In Eodem Sello

***

Лошадь с двумя всадниками неторопливо перебирала ногами в сторону Чёртова Места. Вторая, привязанная к первой, шагала следом — нагруженная выпотрошенной оленьей тушей и припасами, собранными с тел солдат Сигизмунда. И пусть от рассвета прошло всего несколько часов, а ночная прохлада не успела развеяться, между наездниками висела уставшая тишина. Можно было бы сослаться на сложный бой, если тот действительно был таковым. Ведь опыт за плечами тех, кто вышел победителями из схватки, очевидно решил проблему с перевесом в количестве. В какой-то момент даже показалось, что те воины звались ими лишь по долгу службы и в силу окрашенных в красный одежд. В остальном же, из-за того, что большинство страшилось одного только упоминания самозваного короля — те, видать, почти не вступали в бой. Потому и одержать победу оказалось легче лёгкого. Скольких Индро, верный оруженосец пана Яна, успел отправить к Творцу до встречи с ними? Вероятно, больше, чем тех, кто успел сбежать от безнравственной шайки. Но все это — ничего. Буквально «самый обычный день», если бы не он, сражающийся рядом плечом к плечу. Сосредоточенный, с чуть нахмуренными бровями, в своих лёгких одеждах, но без единого сомнения в глазах — будто он только и ждал, когда наконец сможет размять мышцы. Индржих помнил, что Ян прекрасный боец. Он вполне мог бы ничего из этого не уметь или держаться на уровне посредственности, запомнив только самые азы. Но тот оказался человеком крайне устремленным и до невозможности настойчивым. Птачек был хорош почти во всем, за чем только не успел усмотреть его телохранитель. В тот вечер, когда они договорились об охоте, Индро так надеялся, что снова понаблюдает за этими руками — уверенными, ловкими — что выпускают стрелы прямо в цель и почти не промахиваются. За этим сосредоточением на лице и довольной улыбкой, когда тот вытаскивает за уши подстреленного зайца из травы. Но всё, что может пойти не так — обязательно пойдёт не так. На что он вообще рассчитывал, когда решил, что они отправятся на охоту «как в старые добрые» — будто всё будет обыкновенной вылазкой, а не ещё одной страницей битвы? Когда вокруг творился такой хаос, а сама война лезла из-под земли, точно змея, обвившая собой каждого, кто смел ступать на тропу. На то ли, что его светлоликого господина не тронет эта грязь? Что тот останется хотя бы одним из немногих, кто не утонет в крови по шею? Или что они, впервые за долгое время, смогут хотя бы притвориться, что не тонут в ней оба? Конечно нет, пан был слишком благороден — до самого своего нутра — чтобы не ринуться в бой за свою правду. Чтобы не встать между злом и тем, что ему казалось дорого. По-своему… но даже эта его черта восхищала Индро. Ян, несмотря на свой юный возраст, прошёл через куда большее количество сражений, чем большинство тех благородных, что разбрасываются высокопарными речами, не вставая с тронов в своих замках. Ведь прямо сейчас его руки, совсем недавно листавшие книги, были перепачканы землёй — той самой, которой они засыпали могилы убитых врагов. Хотелось об этом не думать, потому как одновременно с гордостью за него, это вызывало неведомую тоску. — Жаль, что не удалось погонять зайцев, — сказал Индржих чуть громче, чем рассчитывал. Он даже не понял сразу, насколько глухо стучали копыта о землю, что их не стоило перекрикивать. — Да ну брось, у нас целый олень за спиной, ещё и так быстро, — ответил Ян, спокойно держа вожжи. — Считай, что повезло. В чём-то он был прав — выслеживать оленье стадо дело не быстрое. Но не оттого ли и было обидно? Как заманчиво Ян рассказывал ему о лагере охотников: о вине, непринуждённых разговорах, смехе у костра… Индро сам себе казался чересчур наивным, когда дело касалось планов. Охота с паном ещё ни разу не пошла как должно. Он обернулся через плечо — его кобыла всё