зубы от злости на саму себя, она взяла всю посуду с подоконника и наконец вышла из комнаты.       Вода медленно текла из крана в чашку из-под чая. Синклер застыла на месте, наблюдая за тем, как вода выливалась через края. Прозрачные потоки сливались из чашки вместе с темными остатками чая на дне. От красивого и спокойного зрелища ее отвлек стук в дверь. Ее рука, все еще протянутая к ручкам крана, дрогнула, и она быстро выключила воду, прекращая бесконечный поток.       Энид выглянула с кухни и посмотрела на входную дверь. В нее вновь постучали, заставив девушку окончательно вернуться в реальность. Кого к ней притащило в такую погоду? Ответ крутился на языке, но верить в него она не хотела. Медленно подойдя к входной двери, блондинка взяла ключи с полки, вставила один из них в замочную скважину, медленно прокрутила до щелчка и открыла дверь.       На пороге находилось нечто невероятное. Невысокая девушка в черном пальто стояла всего в жалком метре от нее. В правой руке она держала такой же темный зонт, даже находясь под козырьком, она не убрала его. Во второй руке у нее находился небольшой пакет. Энид непроизвольно нахмурилась, заметив на себе ее слегка удивленный взгляд. И когда молчание затянулось, она спросила: - Что-то нужно? - Голос недовольный и слегка уставший. - По тебе камаз проехался? - Спросила Аддамс, сжав рукоять зонта сильнее. Она словно смотрела на другого человека. Светлые волосы были в полном беспорядке, на щеках виднелась краска, под голубыми глазами лежали серые тени. Казалось, сидя дома, Синклер выцвела, утратив все свои яркие цвета. На лице ни намека на радость. Она стояла перед ней серая, уставшая, словно загнанная в угол. - Ты за этим пришла?       Уэнсдей опустила глаза вниз на долю секунды, не в силах смотреть на блондинку беспрерывно, и быстро ответила: - Нет. - Мелкий дождь продолжал медленно капать на асфальт, нарушая тяжелую и противную тишину между ними. Вернув взгляд на Энид, девушка продолжила. - Дивина не могла дозвониться до тебя. Она хотела сообщить, что твой автомобиль будет готов дня через два. Детали привезли.       Блондинка отвела взгляд в сторону, медленно кивая. На улице было достаточно прохладно. Пижама совершенно не согревала, но девушка не жаловалась, продолжая стоять босиком на деревянном полу. - Передай ей, чтобы она не торопилась. Я пока что не собираюсь никуда уезжать.       Заметив, что в темных глазах заиграл странный огонек, Синклер усмехнулась. Аддамс смотрела на нее со странным подозрением и легким азартом. - Почему? - У меня есть незаконченное дело. - Я же говорила, что... - Попрошу Йоко за мной присмотреть, думаю, она не будет против? - В голосе читалась легкая издевка. - Думаю, что не будет. - Не раздумывая отвечает Аддамс. - Кстати, насчет Йоко. - И протягивает пакет. - Она передала тебе поесть.       Синклер опускает взгляд на пакет и приподнимает бровь в вопросе. - С чего бы ей передавать мне еду? - Спроси у нее как-нибудь на досуге. - И покачивает пакет, напоминая о нем. А голос неспокойный. Словно метался по углам, не зная, куда деться.       Энид мнется, берет пакет, задевая чужие холодные пальцы своими теплыми, заставляя брюнетку вздрогнуть. Аддамс смотрит на нее как-то иначе. Как никогда не смотрела. Так, словно перед ней нечто запретное, но до жути желанное. От этого взгляда становится жарко и жутко одновременно.       Когда молчание вновь затягивает, брюнетка молчаливо кивает на прощание и разворачивается, делая шаг под дождь. - Почему ты ведешь себя так? - Не выдерживает Синклер, заставляя девушку остановится.       Дождь бьет по черному зонту, создавая приятную мелодию. Легкий ветерок играется с черной челкой. - Как? - Аддамс не смотрит на нее, стоит спиной, даже не обернувшись. - Говоришь одно, а делаешь другое. Я запуталась, Уэнсдей.       Блондинка слышит, как девушка тяжело вздыхает, разворачиваясь к ней лицом. Но Аддамс не смотрит на нее, глаза опущены к лужам под ногами. Она не отражается в них. И Синклер замечает это, взволнованно выдыхая. - Я знаю, что нравлюсь тебе, Энид. И не будь я вампиром, я бы сказала, что ты сошла с ума, влюбившись в такую, как я. Но, увы, я вампир. - Она говорит это с ненаигранной, честной горечью в голосе. Казалось, Аддамс ненавидит саму себя за то, кто она. И Энид это выводило из себя. - И, увы, я не могу ничего поделать с тем, что нравлюсь тебе, а ты мне нет. - Я нравлюсь тебе. - В ее голосе за всю жизнь не было столько уверенности и надежды, как сейчас. - Ты слишком самоуверенна. - Ты отталкиваешь меня словами, но притягиваешь действиями. Что я должна по твоему думать? - Тогда мой тебе совет. Слушай меня, а не смотри за тем, что я делаю.       