Люблю

      Я летел по мокрой ночной дороге, не разбирая пути. Пейзаж за окном сменялся, но ярость и не думала утихать. Чувство беспомощности, острое и безжалостное, рвало душу, вынуждая нажимать на педаль газа всё сильнее. Мозг отключился, оставив только тупую, бешеную потребность в движении, в попытке сбежать от настоящего, от самого себя. Фары автомобиля прорезали окружающий мрак, но всепоглощающая чернота внутри моей души была слишком плотной, чтобы сквозь неё смогли пробиться любые другие чувства.       Дорога становилась всё более извилистой, и я перестал понимать, где кончается реальность и начинается моё безумие. Разрозненные мысли хаотичным хороводом крутились в голове, тараня виски, блики молний резали глаза, стена дождя предательски скрывала от меня указатели и разметки на дороге. Лишь чудом мне удавалось оставаться на ней: машина безвольно виляла по скользкому полотну, грозя в любую минуту сорваться в глубокий кювет.       «Как он мог! — билось у меня в голове. — Почему не послушал меня?!»       Я только что имел сомнительное удовольствие пообщаться со следователем полиции. Несколько часов назад мне сообщили о самоубийстве отца, а затем вызвали для дачи показаний. Учитывая, что я далеко не первый год работаю юристом, государственные учреждения не вызывали во мне ни малейшего пиетета. Но повод, заставивший меня наведаться туда в этот раз, выбил почву из-под ног, заставил ощутить себя слабым, никчёмным, тем, кто собственного родителя не смог уберечь от такой невыносимой глупости.       Конечно, судья Кирилл Андреевич Петровский имел вескую причину для подобного шага, неутешительный диагноз мог подкосить любого, но я ведь говорил с ним только вчера! Я нашёл прекрасных специалистов, которые давали неплохие шансы — по крайней мере мы могли попробовать. Мне казалось, отец был со мной согласен, поэтому я ушёл домой в приподнятом настроении — в первый раз за довольно продолжительное время. Болезнь близкого человека несколько месяцев назад полностью изменила нашу жизнь, перевернув привычный уклад жизни с ног на голову. Но мы не сдавались: визиты в частные клиники, консультации у лучших врачей — предлагаемые варианты лечения давали надежду если не на полное выздоровление, то на временную ремиссию, которая могла бы подарить ещё немало лет.       Но, видимо, отец решил иначе. И причину этого я уже никогда не смогу узнать. Он не оставил записки, никак не мотивировал своего поступка, просто достал оружие из сейфа и невозмутимо прострелил себе голову, оставив меня с невыносимым грузом наедине.       И теперь все мои вопросы, всё возмущение и горечь некому было адресовать. Вот был человек, были страхи, переживания, проблемы. А теперь — пустота, выжигающая душу и раздирающая внутренности. И бешенство — неумолимое, чёрное, поглощающее, гонящее вперёд, заставляющее снова и снова прокручивать в голове произошедшее за последнее время и надеяться понять — почему, зачем, как, для чего?!       Мне казалось, что я перестал видеть что-либо вокруг. Разъедающая желчь разлилась внутри, принося невыносимую, а, возможно, спасительную боль. Дождь барабанил в стёкла, шины визжали, мотор рычал. Редкие фонари призывно манили всё дальше и дальше, словно расстояние могло волшебным образом отдалить меня от душевных страданий.       Как я заметил сидящую на перилах моста фигуру в темноте, в дождь, проезжая мимо на приличной скорости, я не смогу ответить даже на смертном одре, когда чаша весов моей добродетели будет неуверенно качаться, намекая на непривлекательную перспективу оказаться в пылающих чертогах ада. Возможно, серебристый блик от света фар, равнодушно пролетающих мимо автомобилей, попавший на одно из её многочисленных украшений, привлёк моё внимание. А может — это высшая сила повернула мою голову в нужную сторону, словно невидимая рука подтолкнула к судьбоносному моменту в моей скучной и монотонной жизни.       