так же шагала позади. Так странно, немного непривычно. Ведь он зачем-то сидел с Яном вместе. И пусть им доводилось уже ездить в одном седле, все же то были, скорее, чрезвычайно щекотливые ситуации. И в основном — побеги. Тогда не было ни времени, ни, возможно, причин, чтобы успеть погрузиться в момент. Только живое желание оторваться и выжить. Ни разговоров, ни лишних мыслей. Не то, что сейчас — когда до корчмы оставался целый час езды в таком темпе, а то и поболе. И пусть Индржих предлагал следовать рядом пешком, как подобает оруженосцу своего господина, Птачек настоял: после боя он тоже устал, и им обоим стоило передохнуть, а не тащиться добрых семь вёрст на своих двоих. Честно говоря, Индро мог отказаться. У него было много возможностей. Сказать, что у него есть дела неподалёку, что он пойдёт с Барбосом прочесать лес в поисках других отрядов Сигизмунда. Но он не стал. К своему удивлению, он даже не мог ответить иначе. Так и вышло, что теперь он сидел позади пана, держа его благородство за бок и стараясь при этом особо не шевелиться, чтобы это не выглядело слишком… странно. Не очень-то гоже было мужчинам вдвоём делить седло в мирный час. Ему повезло, что лошадь была не боевой упряжи — иначе пришлось бы сидеть на крупе. Хотя уже спустя пару минут он понял: это вовсе не везение, а, пожалуй, самое настоящее испытание за последнее время. Похлеще, чем лезть в Малешовскую крепость через тайный лаз или отбивать нападение обезумевшего Эрика с его прихвостнями. — Просто мне нравится, как ты метко стреляешь, — неподумавши сказал Индро, пытаясь отвлечься разговорами. Ведь с каждым неровным шагом лошади его подкидывало чуть ближе, и он только молился, чтобы дорога оказалась мягче, а кобыла — медленнее. — Я… — начал пан после недолгого молчания. — Не из ряда вон стрелок. Довольно обычный. Индро хохотнул себе под нос и тут же припомнил: — Я помню, как ты тому разбойнику прямо промеж глаз попал. Он, бедолага, даже не успел понять, что произошло. — Полно тебе, — отозвался Ян, подозрительно притихнув. — А тот кабан? Ты его завалил с такого расстояния, с какого и Барбос бы не учуял, — продолжал Индро, будто не замечая сдержанности в голосе пана. — Я тогда своим глазам не поверил. Очень хотелось научиться так же. Двумя стрелами! — У меня просто лук хороший был, — ещё тише прежнего произнёс Птачек. Пальцы его сильнее сжали поводья. Индржих попытался замолчать. Он уже не раз замечал, как странно его пан реагирует на похвалу. Видел сотни раз, как тот бахвалился посреди шумной пирушки, горделиво улыбался, пока с разных сторон до его ушей долетали хвалебные речи — одна за другой, но всегда похожие. Ян кичился, не переставал смеяться, бросал: мол, да, такой из меня герой тогда вышел. Но что-то в этом было чудное. Стоило Индро выйти на улицу, чтобы глотнуть воздуха, — и почти всегда, спустя немного времени, он встречал там и Птачека. Только лицо его уже не было ни самодовольным, ни радостным. Он выглядел так, словно скучал. Бесконечно. А потом — фраза, брошенная почти случайно: — Молодец. Хорошо постарался. Он ведь даже не помнил о чем тогда сказал. Но Индро и сейчас готов был поклясться: тот не смог ничего ответить не потому, что был пьян или не считал нужным говорить со своим оруженосцем. Он будто набрал в рот воды, как это делают юнцы, впервые получившие венок на празднике весны. Тогда Индржих решил, что ему, может, просто показалось. Но раз за разом — он замечал одно и то же. Иногда Ян старался ответить, иногда переводил разговор в другое русло. Иногда, когда он уже почти намеренно делал это, кривил свои губы и резко отворачивался. — Ты знаешь, — с теплотой произнёс Индро, — я давно понял, дело не в луке твоём и не в панских доспехах. Ян молчал. В груди его, казалось, что-то сжалось — или это лошадь запнулась на корне, или сердце. Он слегка наклонился