Люблю

      Мои мысли плавно перетекли на собственные проблемы. Завтра надо будет заняться похоронами отца: я получил разрешение на погребение. С выбором места захоронения вопросов не возникало, отец всегда хотел найти последнее пристанище рядом с почившей женой.       Та покинула нас давно и внезапно — вследствие глупой аварии с трагичным исходом. У пожилого мужчины за рулём случился инсульт, он потерял сознание и на полной скорости вылетел на тротуар. Как установило следствие, мужчина погиб раньше матери, так что у трёх случайных трупов неумышленного наезда даже не оказалось виновника.       Утрату мы пережили очень тяжело. Мне было десять, с отцом отношения и до случившейся трагедии были постольку-поскольку. Успешный мужчина был слишком занят, вымотан или не в настроении заниматься шумным, активным наследником. После смерти мамы строгие воспитательницы и няньки плотно вошли в мою жизнь. Родитель не скупился на «лучших» специалистов, которые, на мой взгляд, превратили мою жизнь в нудный кошмар, а дом — в безликую казарму.       Мой день был расписан по минутам, несмотря на выходные, каникулы, случавшиеся редкие болезни и другие неожиданные неприятности. У нас постоянно топтались различные репетиторы, либо я сам спешил в очередной кружок или секцию. Видимо, отцу казалось, что отсутствие свободного времени не даст мне заскучать и вспомнить, что, ко всему прочему, у меня есть право на общение с единственным оставшимся родителем, который в свою очередь считал самоличное воспитание сына необязательным.       Нет, я не держал на отца обиду. По прошествии немалого количества лет я понял, что мужчина был просто не в состоянии растить ребёнка самостоятельно. А другую женщину он в дом приводить не собирался. И сказал мне об этом сразу после похорон:       — Не переживай, Стас. Больше я жениться не намерен. Мне не нужна новая жена, а у тебя уже была прекрасная мать, сохрани память о ней. Думаю, в нашей маленькой семье чужие не нужны.       И я ему поверил, пока не остался один на один с кучей незнакомых людей, окружавших меня до совершеннолетия.       С Кириллом Андреевичем мы так и не сблизились, общались редко и чаще всего по делу. Смежные профессии иногда сталкивали нас, да и я не считал зазорным советоваться с опытным юристом в начале своей карьеры. Отец никогда не отказывал мне в помощи, но на более близком общении не настаивал. В наших отношениях всегда присутствовал холодок и небольшое отчуждение.       Я быстро привык к манере отца держаться отстранённо, и со временем потребность в тепле и заботе стала казаться пережитком детства и дуростью маменькиных сынков. Себя я таковым не считал, поэтому довольно рано повзрослел и стал относительно самодостаточным. Учёба давалась мне легко, я редко пользовался знаниями или связями родителя, но одно лишь осознание его присутствия в моей жизни успокаивало и мотивировало. Юридическую практику я тоже начал самостоятельно, при поддержке опытного юриста, под началом которого работал первое время. Кстати, он был одним из моих преподавателей, отметивших меня за мои успехи в университете.       Затем был брак. Не очень долгий, но оставивший много неприятных воспоминаний. Моей избранницей стала однокурсница Света, которая в начале знакомства показалась мне нежной, ласковой, заботливой. Она чем-то неуловимо напоминала мне маму, такой, какой я её запомнил. Девушка была застенчивой и серьёзной, очень старательной и хозяйственной. Я частенько вспоминал детство, представлял картины нашей некогда счастливой семьи, и Светлана полностью вписывалась в мой образ идеальной жены.       Однако молодость отличается безрассудством, и многое наносное принимается за чистую монету. Доброта девушки оказалась лишь расчётом, скромность — способом охомутать, ненавязчивая изначально въедливость приняла невообразимые обороты. Света попыталась подмять всё под себя, выстроить свою жизнь за мой счёт так, как хотелось лишь ей. Она не собиралась работать, решив привязать меня будущими детьми. Девушка не признавала компромиссов и не желала подстраиваться под другого человека даже в мелочах. Было лишь её «хочу» и моё «должен».       