Осколки воспоминаний (сборник драбблов)

Луна висела низко, отбрасывая серебряные блики на мокрые после дождя ветви. Ночь пахла прелой листвой и железом — запахом, который Намджун, вожак этой земли, научился узнавать за сотни лет. Но сегодня к привычным ароматам примешивался и страх. Тонкий, пронзительный, панический. Это был жалобный, раздирающий душу скулеж. Он сорвался с места раньше, чем успел подумать. Серо-коричневый исполин, чья шерсть отливала сталью, несся сквозь чащу, ломая кусты, чуя в воздухе чужой гнев и горечь умирающей надежды. Поляна встретила его красными отсветами заката, что уже угасал за холмами. Их было трое. Намджун сразу оценил расклад: здоровые, наглые альфы с чужой территории. А в центре этого кольца смерти лежал он. Белый совсем ещё юный волк. Маленький, кажущийся совсем хрупким на фоне этих хищников, сжимавших кольцо. Омега. Намджун взревел. Это не был просто боевой клич — это была песнь ярости, которую он сдерживал годами, с того самого дня, как его пару нашли мертвым на камнях у реки. Глотка самого крупного альфы хрустнула под его челюстями первой, второй попытался сбежать, но когти вожака настигли его у самой кромки леса. Третий замер, глядя в горящие золотом глаза смерти, хотел побороться, но Намджун перегрыз ему горло, не дав издать ни звука. Тяжело дыша, весь в чужой крови, он повернулся к центру поляны. Белый волк лежал неподвижно, лишь бока вздымались от прерывистого дыхания. Когда Намджун приблизился, омега попытался вжать голову в землю, выставляя вперед тонкую шею в жесте покорности. В его глазах, янтарных, как молодой мед, стояло отчаяние. — Не… не убивай… — скулеж перешел во всхлип. Намджун шумно выдохнул, облизывая окровавленную морду. Он опустил голову, коснулся влажным носом лба дрожащего волка и мягко толкнул его, заставляя подняться. А потом, глядя прямо в эти испуганные глаза, произнес голосом, который не терпел возражений, но был невероятно тих: — Что ты, глупый. Я не хочу тебя убивать, я заберу тебя в свою стаю. Скажи мне свое имя, омега. И омега, все еще не верящий в спасение, выдохнул: «Чимин».

***

Неделя ушла на то, чтобы залечить раны. Чимин оказался беглецом из северной стаи, где его хотели силой отдать старому, жестокому альфе. Он сбежал, и его хотели догнать — чтобы убить, предварительно насладившись его унижением. Намджун слушал эту историю, сидя напротив у костра, и когти его впивались в ладонь. Когда Чимин впервые предстал перед ним в человеческом облике, у Намджуна перехватило дыхание. Белые, как лунный свет, волосы струились почти до самых ягодиц, мягко обрамляя тонкую фигуру. Чимин робко поправлял длинную рубаху, а его пальцы дрожали. Но когда стайные омеги подошли к нему с угощениями, он улыбнулся. А когда смеялся, то смех его был звонкий, и заливистый. Сердце Намджуна пропустило удар. Он начал ухаживать, как мальчишка. Каждое утро на пороге домика Чимина появлялась свежая дичь. На подушке омеги, когда он просыпался, лежали полевые цветы, перевязанные травинкой. Намджун краснел, как юнец, когда Чимин благодарил его, потупив взгляд. А потом вожак набрался смелости. — Чимин. Пойдешь со мной на охоту, — буркнул он, глядя в сторону и пряча смущение. Чимин не раздумывая кивнул. Они завалили дикого кабана вдвоем. Намджун был могуч, широкоплеч, его мышцы перекатывались под кожей, когда он держал зверя. Но Чимин был быстр и гибок, он перерегрыз сухожилия, когда альфа прижал добычу к земле. В тот вечер они сидели у реки, смывая кровь с рук, и Чимин вдруг рассмеялся, запрокинув голову. — Я никогда не чувствовал себя таким счастливым. Намджун смотрел на него, на струйки воды, стекающие по его шее, и понимал: он пропал. Этот хрупкий, смелый, невероятный омега стал его светом. Стая приняла Чимина. Они видели, как их суровый вожак впервые за долгие годы улыбается, глядя на беловолосого омегу. Они видели, как Чимин расцветает рядом с Намджуном, как его робость сменяется доверием, а благодарность — нежностью. Через три месяца новолуние осветило их брачный ритуал. Чимин стоял в белом, с венком из волчьей астры в волосах, такой прекрасный, что у Намджуна дрожали руки, когда он надевал ему на палец обручальное кольцо. В ту ночь, оставшись наедине, Намджун целовал его так, словно боялся разбить. Он был нежен, лаская каждую родинку на теле омеги, шептал его имя, как молитву. А Чимин, невинный и трепетный, доверчиво выгибался ему навстречу, позволяя альфе стать его первым мужчиной. Утром Чимин спал у него на плече, и Намджун гладил его по белым волосам, чувствуя, как мир становится правильным. — Через полгода у нас будут щенки, — прошептал он, касаясь губами его макушки, и улыбнулся, когда омега сквозь сон счастливо вздохнул. Они были влюблены. И это видели звезды, луна и лес, что когда-то подарил Намджуну белую надежду посреди алой, усеянной кровью травы.