Энид усмехается. - Знаешь, когда ты меня поцеловала, я очень внимательно тебя слушала. И твое сбитое дыхание очень много мне рассказало.       Судя по лицу Аддамс, она ожидала язвительного ответа от блондинки, но явно не такого. Ее брови поползли вверх, а глаза расширились от удивления. Энид, явно довольная такой реакцией, широко улыбнулась с легкой издевкой, а затем просто закрывает дверь, оставляя девушку стоять под дождем. Если Уэнсдей хочет поиграть в недотрогу, то Синклер согласна принять правила игры. Наверное.       Пройдя на кухню, она поставила пакет на светлый стол и вынула из него все, что якобы передала ей Йоко. Апельсины и красные яблоки тут же отправились в пустой холодильник вместе с парой питьевых йогуртов, а различные снеки остались лежать на столе. Помыв одно из яблок и надкусив его, девушка отправилась обратно в комнату.       Пускай и не особо радужный, но разговор с Уэнсдей вернул ее к жизни. Даже мысль о том, что на верху ее ждали переломанные кисти и карандаши вместе с пробитым спинкой стула холстом, удручала уже не так сильно, как полчаса назад. Ей нужно было увидеть брюнетку, поговорить с ней и ощутить ее так близко.       Но когда дверь в спальню со скрипом открылась, Энид забыла обо всех радостях. Волна злости и стыда обрушилась на нее, потянув вниз. Она застыла на месте, дабы не показать, как сильно ее удивило это вторжение. - Что ты тут делаешь?! - Но в голосе все равно читалось явное раздражение, которое лишь позабавило названного гостя.       На ее деревянном стуле, подле окна, перед мольбертом сидела брюнетка. Идеально ровная осанка и лицо, лишенное всяких эмоций, лишь сильнее вводили в заблуждение временную хозяйку комнаты. - Сижу. - Пожимает плечами. - Тебе же можно приходить в мой дом и разгуливать там. Почему я не могу? - Потому что я не знала, что это твой дом. - Незнание не освобождает от ответственности. - Это все? - Нет. - Аддамс мотает головой, пристально наблюдая за блондинкой. Та стояла в дверях, словно это она была незваным гостем. Затем ее темные глаза опускаются на пол и замечают разорванный холст. Брови Энид хмурятся, когда она понимает, что ее провал был замечен. Сердце тут же бешено застучало, она уже хотела было начать оправдываться, но Уэнсдей опередила ее в словах. - Вау. - Произнесла она спокойным голосом, узнавая в образе на полотне себя. - Красиво, за что ты так с портретом? - Это не портрет. - Она наконец-то заходит в комнату. - Это позор. - Это же я. - Говорит брюнетка тихо, словно неуверенно. А затем с легкой усмешкой добавляет. - Я позор? - Что?! - Девушку словно холодной водой облили. - Не ты позор! А портрет. Он... он ужасен. Уэнсдей... мне так стыдно за него. Ты не должна была этого видеть. - Энид упала подле холста на колени, гладя на ужасно исписанное полотно, а затем вдруг закрыла руками глаза, словно пыталась удержать удивительный сон, боясь проснуться. - О боже... - Успокойся, Энид. - Кажется брюнетка была ошарашена таким поведением девушки. - В этом нет ничего... криминального. - Есть. - Настаивает на своем Синклер, слыша, как к ней медленно подходят. Она мотает головой, словно говоря «нет» на все последующие реплики брюнетки. - Я не хотела, чтобы ты видела мою провалившуюся попытку. - Почти все ошибаются. - Пожимает плечами брюнетка, останавливаясь позади Энид. Эта фраза нужна была ей самой когда-то давным-давно. Но она так ни от кого ее и не услышала. - Это искусство. Нельзя сходу написать идеальную картину, композицию или книгу. - Можно! Можно, если ты мастер в этом деле. А я... просто самоучка, которая возомнила из себя художника.       Еще ни разу Энид не ощущала себя настолько ничтожной. Впервые в жизни она чувствовала, что не способна совершенно ни на что. Так теперь еще и Аддамс увидела ее провал. Аддамс, которую блондинка хотела изобразить на холсте настолько идеально, как никто бы не смог. А по итогу Уэнсдей увидела ничтожно нарисованную себя на порванном из-за злости холсте. - Ты не возомнила из себя художника, Энид. Ты отлично рисуешь. - Голос Уэнсдей не был нежным, он, наверное, никогда не сможет быть таким. Но та хрипотца и то, как неспешно все это говорила брюнетка, заставляло Синклер ощущать себя куда лучше. - Если бы это было не так, рисовала бы ты на заказ? - Спросила Аддамс, чуть улыбнувшись уголком губ, зная, что девушка этого не увидит. - Возможно, ты трудилась даже больше тех, кто учился этому профессионально.       