вперёд, будто прислушиваясь к шагу, но Индро понял: тот просто не знал, что сказать. Ладонь, что покоилась у него сбоку, под рёбрами, всё ещё лежала там — поверх ткани, через слои. Этого было достаточно, чтобы почувствовать, как пан напрягся. Напрягся резко, сразу, будто борзая, которая не понимает: будет ли за лаской похвала или привязь. Индро, точно случайно, позволил себе провести по его боку. Осторожно. Мягко. Как бы говоря: всё в порядке, я не для того. Он опустился чуть ниже, склонился ближе к уху — чтобы тот наверняка услышал. — Даже голубая кровь твоя, панич, мне теперь кажется, роли почти не играет. Он снова не ответил — лишь распрямил плечи. Не так, как это делают от гордости, а как тогда, когда пытаются взять себя в руки. Индро, понимая, что тот не увидит выражения его лица, едва заметно улыбнулся. Не то чтобы ему нравилось, когда Ян молчал — наоборот, теперь, когда они провели столько времени вместе и обвыклись, он вслушивался в каждую историю и каждый рассказ. А если сам задавал вопрос и слышал в ответ вдохновение — о чём-то из прошлого или о книгах, что Ян читал в скуке у себя дома, — радовался вдвое сильнее. Голос, который когда-то раздражал — особенно в те моменты, когда пан с грубостью звал его «кузнечиком», — со временем стал звучать как ласка. Слово «друг», произнесённое им, теперь звучало почти как подарок. А может, всё дело было не в том, что Птачек потеплел к нему сердцем, а в том, что Индро сам изо всех сил тянулся к нему. К тому, кем он был. К тому, кем он становился рядом. Он вздохнул — и тут же понадеялся, что пан этого не заметил. — Я… — вдруг нарушил тишину Ян, и Индржих чуть напрягся. — Однажды медведя встретил... Совсем неблагородно тогда вышло. — Медведя? — переспросил он, придвигаясь ближе, чтобы не упустить ни слова. Это была диковинка — уж слишком редкая для этих краёв. Близ Скалицы медведей никто и не видел. Разве что в сказках. Хотя отец и пугал ими в детстве — мол, не ходи в лес один. Потом, правда, выяснилось, что последний, кто видел их вживую, был, кажется, дед его деда. И то — скорее всего, пьяным. — Кхм-кхм, да… Один раз всего, — Птачек попытался говорить громче, но будто не мог, точно в горле застрял ком. — Мы тогда лисиц гоняли гончими, а я посчитал, что это скучно. Да и копьё при себе было. Лошадь не теряла своего неторопливого темпа, осторожно ступая по тропе, изредка пыхтя под двойной ношей. Ян провёл ладонью по её загривку, будто извиняясь и в то же время договариваясь по-своему, что обязательно вычешет её лучшей щёткой, почистит копыта, наградит за службу. Он всегда был добрым хозяином — и, несмотря на своё происхождение, никогда не чурался ухаживать за кобылой сам. — И как ты его повстречал? Большой был зверь? — Индро чувствовал себя почти ребёнком, которому вот-вот расскажут нечто захватывающее — вроде водяных змеев или летающих грифонов. Его голос зазвенел от нетерпения, а грудь легла на прямую спину Яна. На миг ему показалось, что пан вздрогнул, но он списал это на тряску дороги. — Как сказать… Все тогда гнали лису по полю, а я забрался в чащу. Думал, кабана найду — раз уж оказался рядом. Взял с собой одну псину, ту, что меня больше других любила, — Ян чуть повеселел, и казалось, расслабился от воспоминаний. Индро на душе будто мёдом намазало — не охота, так хоть дорога с таким голосом скрасится. — Вышел на тропу кабанью, как мне показалось, уже стал лук доставать. Гляжу — вдали, точно боров припрятался. А пёс мой как зарычит, да как давай вокруг меня бегать. Я тогда решил, что он меня так подводит к цели… потом только понял, в чём было дело. Он махнул рукой, как бы отмахиваясь от собственной глупости. — То был медведь, да? — Схватываешь налёту, Индро, — кивнул пан и продолжил: — В общем, я лук достал, стрелу из колчана, стал подходить ближе — уж больно заросли орешника густые