Спасибо отцу и брачному договору, а также нашей со Светой генетической несовместимости. Медики в один голос твердили, что мы оба фертильны, но детей за два года брака зачать так и не смогли, чему я впоследствии был безмерно рад. Скорый развод, бесконечные истерики и претензии уже бывшей жены, раздел невеликого общего имущества, и я снова стал свободным.       Теперь в моей жизни доминировала работа, а общение с женщинами стало лишь приятным приложением к рутинной суматохе. Девушек я, наученный горьким опытом, выбирал меркантильных и сразу обговаривал условия «отношений». В конечном счёте такой подход стоил мне куда меньше денег и нервов. Да и, честно сказать, времени на что-то серьёзное не было.       Кстати, отец никогда не позволял себе вмешиваться в мою личную жизнь. Он считал, что каждый должен набить собственные шишки, а чужим умом долго не проживёшь. Единственное, на чём он настаивал — брачный договор и безопасный секс: дети должны быть запланированными, а венерические болезни не добавляют здоровья. Я был с ним полностью согласен, поэтому к тридцати годам, учитывая большое количество моих половых партнёрш, всё ещё никому не платил алиментов. А картинка идеальной семьи с женой и отпрысками как-то поутратила свою привлекательность после общения со Светланой.       Отношения с парнями у меня бывали крайне редко. Да и несколько минетов и перепихов в туалетной кабинке ночного клуба в не совсем трезвом состоянии вряд ли тянули на это громкое название. В общем, я не считал себя бисексуальным, а секс с легкодоступными мальчиками воспринимался как своеобразная игра и естественное удовлетворение любопытства.       Я мимолётно оглядел притихшего парнишку. Оценивая непредвзято, я счёл его очень симпатичным — он притягивал взгляд натуральной, самобытной красотой. В нём чувствовалась лёгкая детская наивность и трогательная хрупкость. И много, много проблем, которые шли с ним в комплекте. Парень не выглядел оборванцем: был ухоженным, неплохо одетым, однако в нём ощущалась странная надломленность, глубокая усталость, будто мир успел оставить на мальчишке свой отчётливый отпечаток, не пощадив светлую душу. В его глазах я видел мрачную тень, категорически не совместимую с юным возрастом.       Он так и не произнёс ни звука, а мы уже въезжали в подземный гараж моей многоэтажки. Его не смутили ни незнакомое место, ни моя довольно внушительная фигура с крайне недовольным лицом. Парню, казалось, было всё равно: что глубокие чёрные воды реки, что злобный незнакомец на дорогом автомобиле.       Снова оглядев неподвижную фигуру, я устало вздохнул.       — Пойдём, переночуешь у меня, — пробурчал я, впрочем, не надеясь на ответ.       Парень на мои слова никак не отреагировал, что отрицательно сказалось на моём и так не сильно положительном настроении. Едко хмыкнув, я резко вышел из машины и, широкими шагами обойдя её по кругу, решительно открыл пассажирскую дверь.       — Вылезай, принцесса, больше я тебя носить не намерен.       Невнятная фигурка зябко поёжилась и нехотя выскользнула из автомобиля плавным, словно слитным движением. С насквозь мокрой куртки капало, и я подумал, что мелкая дрожь парнишки вполне ожидаема, учитывая, насколько сильно он промок и замёрз. Тряпичные кеды случайного знакомца тоже потемнели от влаги. Я кинул взгляд на сиденье: да уж, светлый салон значительно пострадал от моего благодушия.       Я никак не прокомментировал своё наблюдение — лишь устало фыркнул и медленно двинулся к лифту. За спиной было тихо, но я никого не собирался уговаривать воспользоваться моим неожиданным гостеприимством. Если мальчишка желает ночевать на парковке, что ж, его право.       