Я никогда не был хорошим человеком и не привык себя таковым считать. Меня не трогали чужие проблемы, не возникало неудобное желание сделать доброе дело просто так, от нечего делать. Я был в меру эгоистичен, эмпатичен настолько, насколько это требуется в моей профессии, свою жёсткость предпочитая умело скрывать и давать в полной мере «насладиться» ею лишь сильно задевшим меня людям.       Честно признаться, в любой другой день я проехал бы мимо, как и десятки людей до меня, которых никак бы не тронула сгорбленная тёмная фигура на пустынном мосту. Худой, поникший силуэт кольнул неуместностью образа, привлёк внимание, как странный штрих в идеально выстроенной картине. Он сидел в одиночестве, словно забытый миром, поглощённый чем-то, что было доступно лишь ему, но оставалось тайной для окружающих. Еле заметная фигура почти растворилась в ночной мгле, но её присутствие ощущалось с каким-то тревожным напором, будто её одиночество было не случайным, а крайне важным. В первую очередь для меня лично.       Бушующее во мне бешенство наконец нашло свою цель, словно незнакомец был олицетворением отца, которого я всё ещё мог спасти. Он пока не сделал того рокового шага, не ушёл за грань, где я уже ничем не мог помочь, где любые мои действия были бессмысленными и запоздалыми.       Нога нажала на педаль тормоза неожиданно для меня самого, раньше, чем я успел обдумать, что вообще собираюсь делать. Мгновенный импульс, словно нечто извне направило мои действия, и машина, пронзительно скрипя, затормозила на мокром асфальте. В голове ещё оставался момент неопределённости, как будто я был на грани важного решения, но пока не знал, каким именно оно будет.       Рука инстинктивно потянулась к дверной ручке, и я оказался на улице. Резко затормозивший за мной автомобиль громко завизжал шинами, а разозлённый водитель что-то прокричал, злобно сверкая глазами. Мне не пришлось услышать его слов, воющий ветер смазывал все звуки, а мелкий дождь отгородил призрачной стеной. Я лишь раздражённо пожал плечами. Да, виноват, но безопасную дистанцию и внимание за рулём никто не отменял.       Передо мной, на том же мрачном, гротескном мосту, сидел человек, чуть не ставший невольной причиной аварии. Он не двигался, застыв безмолвным изваянием, поглощённый своими мыслями или, может, какой-то неведомой мне болью. Худощавая, низкая фигурка куталась в безразмерную куртку с капюшоном, лишавшим возможности понять её пол и возраст издалека.       Я медленно двинулся к замершему силуэту. Резкие порывы ветра насмешливо напомнили мне о привычке одеваться не по сезону. Зябко поёжившись, я застегнул пиджак на все пуговицы мгновенно озябшими и ставшими непослушными пальцами. С каждым шагом я ощущал неправильность ситуации, словно её создал несмышлёный ребёнок, перетасовавший карточки с неподходящими фигурами, местом и временем. Уже издали я заметил худые плечи, тонкие стоптанные кроссовки, потёртый тёмный рюкзак с большим количеством разномастных брелоков. Куртка была, очевидно, мужской, но очень большого размера, словно с чужого плеча.       Лица парня не было видно, и только несколько прядей светлых, кучерявых волос выбивались из-под капюшона. Его осанка была неуверенной, а вся фигура казалась зажатой, словно он не хотел привлекать внимания, но в то же время странно приковывал взгляд. Я не смог бы сказать, что именно в его облике настораживало, но несоответствие между хрупкой фигурой и непропорционально свободной одеждой казалось глубоким, даже символичным.       Вся обстановка ощущалась нереальной. Незнакомый мне человек на пустынном мосту поздним вечером в дождь и я, обычно проходящий мимо неудобных ситуаций, оказавшийся по собственной воле в этом мрачном месте. Что-то в этой картине зачаровывало, хотя я прекрасно осознавал, что мог бы просто повернуться и уйти, продолжив свой путь. Но мои ноги будто сами по себе несли меня туда, а эта сцена была частью какого-то плана, в котором я пока не знал своей роли, но её значимость была очевидной.       