Люблю

      Разговор так захватил нас, что мы не заметили, как пролетел день. Мы с Тёмой просидели в уютном заведении до самого закрытия, пока нас вежливо не выставили вон.       Сев в машину, я развернулся и выехал на оживлённую дорогу. Парень выглядел уставшим, мне было совестно и дальше заставлять его слушать мои откровения, мы оба нуждались в отдыхе. Однако я прекрасно помнил его нежелание оставаться одному, поэтому тихо уточнил:       — Отвезти тебя домой или хочешь поехать ко мне?       Парень ожидаемо не ответил, и я мазнул по нему взглядом. Лицо Артёма словно светилось изнутри, он грустно улыбался, задумчиво разглядывая вечерний пейзаж, будто впитывая в себя уютную картинку за стеклом. Его прохладная, невесомая кисть накрыла мою, мимолётно огладив, и все вопросы рассосались сами по себе. Ни один из нас не хотел расставаться.       Я быстро доставил нас к моим апартаментам. Тёма был всё ещё немного рассеян, но я проявил чудеса чуткости и внимательности, и это дало результат. Настроение Артёма стало более благодушным, и я вновь удостоился его прекрасной, завораживающей улыбки.       Мы были измотаны физически и морально, поэтому я предложил лечь в спальне и посмотреть что-нибудь расслабляющее. Парень с удовольствием согласился, уютно устроившись у меня на плече. Это было странно. Странно приятно и очень правильно. Не было чувства неуместности или скованности. Артём ощущался своим, близким и родным.       Мы посмотрели старую, всем известную комедию, когда я заметил, что парень задремал. Я не стал его будить, лишь накрыл одеялом и, сходив в душ, тихо устроился рядом. Мне кажется, я заснул даже раньше, чем голова успела коснуться подушки. Меня кидало из сна в сон, картинки были яркими, насыщенными, полными противоречивых чувств. Я не понимал ни кто я, ни где. Всё бежал куда-то, спешил, однако во мне была приятная лёгкость, чувство умиротворения, словно вся окружающая суета меня не касалась. Я знал, что уже нашёл того, кто мне необходим, того, кто заставлял моё сердце биться в такт вселенной.       Водоворот образов сменился уютной обстановкой с романтической подоплёкой. Я был в компании кого-то близкого, и мне было хорошо. Неописуемо приятно. Жар копился с немыслимой скоростью, грозя сжечь меня дотла. Я вертелся, как уж на сковороде, метался, пытаясь достигнуть недостижимого, почувствовать ускользающее.       В голове понемногу прояснялось, сон оставлял свои позиции, позволяя понять, где я и что происходит. Мне было душно, невыносимо горячо. Я был одет, накрыт одеялом, а рядом извивалось голое, бархатистое, манящее стройное тело. Я ощущал твёрдые горошины сосков, влажные губы, длинные ноги, обвивающие меня.       Я обнял тяжело дышащего парня и прижал к своей груди. Тёма тихо застонал и потёрся о меня внушительным стояком. Парень был взбудораженным и сильно возбуждённым. Он заполошно искал мои губы, его руки судорожно оглаживали моё тело, пытаясь раздеть меня, освободить от ненужной, раздражающей преграды. Я помог ему в этом нелёгком деле, наконец ощутив его хрупкое, пылающее тело.       Тёма удивлял напором и неожиданной страстью. Он искал во мне что-то большее, чем просто телесную близость. Мне казалось, он хочет проникнуть глубже, туда, откуда я не смогу его достать, туда, где мы сможем стать не двумя отдельными личностями, а единым организмом. Ему необходимо было ощутить свою принадлежность, зависимость, одиночество убивало его и пугало больше всего на свете.       Неожиданная родственность наших душ сделала физическую близость естественной и саму собой разумеющейся. Наши невинные ласки с каждой минутой становились всё более откровенными, Тёма распалял меня своей податливостью, сводил с ума раскрепощённостью. Я нежил его, доводил до исступления, заставляя стонать и желать большего. Парень извивался подо мной, языком тела молил о большем, о настоящем, полном соитии.       Я не был уверен, стоит ли сразу переходить к полноценному сексу, но Тёма не оставил мне возможности остановиться на полпути. Моих рук и языка ему было мало, он сам попытался растянуть себя, однако я перенял инициативу: парень был очень узким и требовал тщательной подготовки. И мои усилия не оказались напрасными. Парень вскоре оседлал мой член, погрузив в жаркую глубину и утопив в стонах и криках удовольствия.       