Синклер молчала. Она смотрела на порванный холст, внимательно изучая его взглядом. Краски на нем были блеклыми, линии кривыми и неправильными. Но ведь Уэнсдей была права. Не все должно получаться с первого раза, особенно если ты желаешь получить идеальный результат. Энид будет злиться на себя еще больше, если просто все бросит и уедет, а не попробует еще раз. - К тому же, профессиональные художники рисуют портреты не из головы, а с натуры.       Энид усмехается. Уэнсдей произнесла это так забавно, словно считала девушку перед собой сумасшедшей за то, что та собралась писать портрет самостоятельно, без всякой натуры. - Хах... - Смеется она, поднимаясь на ноги. - Ну, знаешь, моя натура не то, чтобы планирует мне позировать.       Энид стояла к вампиру спиной, тяжело дыша, пытаясь успокоиться. Пускай брюнетка и сказала ей, что все нормально и все ошибаются, злость на саму себя не исчезла по щелчку пальцев. Порванный холст нервировал ее одним своим присутствием. - А ты спрашивала мнение у своей натуры? - Раздался хриплый голос над ухом.       Энид сделала шаг вперед, обернувшись. Все попытки выровнять дыхание канули в пропасть. Теперь девушка не дышала вовсе. Глядя на брюнетку перед собой, она не знала, что и сказать. - П-подожди, ты серьезно? - Что? - Ты побудешь моей натурой?! - В ответ лишь кивок. - Будешь сидеть или стоять часами, пока я не нарисую тебя? - И вновь кивок. - Уэнсдей, ты сказал мне, чтобы я верила лишь твоим словам. - Да, Энид. Я буду стоять, сколько ты попросишь, если тебе это поможет. - Аддамс приседает, поднимая кисточку, что валялась у нее в ногах. - Переезжай ко мне на это время. Я выделю тебе комнату. - Подожди... Ты не шутишь? - Незаметно для брюнетки, она ущипнула себя за руку, проверяя, не сон ли это. Да какой сон? Сны не могут быть настолько идеальными. Ни в одной из вариаций своих ночных мечтаний она и представить не могла, что Аддамс вот так просто скажет об этом. - Но зачем тебе это? - Верь моим словам, Энид. - Словно напоминает Аддамс, делая шаг назад, оглядывая комнату и игнорируя второй вопрос блондинки. - Только... приберись здесь. И... себя в порядок приведи, мне больно смотреть на тебя. - Ах, да. - Она неловко чешет затылок, разглядывая весь тот беспорядок, который здесь развела. Нужно будет все собрать, подмести и отмыть пол от краски. И отмыть себя ото всей той злости и позора. - А... Я не знаю, где искать хозяина д... - Я все решу. - Обещает брюнетка, подходя к окну. - Приеду за тобой вечером.       Она открывает окно и садится на подоконник, затем смотрит на непонимающую блондинку и моргает. Оставив подобранную ранее кисточку рядом с собой, Аддамс поворачивается в сторону открытого окна. - Уэнсдей, что ты...       Но не успевает она договорить свой вопрос, как брюнетка поворачивается к улице полностью, свешивает ноги и спрыгивает с окна. Перепугавшись, Энид подлетает к подоконнику и облокачивается о него руками, выглядывая на дождливую улицу. Уэнсдей, стоя снизу, отряхивает свое черное пальто, после чего берет в руки явно оставленный там ранее зонт и открывает его, прячась под ним. - А через дверь не судьба? Нормальные люди так делают! - Кричит блондинка. - Я чуть Богу душу не отдала!       Уэнсдей оборачивается и приподнимает голову. Ее бледноватое лицо ярко контрастировало на фоне черного зонта. - Я не такой хрупкий человек, как ты, Энид. Не забывай об этом.       Синклер тяжело выдыхает, не зная, что ответить. Аддамс, поняв, что слов больше не дождется, кивает на прощание, разворачивается и уходит в сторону леса, прячась в густом плотном тумане. Блондинка провожает ее взглядом до тех пор, пока черное пятно окончательно не теряется во влажном тумане.       Она не знала, почему Уэнсдей согласилась быть ее натурой и что лежало за этим согласием. Вряд ли брюнетка пошла на это только ради того, чтобы Синклер не плакала по ночам в подушку и не терзала свою душу бесконечными мыслями. Энид была уверена, что по приезде в темный особняк Аддамс попросит у нее что-то взамен. И блондинка была готова отдать ей все, что угодно: деньги, кровь, свою душу. Все, что та попросит, лишь бы изобразить вампира на холсте.