Я задумчиво наблюдал за светящимся табло лифта, когда услышал еле заметный шорох. Даже, скорее всего, это был не звук, а ощущение колебания воздуха от движения за спиной. Тихий вздох подтвердил мои догадки, и в открывшуюся кабинку мы входили уже вдвоём.       Парень так и не снял капюшона, а учитывая нашу заметную разницу в росте, я не видел выражения его лица. Да меня, собственно, оно и не сильно волновало. Я отстранённо думал, в какой спальне разместить нежданного гостя, есть ли у меня хоть что-то перекусить и найдётся ли более-менее подходящая сменная одежда. Комнат у меня было несколько, но, кроме хозяйской, полностью обставленной, была лишь одна из гостевых спален. В шкаф, стоящий там, я скидывал всё ненужное барахло, включая вещи, забытые бывшими любовницами, свою неудачно приобретённую одежду и бесполезные подарки. Я решил поселить незнакомого парнишку там, предоставив самому разбираться с накопленным хламом — возможно, он сможет выудить оттуда что-нибудь подходящее для себя. Удовлетворённо хмыкнув, я прошёл в квартиру и привычным движением отключил сигнализацию. Мазнув взглядом по застывшему в дверях силуэту, сообщил:       — Поздно метаться, парень, ночь на дворе. Вот твоя комната, за этой дверью душ. Тут кое-какая одежда, не стесняйся. Если найдёшь что-нибудь в холодильнике — приятного аппетита. Всё, я спать.       Мне безмерно хотелось выкинуть из головы почившего отца, блондинистого парня и все неурядицы, случившиеся со мной сегодня. Мне нужно было выспаться, перезагрузиться, я чувствовал себя переутомившимся, выжженым изнутри. В таком состоянии я не мог помочь не то что другому, я был бесполезен даже для самого себя.

***

      Утро ознаменовалось головной болью, хрипотой и плохим настроением. Я отменил на сегодня все встречи, намереваясь заняться делами покойного отца, но теперь в моём расписании появился ещё один пункт, имени которого я всё ещё не знал.       Я лежал в тёплой постели и не мог заставить себя встать, зная, что там, за пределами комнаты, меня ждут заботы и бесконечные хлопоты, которые решать у меня нет ни сил, ни желания. И, видимо, здоровья: в горле першило, кости ломило, голова трещала. Неприязненно поёжившись, я рывком заставил себя встать и угрюмо потащился в душ. Хочешь не хочешь, а собрать себя в кучу необходимо. Дела не ждут, и никого, собственно, не интересует моё настроение и самочувствие.       Струи горячей воды омывали моё ноющее тело, словно пытались растворить накопившиеся усталость и раздражение. Я стоял, погружённый в мысли, ощущая, как напряжение с каждым мгновением уходит, растворяясь в мягком, успокаивающем потоке. Я всегда любил воду, и обычно мои походы в душ занимали целую вечность. Все самые удачные мысли приходили ко мне в голову, когда я оставался один, погружённый в этот момент покоя и уединения. Вода струилась по коже, сливаясь с моими мыслями, смывая с меня всё наносное и лишнее.       Однако стоило мне подумать, что вот сейчас, когда я чувствую облегчение, что-то изменилось, как опять всплыли вчерашние заботы, осознание потери отца, неизбежные хлопоты похорон и мальчишка, неизвестный мне парень, ночевавший в моей квартире. И что на меня нашло, что я решить поиграть в доброго самаритянина?       Я собрал волю в кулак и, морально настроившись на беготню и суматоху, закончил банные процедуры. Распаренный и расслабленный я завернулся в пушистый, махровый халат и пошёл запоздало знакомиться со своим гостем. Мелькнула мысль: «Возможно, это был всего лишь кошмар, приснившийся мне от стресса и переутомления. И не было никакого моста, странного мальчишки, сидящего на перилах в грозу?»       