драбблы по хк

Погруженная в полумрак, маленькая кухня постепенно наполняется тихим свистом чайника, теснящегося с небольшой кастрюлькой на маленькой — в две конфорки — плите. Поднимающийся из-под крышки пар мягко огибает комнату и поспешно скрывается за трепещущими занавесками в приоткрытом окне. Настигшие префектуру Мияги тучи, хмурившиеся на протяжении всего дня, наконец сдаются и разливаются тёплым весенним дождём. Быть может, он хотел бы стать большой и сильной грозой, барабанить по крыше со всех сил, пугая детей, — но ему до этого ещё далеко. Поэтому он лишь стучит по оконным рамам мелкими каплями, виновато стекая по стеклу. Иваизуми достает тарелки аккуратно — чтобы не гремели, и плотный фарфор лишь разок легонько стукается дном о дерево, когда он осторожно ставит их по обе стороны стола. Расположив кастрюльку в центре, он вытирает руки о разноцветное полотенце и, с лёгким, почти неуловимым вздохом, направляется в комнату. Ойкава сидит на полу, на мягком ковре, облокотившись спиной об основание дивана. Сонные руки слабо держат учебник, готовый выскользнуть в любую минуту. Прикрытые глаза, мерное дыхание, и голова чуть наклонена — еще немного, и упадет под тяжестью собственного веса. Иваизуми садится рядом, на диван, вытаскивает книгу из пальцев и отставляет её в сторону. Легким движением подталкивает голову Ойкавы к своим коленям, позволяя ей послушно приземлиться — так естественно и привычно. Пальцы осторожно пробираются в пряди — не чтобы поправить, а чтобы побыть рядом, а потом почти невесомо, двумя руками, случайно задевая нежную кожу уха, цепляются за тонкие дужки очков, аккуратно стягивая их вниз. – Ива-чан… – сонно шепчет Ойкава себе под нос, но так и не просыпается до конца. Иваизуми чуть опускает взгляд. Такой уставший — почти разбитый после тренировки, — сейчас Ойкава выглядит не просто спокойным, а по-настоящему беззащитным. Таким он становится нечасто. Лишь дома, поздним вечером, когда вымотан до предела, когда стена перфекционизма наконец даёт трещину. В такие минуты Иваизуми не торопится. Всё на свете подождёт, да и суп можно подогреть. А Ойкава, кажется, просто впервые за день дышит свободно. Ещё час назад он стоял на площадке, упрямо отбивая мяч за мячом, будто пытался доказать миру, что способен на невозможное. Не умеет иначе. Всё или ничего. Либо лучший — либо никак. Снова и снова, пока мышцы не начинают дрожать, пока глаза не теряют фокус. Это выматывает. Его. Иваизуми — тоже. Но это и восхищает. Он давно перестал надеяться, что Ойкава когда-нибудь станет беречь себя. И уже не спорит. Просто принимает. Потому что знает: именно в этой неудержимости — вся суть Тоору. Он не станет другим. Но Иваизуми может быть рядом. Подхватить. Поддержать, если падает. Напомнить, что можно отдохнуть. Он смотрит на него — такого тёплого, домашнего — и вдруг ловит себя на том, как сильно ценит именно эти редкие моменты. Когда не надо никуда мчаться. Когда не нужно быть «лучшим». Когда Ойкава — просто Ойкава. – Опять пялишься, – губы Тоору вдруг расплываются в лукавой улыбке, – я подглядывал. – Двину сейчас. – Говоришь одно, а гладишь по голове, Ива-чан. – И подаётся навстречу чужим рукам, утыкаясь щекой в подставленную ладонь. – Еда стынет, – поджимает губы Иваизуми, медленно поднимаясь и направляясь обратно к кухне. Иваизуми разливает суп по тарелкам, ставит чайник обратно на плиту, и уже делает шаг назад, чтобы потянуться в ящик за палочками, но внезапно оказывается в крепких, тёплых объятиях. – Напугал, дурень… – шипит Иваизуми. – Опять ругаешься, – Ойкава растягивает гласные и капризно закатывает глаза. – Лучше бы целовал. Иваизуми тяжело вздыхает. И, конечно же, целует.