драбблы по хк

он властвует там, где никогда не бывает солнца, где три луны растворяются в дымке глухих стенаний, возносящихся в черные, как смоль, небеса. воздух там сухой и соленый на вкус, и огненный туман янтарной пылью застилает глаза до рези. низкие духи падают перед ним, скукоживаясь от страха в мелкие безобразные комки, и тут же ускользают, боясь сгореть от одного только взгляда. а он смотрит на них свысока и смеётся иногда, и смех тот отголосками стучит по скалам, растворяется в беспросветной тьме, катится по камням — сухой и колкий. в нём нет ни веселья, ни света — только ломкий звук чего-то давно умершего. — пришёл, наконец, — он усмехается с ленивым наслаждением и чуть щурит глаза, оглядывая пришедшего, но мгновенно отводит взгляд, нарочито показывая, что смотреть там не на что. разваливается на скалистом троне и запрокидывает голову, губы растягиваются в улыбке, обнажая маленькие клычки — слишком короткие, чтобы вселять страх, но слишком острые, чтобы напоминать человека. — это смерть? — подаёт голос пришедший. получается не слишком уверенно, но голос не дрожит. — мне далеко до госпожи смерти. даже у меня нет власти над ней, — демон кривит уголком рта и возвращает взгляд. — подойди ближе, ушивака, не притворяйся, будто тебе страшно. тебе ведь просто любопытно. — только ты зовёшь меня так. сердце сжимается, как в тисках, дыхание становится всё тяжелее, а туман будто душит, поглощая последние остатки собственной воли. неведомая сила тянет его вперед, шаг за шагом. и, как во власти чего-то безжалостного, ушиджима продолжает идти, приближаясь, пока, наконец, не оказывается вплотную у скалистого трона и не сталкивается с глубоким взглядом рубиновых глаз. в тех глазах — только теряться и тонуть. они забирают в себя полностью, ломают изнутри и убивают попытки на противодействие. сопротивление окончилось, так и не начавшись. колени подгибаются, и ушиджима падает на холодные камни. — тоору, — произносит он тихо и принимает свое поражение. демон скалится и поднимается с трона, наклоняется ниже и проводит по лицу тыльной стороной ладони, ведет кончиком пальца, цепляя кожу черным коготком. — а ты всё такой же упрямый дурачок, ушивака, — наклоняется к уху, и витые рожки теряются в блеске луны. — знал, что ты всегда будешь искать меня. ушиджима молчит и не смеет поднять взгляда. в голове — ураган мыслей и клочья воспоминаний, будто огонь прошёлся по всему живому, что ещё оставалось в нём. длинные пальцы ловят его за подбородок — цепко, без права на отказ, — и поднимают лицо наверх. — я как раз давно не развлекался, — усмехается демон, растягивая слова с ленивым, тягучим удовольствием. его губы изгибаются похотливо, с тем самым дерзким лукавством, что бывает только у созданий из огня и тьмы. он склоняется ближе, накрывает собой — и проводит губами по его шее медленно, с нажимом, оставляя за собой влажный, горячий след. — разве твоему иваизуми такое бы понравилось? — голос ушиджимы ровен, почти бесцветен. демон замирает. челюсть напрягается, и на долю секунды что-то внутри срывается. — он больше не часть этого мира, — выдавливает он с усилием, почти злобно. — он был моим. не тебе вспоминать его. и сжимает волосы на чужом затылке, оттягивает мстительно назад, тянется к губам, крадёт дыхание, пьет всю сущность человеческую, цепляется за живое тепло. в глазах его — злобный огонь, способный испепелить весь мир. и перечить ему нельзя, только подчиняться, только ловить в ответ поцелуи губами, теряя себя, разрешая жадным рукам скользнуть под запах плотной ткани кимоно, двинуться вверх по бёдрам и царапать чёрными когтями до едва заметных красных полос. устоять перед демоном — почти невозможное дело. — нашёл замену и рад? — зло бросает ушиджима, с усилием возвращая себе контроль. демон замирает, потом скалится в ответ, резко отбрасывает его руку — будто обжегся, будто прикосновение само — яд. — пошёл вон. — даже не можешь этого признать, — спокойно, почти устало добавляет ушиджима. — твоя гордость не имеет смысла. мог бы просто признать — я бы даже остался. — эту бесполезную гордость ты никогда не забудешь, — голос демона дрожит. едва заметно, но дрожит. слова отдаются в памяти как что-то знакомое, как что-то очень болезненное, то, что терзает тебя годами, царапается по сердцу, не оставляя живого места. он просыпается в холодном поту. жена тревожно смотрит на него, обеспокоенно хватается за руку. ушиджима отмахивается и выходит на балкон. даже спортсменам иногда можно курить. потому что только это ему и остаётся. это — и один и тот же сон, истязающий его каждую ночь. холодный токио заливает туманом, и горизонт перед рассветом — мрачный и тоскливый. ушиджима делает затяжку. в очередной раз проглатывает все несказанные в этой жизни слова. вместе с дымом выдыхает все свои жизненные решения и желание выбрать спокойную, размеренную жизнь. и правда ведь — никогда не забудет.