Дверь в гостевую спальню оказалась открытой. Я решительно заглянул туда и заметил аккуратно застеленную кровать, почувствовал свежий воздух из приоткрытого окна, влагу и жар из небольшой ванной: кто-то недавно был в душе. Удовлетворённо хмыкнув, я пошёл на кухню, но и там не обнаружил юного незнакомца. В помещении не было никаких видимых изменений: ни вымытой посуды, ни сдвинутой мебели, видимо, мальчик не воспользовался моим сомнительным гостеприимством.       Долго парня искать не пришлось. Он обнаружился в гостиной сидящим на полу. Гость переоделся в обтягивающий нежно-салатовый спортивный костюм, на мой взгляд, женский, и короткие белые носочки. Шапка мокрых, вьющихся волос задорно торчала во все стороны, и капли воды медленно стекали по плечам парнишки, оставляя влажные следы на ткани. Он сидел, скрестив ноги по-турецки, глубоко погружённый в свои мысли. Его задумчивый взгляд был устремлён в сторону окна, где мягкий утренний свет едва проникал сквозь приоткрытые тяжёлые шторы, придавая комнате тёплую, уютную атмосферу.       В комнате царил непривычный хаос — разбросанные вокруг парня салфетки казались большими снежными хлопьями, рассыпанными на тёмном пушистом ковре. Часть была скомкана, на другой я разглядел различные эскизы карандашом. Зарисовки пейзажа, незнакомых лиц, каких-то строений. Некоторые из рисунков были не закончены, а другие выглядели словно быстрые наброски, сделанные в спешке, но всё равно передававшие необычайную детализацию и тонкую чувствительность автора. Женская кисть, изображённая на одном из листов, была так реалистично прорисована, что казалась живой, ещё чуть-чуть — и заметишь неуловимое движение изящных пальцев.       Парнишка, не замечая моего взгляда, продолжал сидеть, внимательно разглядывая очередную салфетку. Карандаш скользил по поверхности с такой лёгкостью, будто он и вовсе не прикасался к бумаге. Я подошёл ближе, не решаясь нарушить звенящую тишину, и осторожно взглянул на рисунки. Каждый штрих, каждая линия зачаровывали, незаметно утягивая в извилистую реку фантазии молодого художника. Казалось, неожиданный гость не просто марал бумагу, а пытался уловить что-то важное, что-то, что он не мог выразить словами.       Внезапно его глаза встретились с моими, и парень приветливо приподнял уголки губ, словно намекая на возможную улыбку, но в его взгляде проскользнула отрешённость и щемящая душу тоска. Незнакомец не спешил реагировать на мой приход, словно застыв в мире своих грёз.       Я решил не ждать инициативы от странного гостя и громко представился:       — Привет, меня зовут Стас.       Звук собственного голоса резанул по ушам. От долгого молчания он показался неприятно скрипучим и очень недовольным. Да уж, радушный из меня хозяин. Поморщившись, я решил, что исправлять ситуацию уж поздно, да и не особо хотелось расшаркиваться. Парень еле заметно кивнул, будто соглашаясь со своими собственными мыслями, грустно улыбнулся, медленно провёл изящным указательным пальцем по пухлым, обветренным губам и отрицательно покачал головой. Я не совсем понял, что он хотел этим сказать, поэтому попробовал ещё раз:       — А тебя? Я хотел бы знать, кто ночевал у меня дома.       Раздражение медленно ворочалось в груди, царапая и нагнетая. Я был не в настроении играть в шарады. Парень словно не заметил моего недовольства, легко кивнул, указывая на журнальный столик. Я проследил взглядом за его жестом: на столе лежал паспорт, немного потрёпанный и влажный.       Хмыкнув, я аккуратно взял его в руки. Не хочешь говорить — не надо! Всё, что мне надо, я узнаю сам. Документ был выписан на имя Смирнова Артёма Павловича. Однако меня больше волновал возраст неказистого, на первый взгляд, да и, собственно, на второй тоже, мальчишки. Не хватало мне только проблем с несовершеннолетними. Выяснить это оказалось делом нехитрым, и я быстро подсчитал, что Тёма уже три месяца как перешагнул восемнадцатилетний рубеж.       — Значит так, Артём Павлович, у меня сегодня очень много дел, так что давай-ка перекусим и я отвезу тебя домой.       