были… Собака моя в какой-то момент умолкла, — он вздохнул, и у Индржиха в груди кольнуло. — Потом она уже рядом с Ганушем плелась, вся виноватая, хвост прижала, как меня завидела. — Матерь Божья, — улыбнулся Индро, сам не заметив, как подбородок опустился на плечо Птачека. Облегчение было слишком сильным. Ему… почему-то не хотелось, чтобы Ян прошёл через подобное. — Да будет тебе. Она, в конце концов, зверь. Знала, что мы с ней не справимся. Я её сразу простил — даже псарю ничего не сказал, — Ян говорил это так, будто и сам тогда чувствовал то же самое, что сейчас Индро. — Так кто кого одолел? Не томи. Судя по тому, что ты со мной сейчас, выходит… — Нет. Я не стал стрелять. Когда понял, что это медведь… ну, ты знаешь, я подумал, с такой добычей мне будет честь да хвала. Уже собрался с мыслями, прицелился — прямо в глаз. Мне повезло тогда, что я с подветренной стороны шёл. Она меня даже не заметила. — Она? — переспросил Индржих. Пан снова кивнул. Слегка повернул голову в его сторону — так, что казалось, он только сейчас заметил, насколько близко сидит его слушатель, и как тот совершенно не стесняется этой близости. — Медведица. Рядом два медвежонка бегали, совсем ещё маленькие. Играли, кусали друг друга, к ней приставали… — его взгляд стал вдумчивым, будто он по сей день сомневался, правильно ли тогда поступил. — Я просто не смог выстрелить. Даже копьё своё из земли не стал выдёргивать. Махнул рукой — и ушёл. Ни с чем. — Вот так да, — выдохнул Индро, тоже поворачиваясь, и теперь его дыхание легло на чужую скулу. — Милосердно… Ему показалось, что эта история не просто так ему сейчас досталась — точно нечто драгоценное, нежное, открывающее вместо, как Яну казалось, слабости — еще одну его добрую, сильную сторону. Пальцы на боку невольно сжались, от приятного тепла разлившегося в груди. И Птачек снова напрягся — и на сей раз не мог этого скрыть. Слишком уж близко, слишком ощутимо. Он, кажется, тоже это понял, что не удержался и вдруг дёрнул поводья, заставив лошадь вскинуть голову и споткнуться. Одно неловкое движение — рывок. Индржих едва не выпал из седла, и только инстинкт, только цепкие руки, сработали раньше, чем он успел подумать — обхватили крепко поперек торса пана. — Какая ерунда! Я… я… — начал было Ян, точно задыхаясь. — Мог попасть и… Вот опять. Почему он так откликается? Что такого ему сказали, чтобы потерять связную речь? Почему он так напрягся под пальцами — и почему щека его так горит? — Ты тогда правильно поступил. По-божески, — Индро не стал его отпускать, пусть шаг вновь и стал стройнее. — Я каждый раз убеждаюсь, что ты хороший человек, пан. Он сказал это почти в ухо. Намеренно или нет — кто теперь скажет. Сказал так, чтобы Ян услышал. Чтобы пришлось услышать. Тот тяжело выдохнул и, будто спасаясь от слов, снова погладил кобылу по загривку. — Вечно ты во мне столько всего хорошего разглядываешь… Индро хотел пошутить — сказать, что и дрянных сторон навидался достаточно. Но что-то подсказывало: не сейчас. Не тогда, когда они так далеко от всех, и так близко друг к другу. Когда вокруг — только птицы и шелест листвы. И воспоминания, в которых Птачек не отвергает его слов. — Не могу ничего поделать, ваша светлость, — сказал он сдержаннее, но руки… руки будто сами двинулись в стороны. Медленно, нерешительно. Точно искали точку опоры — а на самом деле просто касались, но извинялись за желание касаться. — Ты хорош во всём. И лишь изредка… — он тихо хохотнул, а Ян в тот же миг стал почти каменным. — чуть уступаешь мне. — Ты… неправильно запомнил, Индро, — вновь берётся за старое пан, пытаясь припомнить ту злосчастную охоту. — Я тогда тебя обошёл. На двух, если не больше… Индржих кивал — старался, несмотря на то, что головы опускать было некуда. Он уже плотно прижался подбородком к его плечу, и был в шаге от того, чтобы