драбблы по хк

он всегда приходит на десять минут раньше и стоит поодаль, растворяясь в утреннем тумане, пытаясь слиться с тусклостью маленькой железнодорожной станции. и у него никогда не получается, потому что он слишком невероятный и прекрасный для всей серости этого бесцветного мира. он пьет один и тот же черный кофе из бумажных стаканчиков и забавно поправляет шарф. у него коллекция этих тонких кашемировых вещей, которые ему ужасно идут, и он кутается в них в особо холодные дни, смешно грея руки дыханием, как будто это хоть немного помогает. куроо тетсуро знает все его зимние пальто и весенние свитера, знает то, каким движением он поправляет очки и как хмурит нос, когда на телефон приходят неприятные сообщения. пару раз он видел его улыбку. он улыбается редко — только когда думает, что никто не заметит. легкое движение губ, почти неуловимое. теплое, как майское солнце. платформа одна, а пути — разные. совсем. и им никогда не вместе, никогда не по пути. маршруты писались где-то там, наверху, и куроо думает, что, наверное, так и должно быть. наверное, нельзя тревожить то, что хрупче дыхания. он никогда не подходит. только украдкой смотрит и нервно прикусывает губу. просто так совпало, что им нужно быть в одном месте в одно время. каждый день 5 дней в неделю на серой пустой станции маленького городка. случайности случайны, судьба злодейка, а звезды не врут, они просто молчат, ведь никогда и не умели говорить. и куроо молчит тоже. потому что говорить нечего, и все слова, что он знает, кажутся глупыми. и поэтому отводит глаза, кивает иногда, поднимаясь по лестнице на платформу, по-соседски так кивает, буднично. и ему сухо кивают в ответ. они каждый день встречаются взглядом, но продолжают проходить мимо жизней друг друга. сколько это уже длится? месяц? три? вечность? мгновение? и всё как-то затягивается. кажется, что-то здесь не так. ненормально — думать так много о человеке, которого не знаешь. ненормально ловить себя на том, что дыхание сбивается, а все привычные подкаты вдруг кажутся дешевыми и недостойными. раньше такого не было. в один из вплетенных в эту бесконечность дней куроо слышит его имя — тот говорит по телефону, тихо, почти шёпотом, но куроо всё равно ловит принесенное ветром: "доброе утро, это акааши кейджи." произнесённое мягким, уверенным голосом. куроо плывёт. и имя отпечатывается на подкорке головы, проникает куда-то внутрь, растворяется в крови и без остановки отдается тихим шепотом в ушах. тогда куроо думает, что даже если все его слова глупые, то парочку хороших можно и попытаться найти. и ищет. решается, наконец. приходит чуть раньше и ждет его возле входа на станцию, не на ней, и солнце жарит как ненормальное, и птицы орут, и ладони немного потеют — всё-таки лето. акааши приходит ровно без десяти. как всегда. без опозданий. и бросает на куроо отрешенный взгляд, видя его в непривычном месте. и куроо чуть подаётся вперёд навстречу, совсем чуть-чуть, на полшага. — привет, — говорит уверенно, и акааши останавливается на голос, чуть наклоняет голову и смотрит своими бирюзовыми глазами, почти не моргая. у куроо все слова заканчиваются. и глупые, и те, которые были получше тоже. пустота полнейшая. поэтому он просто наклоняется, цепляет пальцами с газона одуванчик и протягивает. — вот держи. тебе. акааши — полный удивления — смотрит на него своим непроницаемым лицом. только брови едва заметно поднимаются вверх — совсем чуть-чуть, почти не разглядеть. и принимает из рук куроо маленький стебелёк. он смотрит на него внимательно, до тех пор пока ветер не подхватывает маленькие тычинки, и они вдруг не рассыпаются по ветру, как будто никогда и не было пушистой белой шапки на зеленой ножке. и куроо супится как-то, обижаясь на самого себя за глупый флористический выбор, а акааши почему-то улыбается краем губ, совсем незаметно. — красиво, — говорит он, и его голос как всегда спокойный, мягкий как тёплое объятие. — спасибо. хочется спросить у него о нём. узнать ответы на все вопросы, предложить куда-нибудь пойти, предложить забрать себе или отдать ему себя — забирай, веди куда угодно. куроо не знает, что говорить, поэтому просто смеётся, ярко и заливисто. — ветер всё украл, — заключает он. акааши смотрит на него всё тем же своим спокойным взглядом. чуть кивает, как будто соглашается: да, украл. но остается стоять. не уходит. и куроо впервые замечает: акааши не спешит. вокруг жарко и шумно — птицы орут, ветер шевелит волосы, где-то вдали проезжает поезд. а между ними — тишина. очень лёгкая, почти ласковая. куроо хочется сказать что-то ещё. что-то важное, правильное. но он опять смеется — тише, уже чуть растеряннее. акааши вдруг делает крошечный шаг ближе. самый маленький на свете шаг. и куроо чувствует — если сейчас промолчать, они оба уйдут обратно в разные стороны. и никогда больше ничего не будет. поэтому он делает то, что умеет лучше всего — улыбается широко и просто. и говорит, куда уводит его сердце: — давай вместе прогуляем работу сегодня. акааши, конечно же, не соглашается. но он тихо смеётся в ответ, и в этом смехе — что-то лёгкое и чуть расставленное. он протягивает куроо свой телефон. — запиши свой номер. а потом, в офисе, аккуратно, чтобы не сломать, он сушит зелёный стебелёк — 10 сантиметров увядающего счастья с маленьким зонтиком наверху. кладёт его в книжку между страниц и, отвечая на сообщения от куроо, засыпающего его вопросами, смеется себе самому тихо-тихо.