драбблы по хк

куроо подкрадывается сзади — почти на носочках — и шаловливо скользит пальцами под ворот кимоно, чуть оттягивая его вниз, касаясь чувствительной кожи шеи. та мгновенно покрывается мурашками в ответ. дерзость никогда не казалась ему запретной, даже если она заключалась в том, чтобы донимать акааши кейджи. особенно если она заключалась в этом. поэтому, когда обжигающе холодный металл ложится куроо под горло, он лишь улыбается в ответ и лениво запрокидывает подбородок — совсем чуть-чуть, словно говоря: «я больше не верю твоим угрозам». — вы снова забываетесь, куроо-сан. руки акааши плотно сжимают рукоятку катаны, приставленной к чужому горлу. ветер колышет ниспадающие рукава, и лишь шуршание плотной ткани да шёпот разбивают тишину во дворе. кейджи смотрит пристально, так, как только он умеет — насквозь. и взгляд его режет куда острее холодного оружия. от него не деться — в таком взгляде только теряться, без возможности найти выход. в этих глазах — растворяться и плавиться, забывать своё имя и помнить только чужое. то самое, что запечатано на губах, что не даёт заснуть по ночам. — и тебе доброго вечера, кейджи, — куроо делает крохотный шаг вперёд. тонкая сталь встречается с обнаженной кожей шеи. достаточно, чтобы натянуть её до предела, и совсем немного недостаточно, чтобы порезать. и во взгляде напротив на секунду что-то проскальзывает. ледяной омут колышется лишь на мгновение, меньше секунды — почти невозможно заметить. но куроо, конечно, замечает. потому что акааши — тот, про кого он знает всё вдоль и поперёк, а если чего-то не знает, то обязательно изучит внимательно и сохранит бережно. потому что с акааши только так и получается — невозможная головоломка, которую бесконечно хочется разгадать. сложная, непредсказуемая, будто вовсе неразрешимая. воздух вокруг — совсем жаркий, тягучий. раскаленный за день солнцем, он только начинает остывать, внимая законам вечера. ветер подхватывает невидимым крылом нежные лепестки отцветающей сакуры и кружит их медленно, прежде чем позволить коснуться земли. один из них опускается акааши на волосы, и куроо подаётся вперёд, не думая о последствиях, не думая вообще. рядом с акааши он уже давно отбросил надежды на возможность здраво мыслить. он тянется ладонью, смахивает лепесток нарочито медленно, задевая кончиками пальцев ухо — как бы совершенно случайно. и акааши отдергивает меч. смотрит на проявляющуюся тонкую красную полоску крови на чужой коже с почти нечитаемым ужасом, который отчаянно прорывается сквозь щели маски извечного спокойствия и безразличия. сдержать его не получается. маска крошится в щепки, рассыпается в пыль, а катана резким движением отправляется в ножны на поясе. — сумасшедший, — бормочет акааши и тяжело вздыхает, прикрывая глаза. куроо пожимает плечами и двигается ещё ближе, наклоняется к уху и шепчет: — ничего же не случилось. акааши наклоняет голову — отстраняется — и лезет в карман, доставая шёлковый платок. порез на шее куроо неглубокий — лёгкая царапина, но он всё равно прикладывает ткань, осторожно собирая крохотные капельки выступившей крови. — не делайте больше так. и куроо перехватывает его ладонь, сжимает легко и аккуратно, целует тонкие пальцы — один за другим. и смотрит в глаза напротив, улыбается довольно. в бирюзе ледяной воды — шторм, стихийное бедствие, катастрофа мирового масштаба. и как бы умело акааши её ни прятал, куроо всё равно заметит — он за этим бедствием гонится, он и сам его создаёт. и готов прыгнуть в него, в самый эпицентр. пусть закрутит, утопит, наполнит лёгкие до краёв — куроо готов нырнуть с головой, уйти на самое дно. ему не страшно. он ничего никогда не боится. — и так тем более не делайте, — наконец выхватывает руку акааши. он отводит взгляд, возмущенно хмурится. в сумерках сложно разглядеть, но, кажется, бледная кожа его совсем чуть-чуть, но раскрашивается румянцем.