В воздухе висела тяжёлая тишина, нарушаемая лишь стуком капель дождя об асфальт и тихим гулом проезжающих мимо редких автомобилей. В свете тусклых огней фигура мальчишки выглядела ещё более загадочной, как фрагмент картины, который я не мог понять, но от которого не мог отвести взгляда. В его неподвижности было что-то настораживающее, словно он был частью этой ночи, сливающейся с окружающим сумрачным миром, и я, сам того не понимая, прикоснулся к чему-то запретному, неизведанному.       Всё вокруг меня было смутно знакомым, но интуитивно чуждым. Каменный мост, проливной дождь, пронизывающий холод, клокочущая внутри бессильная ярость, теперь уже направленная на незнакомого парня — всё это создавало ощущение сюрреалистичности, как будто действительность слегка расплылась, и я оказался в параллельном мире, где каждый шаг мог стать решающим.       Усиливающаяся непогода скрыла звуки моих неторопливых шагов, поэтому, когда я обратился к неподвижному, тёмному силуэту, он заметно вздрогнул от неожиданности.       — Это не выход, — хриплым голосом устало произнёс я, оглядывая сидящую на перилах и свесившуюся вниз фигуру, в любую секунду грозящую соскользнуть вниз. — Не стоит этого делать!       Мне казалось, у меня так много слов, столько доводов — я заготовил целую речь, которую хотел бы сказать отцу за мгновение до того, как он нажмёт злополучный курок. Но в мгновение ока все аргументы превратились в предутреннюю дымку, смытую холодными, безжалостными каплями. Мне нечего было сказать незнакомцу — единственное, что я мог для него сделать, это быть рядом.       Я чувствовал, как пружина внутри меня дрожит от напряжения, как бьющиеся в истерике чувства концентрируются на дрожащем на порывистом ветру силуэте.       — Я не позволю тебе совершить эту глупость! — яростно выплюнул я, представляя перед собой до боли знакомое лицо, но мои злые слова резким порывом ветра моментально унесло в грозовую даль.       Не знаю, чего я ожидал. Звенящее напряжение смазывало полутона, обостряя мои чувства и ощущения. Воздух стал тяжёлым, как будто сам мир завис в ожидании. Каждый звук, каждая тень, казалось, приобретали фатальное значение. Я не мигая вглядывался в тёмные глубины шумящей под нами реки, зовущей в неведомое, в тот мир, где границы реальности стираются, обнажая скрытое, туда, где время и пространство перестают существовать и остаётся лишь непреодолимое чувство притяжения, безумно манящего и неотвратимо притягательного. Я чувствовал, как внутри меня растёт неконтролируемая паника, как нарастающее давление в груди становится практически невыносимым, но не мог отвести взгляда. Вода, заманчивая и таинственная, будто понимала мои мысли, покачивалась, шумя в ответ на мой пристальный, жаждущий взгляд.       Время словно растягивалось, позволяя мне разглядеть каждый штрих в этой мрачной картине и одновременно ощутить, как оно в одно мгновение сжимается в одну точку. Всё вокруг: и я, и поникший незнакомец, и эта бурная река — стали частью статичной инсталляции, позволяющей прочувствовать момент и, при желании, внести в него свои коррективы. Я ясно понял: это был миг, когда всё, что я знал ранее, теряло свои привычные очертания, превращаясь в нечто большее, позволяющее мне расширить границы сознания, проникнуть глубже, чем дано простому человеку, заглянуть за грань мироздания и на короткое мгновение прикоснуться к скрытому.       Наваждение неожиданно схлопнулось, когда из-под скрывающего лицо парня капюшона раздался глубокий, прерывистый вздох, а сама фигура начала медленно соскальзывать вниз. Я резко преодолел оставшееся до него небольшое расстояние и судорожно прижал закутавшегося в насквозь промокшую куртку парнишку к своей озябшей широкой груди.       