губами коснуться шеи. Просто потому что больше некуда — и не хотелось. Ян старался быть собранным. Следил за дорогой. Бормотал что-то время от времени — привычное, незначительное. Причитал о том, кто и как запомнил былое. Пока по его телу, очень медленно, но всё заметнее, гуляли чужие руки. — Если бы мы сейчас заключили пари… — шепнул Индро в шею Птачека, тот едва заметно прогнулся под касанием — не отстранился, наоборот, замер. — Я бы тебе проиграл. Трижды. Пан не ответил. Он задышал немного глубже, будто что-то сдавливало — ремнём, страхом или чем-то другим. Поводья в его руках были сжаты до побелевших костяшек. Глаза то и дело стремились прикрыться — как от солнца, как от захватывающего жара, как от чего-то, чего нельзя больше прятать. Но он всё же спросил: — Почему? Индро повёл ладонью вниз, не в силах думать ни о чём, кроме того, как Ян отзывается. Каждой мышцей, каждым выдохом. Как тяжело было держаться. — Что в состязании на луках… — вторая рука поднялась выше, забираясь под капюшон, где между тканью таился его жар, и Птачек едва слышно ахнул. — Что в поединке на мечах, — выдохнул он ему прямо в линию челюсти, почти касаясь ее губами. — Что на охоте… — ладонь легла на живот, с мягким нажимом. Словно просила разрешения. — Я бы всегда смотрел на тебя. Не отводя взгляда. — Хаа… — сорвалось с губ пана и он позволил этому звуку случиться, будто все его состояние — нечто большее, чем невысказанная благодарность за похвалу. Он выдохнул, немного качнувшись в седле и сказал. — Индро, с такой позицией… ты погибнешь в первом же сражении. Это похоже на шутку, на попытку отвлечь, на какой-то хитрый манёвр — если бы не выражение самого Яна. Лицо его выдало всё. В нём читалось сплошное осознание: скажи Индржих хоть что-нибудь ещё — быть беде. И он не собирался останавливаться. — Я доверяю тебе, Ян, — ответил он с той редкой искренностью, которую не принято показывать мужчинам, и уж точно не телохранителям. — Ты бы не дал мне погибнуть. Птачек склонил голову. Будто в этот самый миг принял внутри себя решение — что больше не может выносить эту пытку. И коротким движением сдвинулся назад, по седлу — ближе к Индро. Это касание — неожиданное, плотное, почти обыденное в иной ситуации, но по сейчас — решающее. Оно сбило Индржиха с дыхания, лишило последних крупиц самообладания. Это было слишком жарким, близким, настоящим до боли. И если прежде он думал, что только Ян покраснел всем лицом от услышанных слов, то теперь, заметив, как тело резко отреагировало на близость, понял — он и сам давно, до невыносимости возбужден. Он уже знал, что ему позволят, что можно быть чуть смелее и взять ситуацию в свои руки — никто не собирался его отталкивать. Эта тяга точно оказалась обоюдной, но все же, он совершенно не хотел, чтобы это стало лишь выпуском пара после битвы, вспышкой на фоне усталости и крови. Не с ним. Он чувствовал необходимость обозначить это. Сказать немного больше. Почти признаться. Слова сами слетали с губ, вперед мысли: — Я иду в бой ради мести… — голос становился чуть глубже, он старался вложить в эти слова свое внезапное откровение, — Но выживаю ради тебя. Молчание. Глухое и затянутое, как полог леса над их головами. Даже шум деревьев и шелест колосьев будто исчезли. Всё замерло. Пальцы на рубашке дрогнули. Индро сразу подумал, что сболтнул лишнего, поддался наваждению. Что Ян, вероятно, не хотел слышать подобных слов — не от него, телохранителя, сына кузнеца. Холопа. Пусть и приближённого. Он свёл брови, почувствовав себя паршиво — по-настоящему. Словно сделал что-то не то. И тут же попытался убрать руку с чужой груди. Но ладонь, что прежде держалась за переднюю луку седла, мягко, почти невесомо, накрыла его сверху. Без слов. Как просьба остаться. Ян сдвинул их руки чуть ниже, задерживая их прямо между рёбер. То ли потому, что у него