Мне каким-то образом удалось сохранить ясность мысли и не потерять ощущения действительности до того, как Тёма довёл меня до сладкого безумия. Этот парень оказался тем самым омутом, в котором водилась доселе неизвестная мне, сводящая с ума живность. Артём был разным: то нежным, ласковым, мягким, то превращался в рычащую, дикую фурию, не боящуюся своих самых сокровенных желаний.       Это была волшебная ночь. Необычная, долгая, изменившая меня и моё представление о счастье, удовольствии и потребности в другом человеке. Я не мог насытиться им, я брал его снова и снова, невзирая на усталость и время. Мы спали, мылись, ели и опять оказывались в объятьях друг друга.       Тёма позволял мне всё. Не так. Он настаивал попробовать всё, на что была способна наша фантазия. Парень был открыт для любых моих желаний. Я изучил его соблазнительное тело от кончиков пальцев до чувствительного местечка за левым ухом. И я никогда так много и долго не целовался. Наши поцелуи стали откровением для меня. Страстные, нежные, глубокие и дразнящие. Их были тысячи, и все они были разными.       Мой мальчик хотел много, больше, всё и сразу. И я отдал ему всего себя. Я выкинул из головы все табу, все условности и погрузился в то, что называется настоящей близостью. Тела, души, сердца, — всего, что может объединять двух людей.       И я понял, что не отпущу его. Я не ожидал встретить такого, как Артём, и был уверен, что никогда больше не найду. Я порву за него любого, и меня совершенно не волнует ни разница в возрасте, ни другие сомнительные обстоятельства. Он мой, а я его и не стоит всё усложнять, если само мироздание преподносит вам такой неожиданный и бесценный дар.       Жизнь умеет удивлять, и в этом её магия — она всегда готова преподнести нечто неожиданное, как подарок, скрытый под маской повседневности. Нам кажется, мы знаем, что нас ждёт, строим планы, предсказываем шаги и их последствия, но порой на самом обычном повороте встречаем чудо, которое невольно выбивает нас из колеи. Это не всегда что-то грандиозное, порой самые сильные сюрпризы скрыты в малых моментах — в случайной встрече, в мгновении, когда всё вокруг замирает, а мир оказывается гораздо больше, чем мы представляли.       Иногда жизнь подкидывает неприятности в виде испытаний, которые, на первый взгляд, кажутся тяжёлыми и несправедливыми. Но по прошествии времени мы начинаем осознавать, что именно они сделали нас сильнее, неуловимо изменили, помогли взглянуть на мир по-другому. Бывают дни, когда кажется, что всё вокруг рушится, но именно в этот момент открываются новые возможности, словно тяжёлые, грозовые тучи неожиданно рассекает тонкий, но целенаправленный солнечный луч, меняющий все исходные данные и саму ситуацию. Так неприятная встреча на мосту превратилась в нежданное счастье в виде прекрасного молодого художника, попавшего в трудную жизненную ситуацию.       И, наверное, в этом и есть суть нашей жизни: несмотря на все наши планы и ожидания, она всегда находит способ напомнить нам, что полна чудес и невероятных поворотов, которые способны заставить сердце биться быстрее и рождать в нас неожиданные стремления и мечты.       Наш неожиданный марафон закончился ближе к вечеру, расставив все точки, галочки — и что там ещё ставится над всеми возможными буквами. Мы были вместе и были уверены друг в друге. Словами, прикосновениями, написанными фразами мы донесли друг до друга свои чувства и желания, которые оказались неожиданно схожими.       Тёма так и не вернулся к себе в квартиру, незаметно перебравшись ко мне. В одной из гостевых комнат я оборудовал ему мастерскую с хорошим освещением, качественной вентиляцией и удобной меблировкой. Понемногу парень стал заполнять свою мастерскую новыми работами, набросками, эскизами, а я стал лучше разбираться в видах краски, основах композиции, стилях искусства.       Артём щедро делился со мной своим миром, интересами, знаниями. Он увлекал меня своей любовью к творчеству, удивлял неожиданными приступами вдохновения, смущал желанием рисовать меня в любое время суток, несмотря на мои занятия и внешний вид. Я видел свой профиль на салфетке, задумчивое лицо в блокноте у кровати, спящую фигуру — на огромном холсте в мастерской. Тёма, казалось, рисовал всегда. В кровати, за столом, в машине, просто в своей голове. Его рассеянный задумчивый взгляд обычно означал одно — парень создаёт в своей голове очередной будущий шедевр. Я был не силён в искусстве, но творения Тёмы цепляли какие-то струны в моей душе, о которых я не догадывался ранее.       