Адрес прописки я благоразумно запомнил. Парень жил в самом центре, в хорошем районе, откуда уже давно выселили всяких алкашей и асоциальных лиц. Честно говоря, я бы отправил его домой на такси, но учитывая отсутствие сухой верхней одежды, я решил побыть галантным до конца. К тому же мне было почти по пути.       Видимо, моя идея Артёма не обрадовала. Парень и бровью не повёл на моё высказывание, но по едва заметно поникшим плечам, напряжённой спине, ставшим более резкими движениям было легко догадаться о нежелании гостя ехать по месту прописки. Однако для себя я решил не вмешиваться в чужие проблемы, поэтому предпочёл не заметить реакции на мои слова. У нас у всех куча проблем, которые, как пресловутый снежный ком, изо дня в день пытаются сбить с ног. У меня нет ни сил, не желания углубляться в не касающиеся меня трудности, со своими бы разобраться!       Пройдя на кухню, я с досадой удостоверился, что в холодильнике у меня всё также почти пусто. Я наскрёб съестного на несколько нехитрых бутербродов, сварил кофе, но от парня не было ни слуху ни духу.       — Артём, всё готово, не заставляй меня ждать, — раздражённо крикнул я. Всё-таки общение с подростками — это точно не моё.       Парень показался через минуту. Он быстрым взглядом окинул нехитрую композицию на столе и тихо устроился в уголке. Мы быстро перекусили и уже через неполный час подъезжали к старому, но добротному многоэтажному дому, в котором был прописан мой молчаливый попутчик. Он зябко кутался в разномастную одежду, частично мою, частично моих бывших пассий, так как его собственная мокрой, бесформенной кучей лежала на заднем сиденье автомобиля в большом мешке из-под мусора. За ночь она не успела высохнуть, а на сушильную машину времени не было.       — Ну вот мы и на месте, — громко заявил я бодрым голосом, но не смог обмануть ни себя, ни притихшего пассажира.       Настроение у меня в данный момент было паршивей некуда, да и парень своим понурым, растерянным видом энтузиазма не добавлял. Он заставлял меня чувствовать себя без вины виноватым, всем своим видом семафоря о нежелании идти туда, куда я его привёз. Он отчаянно просился на мотивирующий плакат с фразой «Мы в ответе за тех, кого приручили». И я в эту минуту даже жалел о вчерашнем неожиданном порыве, приведшем к царапающим угрызениям совести, а не к приятному чувству удовлетворения, как ожидалось от бескорыстной помощи ближнему. Парень застыл испуганным зверьком, только что шею не втянул в худенькие плечи.       — Давай, Тёма, выходи, всё будет хорошо, — тихо произнёс я.       Неуместная фраза резанула слух. У этого мальчишки очевидно всё было далеко от благополучного. Но несчастных много, а я один. Мне показалось, что я удовлетворился таким оправданием, так что, дождавшись, когда силуэт парнишки скроется в подъезде, выехал со двора.       Часто нужно просто отпустить: ситуацию, человека, проблему. Многое рассасывается само по себе. Иногда мы настолько цепляемся за что-то, не замечая, как оно тянет нас вниз. Но стоит сделать шаг назад, потерять контроль, и мир начинает двигаться в своём естественном ритме. Освободившись от лишнего груза, мы обретаем лёгкость, освобождаем пространство для нового. Жизнь не стоит на месте, и с каждым отпущенным моментом открывается новая возможность для перемен.       Так я твердил себе, давя неприятное чувство неправильности происходящего. Я пытался убедить себя, что сделал всё, что мог, и что решение было единственно правильным, учитывая неоднозначность ситуации. Разум твердил одно, но сердце предательски ныло, рождая всё больше неприятных сомнений и глухого недовольства. Несмотря на все доводы разума, тревога усиливалась, словно кто-то невидимый сжимал мою грудь, отбирая возможность свободно дышать и ясно мыслить. А я привык доверять себе и своим ощущениям, которые сейчас кричали криком, гоня меня взашей из опустевшей машины.