ослабли пальцы, то ли потому, что сам того хотел. Словно говорил: прислушайся. — Я… — начал он, набирая в лёгкие не только воздух, но и, кажется, храбрость. — Я, кажется, тоже… проиграю тебе любое пари. И ох — будто нарочно, именно в этот момент лошадь двинулась вбок. Совсем неожиданно, точно никто, кроме неё, уже не следил за дорогой. Индро хотел. Он думал, он боялся. Он хотел спросить: можно? Но не мог. Не мог произнести это вслух. Язык не поворачивался. Вся эта ситуация — лёгкая тряска, тёплая тяжесть тела на груди, дыхание, тишина — опьяняла. Безумно. Он позволил себе не говорить, потому что они сказали достаточно. Индржих прикрыл глаза и, будто прыгая с обрыва, завел свободную руку под рубашку. В глубине души он, может, и ждал вопроса — «что ты творишь?» и последующего «слезай и иди пешком». Но самое страшное было в том, что он почти наверняка знал — никто этого не скажет. Живот под его ладонью дрогнул. Будто Ян был не взрослым бойцом, а неопытным мальчишкой. Или, может быть, дело было не в нём. Может, это сам Индро — его голос, его касания, его дыхание — так действовали. Он вызывал в Яне этот жар. Эти щеки, пылающие до ушей. Эти до предела натянутые шоссы, которые упрямо игнорировали последние пять минут. И если позволить себе — пусть всего на мгновение — представить, что всё это действительно его заслуга, что это он так влияет на Яна Птачека… Это было бы даже безумнее, чем любые фантазии о близости. Его кожа оказалась такой мягкой, словно была сделана из пуховых перьев самых величественных птиц. Или соткана из шелковых нитей, если бы он мог вообразить столь приятный наощупь шелк. Он мог бы поддаться искушению и просто бездумно гладить ее, но Индржих был уверен, он помнил — по животу пана рассыпались десяток другой чудесных родинок. Он мельком успел рассмотреть их, пока их не скрывала одежда. Сейчас же, он словно вспоминал, где они находились и пытался нащупать. И от одного только касания с ума сходить становилось слишком просто. Он едва заметно подался телом вперед, замечая тут же, как ритм движения теряется — Ян снова натянул вожжи, наладив шаг уже не так скоро, через несколько долгих мгновений. Он дышал все тяжелее и казалось, что вся эта близость — не нарочная, не запланированная, почти невинная… доводила его до края сама по себе. В следующий момент — движение, осторожное, будто и не было его вовсе и все же Индро, находясь в настолько распаленном состоянии не смог не заметить. Пан потерся о него. Будто пытаясь найти подтверждение, что он не один тут сдается. Что Индржих тоже твердый. Он вжался чуть-чуть совсем, но этого оказалось достаточно, чтобы вмиг потерять весь воздух. Индро распрямил пальцы, вжал ладонь в напряжённый живот, притягивая его ближе — чуть явственнее, чем хотел изначально. И всё же не мог больше делать вид, что между ними ничего, кроме дороги, и двух человек в одном седле. Дело было вовсе не в этом. Он повел рукой ниже, не уверенный наверняка в своем решении, но уже не в силах побороть желания. Своего и чужого. Ян тихо выдохнул, и выдох его до боли походил на несдержанный стон. Пан натягивает поводья, вынуждая лошадь остановиться окончательно. Мгновение. Два. Вдох. И всё вокруг — лес, небо, жар их тел — как будто замирает в ожидании, решится ли он. Но тот ничего не говорит. Только опускает кожаные ремешки вниз. Пан схватился за шнуровку своих шоссов, ослабляя её — и помогая чужой ладони скользнуть под ткань, под брэ следом. Он дышал рвано, будто всё это могло прекратиться в любую секунду — из-за одного неверного слова или движения. Потому оба старались хранить молчание, сдавленно глотая воздух, в понимании, как далеко заводят их разгоревшиеся чувства. Пальцы дрожали — но касались. Ладони, сплетённые на груди, льнули друг к другу всё крепче, будто пытались попасть в один ритм, в одно биение сердца. В этой