Алый цветок и стрелы судьбы.

Вино и сигареты — это всё, что нам осталось. В полумраке комнаты тускло поблескивала бутылка дорогого вина. Совсем рядом лежала потрёпанная пачка сигарет. Двое находились в комнате в абсолютном молчании. Хуа Чэн сидел на стуле и держал бокал с красной жидкостью, Фэн Синь стоял возле окна и курил сигарету из той самой пачки. Атмосфера была гнетущей. Они больше не говорили о будущем — да и о прошлом тоже. Остались эти маленькие ритуалы, которые хоть как-то заполняли тишину. Вино обжигало горло. Сигареты выжигали легкие. Но внутри у обоих всё равно зияла пустота. Никаких чувств не осталось, однако уходить никто не спешил. Они по-прежнему были вместе, заполняя пустое пространство рядом друг с другом. Правда, физически. И в какой-то момент им пришлось смириться — вино и сигареты теперь их общий язык. Горький и едкий, но понятный без слов. Душить друг друга в ванной и снимать свою усталость. Ванная комната казалась жутко тесной. В ней пахло хлором и чем-то ещё, что разобрать было трудно. Здесь будто сама атмосфера впитывала их невысказанные обиды. Они перемещались от стены к стене, то катались по полу в попытках задушить друг друга. Слышалось лишь тяжёлое дыхание. На языках вертелось «ненавижу», но произнести это вслух ни один не решился. Будто что-то остановило этот порыв. Чем именно было это «что-то» они были не в состоянии объяснить даже самим себе, а друг другу и подавно. Усталость накатывала волнами. Странным образом она снималась не лаской, а этим напряжённым противостоянием. Словно, столкнувшись, можно было забыть, как сильно болели собственные раны. Мой сон — твои объятия, а мой космос — гематома. Иногда, закрывая глаза, Фэн Синь видел не звёзды и бескрайние просторы, а руки Хуа Чэна, сомкнутые вокруг него. В этих объятиях прятался его единственный спокойный сон. Хрупкий и недолгий. Стоило открыть глаза — и реальностью становился совсем другой космос: тёплый, болезненный, пульсирующий под кожей. Гематома расцветала лиловыми и багровыми оттенками, по которой Фэн Синь научился ориентироваться лучше, чем по любым звёздам. Боль стала его компасом, в котором Хуа Чэн являлся стрелой, всегда указывающей только в одном направлении. Туда, где было горячо и страшно, но где Фэн Синь мог почувствовать себя живым. Впечатай меня в стену, чтобы я остался. ​ Фэн Синь стоял у самой стены и чувствовал её холодную и шершавую поверхность. Он смотрел на Хуа Чэна так, словно от этого взгляда зависело абсолютно всё. ​ Ему хотелось не просто быть рядом, а стать частью этого пространства, чтобы у Хуа Чэна не было ни единой возможности стереть его, будто он был случайной тенью. ​ «Пусть будет больно, — шептало что-то в сознании Фэн Синя, — лишь бы это означало, что я действительно важен для него.» ​ Он просил о невозможной фиксации: впечатать его в эту стену, комнату, в память Хуа Чэна. Ему было совершенно неважно, каким способом. Лишь бы он не растворился в тишине, не исчез, не стал воспоминанием, которое Хуа Чэн может однажды забыть.