Ощущение правильности происходящего стремительно накрыло меня как волна, стихия, что сбивает с ног, но ты отдаёшься ей полностью и безоговорочно. Оно было нечётким, но настоятельным, подтверждая, что я оказался в нужном месте в нужное время. Все внешние обстоятельства: дождь, ночь, этот злополучный мост — казались фоном для чего-то более глубокого, значительного. И даже несмотря на всю странность ситуации, я почувствовал, что это не случайность. Возможно, эта встреча была переломным моментом, которого я не осознавал до сих пор, происшествием, которое не могло произойти иначе. Да, я не успел помочь отцу, но я оказался в решающий момент рядом с этим незнакомым человеком.       Подхватив безвольное тело на руки, я решительным шагом направился к машине. Здесь нам больше нечего было делать. Я получил от этого места даже больше, чем ожидал, проникнувшись странным ощущением многозначительности момента. Шаги эхом отдавались в пустой ночной тишине, а холодный, промозглый дождь продолжал лить, словно стараясь смыть с нас наши грехи. У меня их было немало, но появилось стойкое ощущение, что мои сегодняшние действия хоть немного, но уменьшат их груз на окончательно окоченевших плечах.       Мальчишка казался странно лёгким даже для своей неказистой фигуры, словно я нёс лишь пустую оболочку, а сам он находился не здесь, не в этом мире. Молча, почти машинально, я открыл дверь машины и аккуратно усадил парня на пассажирское сидение. Замёрзший незнакомец стеклянным взглядом смотрел в черноту за стеклом и лишь его красные, пухлые губы ярким пятном выделялись на пепельно-сером лице. Он безмолвно шевелил губами, но мне не удалось уловить ни звука. Видимо, это был своеобразный монолог, не предназначенный для чужих ушей.       Я сел за руль, выкрутив обогрев на максимум. Мы оба озябли, нам было необходимо согреться, однако я не спешил двигаться с места. Редкие машины объезжали меня, недовольно сигналя, но мне было всё равно. Странное ощущение пустоты накрыло меня, выпив все силы и поглотив желание двигаться. Происходящее казалось необычно замедленным, время словно изменило свой ход, давая мне возможность переварить произошедшее. Я ясно ощущал, что мы оба оказались в этом моменте неслучайно, и я не мог отделаться от мысли, что то, что я сделал, было неизбежным. Это не было неожиданным жестом, простым решением или совпадением, а нечто большим, что выходило за пределы обычных поступков. Судьба или какой-то её аналог сыграли главенствующую роль в коротком действии на мосту.       В тусклом свете фонаря у меня появилась возможность осмотреть случайного знакомца. Очень молодой, почти подросток, мертвенно-бледный, с глубокими тенями под глазами. Парень был хрупкого телосложения, с тонкой, полупрозрачной кожей. Я внимательно рассматривал узор из светло-голубых вен на его изящной шее, впалые щёки с болезненным румянцем, трепещущие длинные ресницы. Тонкие кисти еле заметно дрожали, а веки казались тяжёлыми, словно парню требовались неимоверные усилия, чтобы держать глаза открытыми.       — Где ты живёшь? — сипло спросил я. — Куда отвезти?       Незнакомец проигнорировал меня, лишь ещё больше вжался в холодную, твёрдую обшивку автомобиля. Мне показалось, что он стал ещё меньше, а руки его буквально заходили ходуном.       — Не важно, — пробормотал я скорее себе и досадливо помотал головой. Моего запала хватило лишь на то, чтобы не дать мальчишке сигануть с моста. А теперь навалилась страшная усталость и равнодушие. Далее заниматься его проблемами желания не возникало. Былое чувство важности момента рассеялось, как дымка, оставив после себя лишь глухое раздражение.       Дорога была странно пустынной, поэтому я резко вырулил на дорогу и поехал в сторону своей квартиры. Видимо, сегодня у меня заночует нежданный и не особо желанный гость. Город, который я проезжал, казался серым и безжизненным. Фонари тускло освещали редкие, спешащие тени — люди были вынуждены двигаться быстро, спасаясь от ухудшающейся погоды. Мы ехали в полной тишине, погрузившись каждый в свои мысли, тёмные, как грозовое небо за мокрым стеклом.