точке, между рёбрами, дрожь одного передавалась другому — неуверенность, стыд, желание, отчаяние. Всё сразу. Снова — стон. Уже громче. Уже не случайный. Такой, какой Индро пообещал себе запомнить. И поклялся — услышать вновь. Он коснулся его там и лишь с божьей помощью не сорвался на бесстыдный звук, вмиг подступивший к горлу. Ян был до безумия горячим, чуть влажным, пульсирующим под рукой. И в этом жаре Индро вдруг испугался, что может навредить настолько нежному телу. Он тут же вспомнил о своих грубых пальцах, о мозолях на ладони и том, что наверняка он не столь приятен, как те, кто были до. А стон его пана мог быть не от удовольствия вовсе, а от непривычки быть под мужской рукой. Он замер. Почти убрался. — Ты не можешь… остановиться, — прошептал Ян, почувствовав замешательство в чужом сердце. — Не после… хнн… всего. Птачек двинулся в его ладони, откинувшись назад уже полностью с тем доверием, которое не мог себе вообразить Индро совсем недавно. И он, обнимая его, провёл ладонью по всей твердости, мягко, едва сжимая. Сам не до конца осознавая, насколько всё это уже вышло за рамки дозволенного. Неосознанно он сам подался навстречу, касаясь так плотно, что перед глазами начинало плыть. Запах Яна, его сбитое дыхание и напряженное тело под пальцами — кружило голову еще сильнее и Индро искренне удивлялся, почему они все еще не упали с лошади. Ладонь, задержавшись ближе всего к паху в конце очередного движения, с нажимом притянула пана к себе. Прямо так, держа — откровенно, без прикрытий, так, что хотелось взвыть от напряжения. Губы оказались у самого уха, борясь с собой, с этим невозможным желанием проверить, угадал ли он. Убедиться окончательно. Индржих стиснул ткань рубашки, будто пытался добраться до самого сердца — и всем телом прижался к чужим ягодицам. Прошептал: — Я думаю о тебе так… как нельзя. Ян дрогнул в его руках, затвердел ещё сильнее. Раскрыл рот, даже не пытаясь возмутиться. О, Боже. Всё было именно так. Он обожал эти слова. Его слова. Движения стали четче, будто рука внезапно научилась ласкать точнее, правильнее, даже если в ней ещё оставалась неуверенность. — Когда ты стреляешь, — шептал Индро, прижимаясь плотнее. — Когда ты сражаешься… — его толчки и движения почти совпали с чужим дыханием. — Когда… смотришь на меня… Последняя фраза далась с трудом. Губы прижались к шее, нос уткнулся в мягкие волосы, пахнущие тем, что сводит с ума — теплом, кожей, Яном. Дрожь прошла через всё тело снизу вверх, неудержимым вихрем. Она копилась, росла, насыщалась осознанием и выплёскивалась судорожными, почти бессвязными толчками в его ладонь. — Индро…! — простонал Ян, прогибаясь в пояснице, вжимаясь всем телом в него. И тот, собрав последние крупицы сознания, обнял его за головку, медленно, всей ладонью, и держал, пока тепло не заполнило его пальцы. Он не отводил руки. Он ждал, пока Ян отпустит всё, что мог ему дать. Собирая всю пульсацию, весь жар и всю дрожь своей, дрожащей от влюбленности, ладонью. Снизу и на груди. Как если бы хотел сохранить их — в себе. Осознание как камнепад — не скрыться, не сбежать, со всей силой ударило в грудину, заставляя простонать во влажную шею и дернуться всем телом, чувствуя, как давление становится почти мучительным, как все срывается. Индро содрогнулся так, прямо в свои шоссы, прижавшись изо всех сил к разгоряченному Яну. Тяжёлое дыхание осталось единственным звуком. Индро, спустя несколько минут, благодарил судьбу — за то, что рубаха его была достаточно длинной, за то, что кобыла стояла ровно… и за то, что Ян всё ещё прижимался к нему спиной. Будто всё это значило больше. И это действительно значило больше. Больше, чем он когда-либо смел просить. — Нам стоит доставить мясо… — сказал он, едва переведя дыхание. — Но мы не обязаны торопиться. Вот уж воистину — ни одна охота не проходила как должно.