Я ловил себя на том, что иногда зависаю над очередным наброском Артёма, замечая там намного больше, чем изображено на клочке бумаги в тот момент. Парень умел оставить в своих работах некую недосказанность, словно предлагал додумать остальное тому, кто решить повнимательней посмотреть на его произведение. Мне хотелось повесить на стену всё, что выходило из-под руки моего мальчика.       Тёма смеялся и отбирал у меня очередную картину, которой я хотел украсить одну из комнат. Они все казались мне достойными быть на виду, радовать взгляд, заставлять задуматься. Я тайком ходил в мастерскую парня, чтобы прикоснуться к его внутреннему миру, увидеть его глазами, почувствовать его сердцем. Артём делал вид, что не подозревает о моих визитах в его отсутствие, но я знал, что ему приятна моя заинтересованность и восхищение, хотя они в какой-то степени смущали его. Я не скупился на похвалы и добрые слова, понимая, насколько важна любому творцу оценка его работы. Тёма краснел и махал руками, но я не обращал внимания на его неуместную скромность.       У него прекрасно складывалась учёба, преподаватели с пониманием отнеслись к пропускам по уважительной причине. Немота также не стала препятствием к плодотворной работе. С остальными студентами Артём особо не общался, да и не сказать, что стремился. Он оказался очень домашним, предпочитал досуг вдвоём. Я не настаивал на другом образе жизни, мне хотелось, чтобы настрадавшийся мальчик чувствовал себя в безопасности, чтобы наша квартира стала той крепостью, где Тёма будет чувствовать себя дома.       Мы быстро прикипели друг к другу, и я стал замечать, что мои обычные задержки на работе стали всё более редкими, но работа от этого отнюдь не страдала. Просто желание быстрее вернуться к родному человеку заставляло эффективней и продуктивней использовать рабочее время. Не осталось ненужных перекусов, перекуров, работа перестала быть местом для общения.       Выполнив необходимый объём работы, я спешил к Артёму, зная, что он уже ждёт меня, вернувшись с пар. Часто я заставал его за работой в мастерской и любил наблюдать за ним во время создания очередной картины. Я в уголке поставил себе удобное кресло, сидя в котором тихо работал или читал, поглядывая за творящим таинство на холсте парнем.       Квартира Тёмы так и стояла всё это время свободной. Месяцы летели, и я предложил сдать её, ведь парню она была не нужна. Однако это означало довольно трудоёмкую работу по освобождению помещения от массы личных вещей.       Моему мальчику тяжело далось это занятие. Вещи отца и матери навевали слишком много грустных мыслей, а сама квартира давила и ввергала его в давно забытое уныние. Я постарался максимально помочь и ускорить данное мероприятие. Многое было выброшено или отдано, самое ценное и памятное перевезено к нам. В Тёминой комнате и подвале нашлось огромное количество его работ и поделок, которые я категорически отказался выбрасывать. Я выделил целую комнату под старые картины парня, намереваясь детально изучить их позднее.       Новогодние праздники прошли необычайно тепло и душевно. Я наконец-то понял, что такое настоящая семья, искренние чувства, правильные отношения, ведь Артём был моей парой, моей половинкой. Наша жизнь устоялась. Мы притёрлись друг к другу, став тем единым целым, о котором я всегда мечтал. Тёма рисовал, я работал, мы жили не параллельными, а одной жизнью на двоих. Так, как оно и должно быть.       Как-то я заболел, и мне пришлось взять больничный на несколько дней. Это, кстати сказать, тоже заслуга моего заботливого мальчика. Он рьяно бился за мой отдых, здоровье и количество сна. И я перестал сопротивляться его стараниям проявить заботу. Насколько Тёма был невнимательным к себе, работая, он забывал есть, пить и спать, настолько непреклонным становился, когда речь заходила обо мне.       Так вот, я оказался совершенно свободен, в гордом одиночестве в четырёх стенах, раздумывая, чем бы заняться в эти незапланированные выходные дни, когда вспомнил о внушительном количестве пылящихся уже почти год старых работах Артёма. Мне пришло в голову, что это очень удачный момент для изучения содержимого неиспользуемой комнаты, ведь я был уверен, что мой интерес к картинам и последующая реакция могут смутить парня, поэтому его отсутствие было только на руку.       Я воодушевлённо принялся за сортировку работ, забавляясь угадыванием, в каком возрасте мог создать то или иное творение маленький Тёма. Какие-то работы были особенно милыми, но откровенно слабыми, чувствовалась неуверенная рука ребёнка. Другие были более глубокими и интересными. Я подмечал, как Артём ищет свой стиль, пробуя разные техники, копируя известных мастеров или пытаясь создать что-то уникальное. Были очень удачные картины, которые я сразу откладывал в сторону, планируя использовать их в интерьере или украсить загородный дом. Другие аккуратно паковал для хранения.       Это были очень интересные несколько часов. Я словно ещё ближе узнал своего мальчика, ведь нет ничего более интимного, обнажающего, чем авторская работа. Я любовался красками, мазками, удивлялся необычным композициям и невиданным техникам. Парень в очередной раз смог меня удивить. В хорошем смысле.       А затем я увидел её. Картина была небольшой и довольно старой. Я не сразу понял, чем она меня так зацепила. В мрачных, чёрно-белых тонах она была скорее отталкивающей, чем привлекательной. На ней была изображена фигура грузного мужчины в кресле в рабочем кабинете. Вся картина была неясной, размытой, словно смотришь на неё сквозь капли на мокром окне. Лица сидящего человека было не разглядеть, однако в глаза бросалась его говорящая поза. Боль, сковывающая, пронзающая, терзающая тело изогнула запечатлённую фигуру в странном положении. Тёмный полосатый халат мужчины казался смутно знакомым, как и общая обстановка рабочей комнаты: расположение дубовых полок, металлический торшер в углу, тяжёлые, узорчатые портьеры…       Догадка, жуткая, леденящая неожиданно пронзила ноющую грудь. Я знал этого человека, как и помещение, в котором он сидел. И та чёрная неясная клякса у него в руках была ничем иным, как револьвером, унёсшим жизнь моего отца.       Я обессилено опустился на пол. Как? Как Тёма мог нарисовать то, чего никогда не видел? Мы ведь тогда так и не зашли с ним в отцовский кабинет, в котором родитель лишил себя жизни. Да и домашняя одежда отца…       Я закрыл глаза и потряс головой. Невозможно, это просто нереально. Я вижу то, чего нет, то, что хочу увидеть. Мой мальчик, конечно, гений, но эта картина взрывала мне мозг своей сюрреалистичностью.       Я вновь вгляделся в давнюю работу Артёма, на этот раз выискивая несоответствия с реальной обстановкой знакомого мне с детства кабинета. К сожалению, таких не нашлось. Хотя, возможно, и я не сильно помнил мелкие детали. Но в этот раз меня привлекло иное.       Поза. Мужчина не сидел, он старался сидеть. Прилагал огромные усилия выровнять спину, держать голову, жить. Иногда существование даётся нам нелегко. Для этого нужна воля, стержень, мотивация. Но что делать, если её нет? Если не остаётся смысла бороться?       Глядя на неоднозначную работу Тёмы, я вдруг понял, что тогда это я хотел, чтобы отец жил. Я настаивал на всё новом лечении, на, скорее всего, бессмысленных процедурах. Мне нужно было, чтобы отец был со мной. А у него просто не осталось сил. Врачи уже тогда бессильно разводили руками, но я их не слышал. Как не слышал отца, не хотел знать его мнения. И тот выстрел, который он сделал после моего ухода, был ответом, который мужчина хотел до меня донести.       Но тогда я этого не понял. Я винил себя, искал причины, которые были очевидны. Отец медленно умирал и не хотел дальнейших мук. Это было его право, его решение. Да, возможно, ошибочное, но эвтаназия запрещена законодательно, поэтому он сам прекратил свои страдания.       Слёзы брызнули из глаз, орошая небольшую картину. Тёма сделал невозможное. Он позволил мне понять, освободиться от чувства вины, попрощаться и принять последний выбор родителя.       Когда Артём вернулся из академии, я всё ещё сидел на полу, пялясь на неожиданную находку. Парень недоумённо посмотрел на меня, взглядом задавая очевидный вопрос. Но я не знал, как объяснить своё состояние.       — Что это? — с надрывом прошептал я. — Кого ты тут нарисовал?       Парнишка лишь неопределённо пожал плечами и махнул рукой. Он и сам уже не помнил эту картинку и по какому поводу решил воплотить такую идею. И тем более странным ему показалось моё поведение.       — Я люблю тебя, — прошептал я, резко притягивая к себе и благодарно обнимая своего талантливого мальчика.       Тёма внимательно смотрел мне в глаза, как обычно, когда пытался что-то понять или решить для себя. Я всегда отвечал ему откровенным взглядом, стараясь вложить в него всю глубину своих чувств.       — Люблю, — послышалось в ответ.       Я не был уверен, услышал ли я наконец голос Тёмы или же это прозвучало лишь в моей голове. Но это была правда, которую не могла бы изменить даже сама вселенная.