Диаболика

      Утро выходного дня начиналось слишком тихо.       Мари, уже одетая в своё любимое платье с карманами (чтобы незаметно прятать леденцы), кружила по комнате, сметая с полок всё, что могло пригодиться для ночёвки у подруги. — Пап, можно я возьму твой перочинный нож? — она трясла перед его лицом потрёпанную тетрадь. — Мы с Кейли клятву напишем! На крови! Мортем, прислонившись к дверному косяку, медленно покачал головой: — Только если это будет сок малины. И под присмотром её родителей. Девочка закатила глаза, но тут же оживилась: — Ладно! Зато мы посмотрим её новую коллекцию светящихся камней! И будем кормить механического попугая! Он знает стихи про любовь! Мортем нахмурился. Попугай. Опять этот бездушный агрегат, который Люсиль заказала у столичных инженеров за бешеные деньги. — Только не учи его бранным словам, — усмехнулся он, поправляя ей шарф.       За окном послышался мягкий гул — это подъезжала машина семьи Кейли. Не обычная телега с паровым двигателем, а редкий электрический экипаж, плавный, как корабль на волнах. — О, они приехали! — Мари впихнула в рюкзак последний леденец и рванула к двери. Мортем последовал за ней, стараясь не выглядеть слишком настороженным.       Лоран, отец Кейли, уже выходил из машины. Его тёмно-коричневый плащ развевался на ветру, а на переносице поблёскивали очки в тонкой оправе. — Мортем! — он широко улыбнулся. — Как поживает самый загадочный человек в Тарвине? — Пока не разгадан, — сухо ответил Мортем, но уголки его глаз смягчились.       Мари тем временем уже запрыгнула в машину, где её ждала Кейли — девочка с двумя аккуратными хвостиками и вечным любопытством во взгляде.       Люсиль, мать Кейли, грациозно вышла из машины и положила руку на плечо Мортема: — Не волнуйся. Мы вернём её завтра целой и невредимой. И даже накормленной. Мортем кивнул. Он знал, что может доверять этой семье — они были из тех редких людей, кто не лез с расспросами о его балаклаве или прошлом. — Спасибо, — он повернулся к Лорану и неожиданно добавил: — Машина у тебя... впечатляет. Настоящее произведение искусства. Мужчина засмеялся: — Если завтра увидишь меня под капотом с гаечным ключом — не удивляйся. Красота требует жертв.       Мари высунулась из окна: — Пап, ты же разрешишь мне сесть за руль, да? — Только если это будет велосипед, — Мортем скрестил руки.       Мари скривилась, но тут же переключилась на более интересное — она уже что-то шептала Кейли, а та хихикала. — До завтра, папа! — крикнула Мари, когда машина тронулась. Мортем стоял и смотрел, как экипаж бесшумно скользит по дороге, пока он не исчез за поворотом.       Он зашел в дом.       Тишина внезапно стала громкой.             А потом раздался звук факса.       Факс лежал на столе, пригвожденный кляксой засохших чернил. Мортем замер в дверях, пальцы непроизвольно сжали дверную ручку. Голубая бумага. Только Бенджамин использовал этот оттенок для личных сообщений.       Он подошел медленно, будто лист мог взорваться. Поднял его, ощутив под подушечками пальцев шероховатость дорогой бумаги. Знакомый почерк - угловатый, резкий, будто буквы не писались, а вырезались ножом.       Две математические задачи. Ни приветствия, ни подписи. Только крошечный силуэт трапеции в углу - их старый шифр, означавший "Только для тебя".       Мортем усмехнулся. Бенджамин всегда любил эти театральные жесты.       Он опустился на стул. Черт возьми, даже черновиков нет под рукой. Пришлось рыться в ящике, пока не нашел пожелтевший лист с реквизитом прошлого сезона. Перевернул его чистой стороной вверх. Первая формула: (√289 × 2) + (7² − 3³) "Семнадцать на два... тридцать четыре," пробормотал он, выводя цифры. "Сорок девять минус двадцать семь... двадцать два." Тридцать четыре плюс двадцать два. Пятьдесят шесть. Мортем нахмурился. Слишком просто. Но что это значит? Бен пытается сбить его с толку?       Вторая задача оказалась хитрее:       "Если часы показывают 8:17, а солнце садится под углом 45°, то когда тень циркового флагштока достигнет длины ровно в два раза больше его высоты?"       Он провел рукой по лицу, ощущая шершавую ткань балаклавы под пальцами. Геометрия. Бенджамин всегда знал его слабые места.       Черновик быстро покрывался каракулями. Угол в сорок пять градусов означал, что длина тени равна высоте объекта. Чтобы тень стала вдвое длиннее...       Мортем откинулся на спинку стула, скривившись. Пятнадцать минут вычислений. Три перепроверки.             "Двадцать два тринадцать," прошептал он.             Не число. Время. Он посмотрел на часы. До 22:13 оставалось двенадцать часов.       Факс сложился вчетверо с неестественной аккуратностью, исчезнув во внутреннем кармане куртки.       Мортем не ответил. Пусть Бенджамин гадает - получил ли он сообщение, разгадал ли шифр, придет ли.       В груди странно заныло - не тревога, а что-то вроде предвкушения перед выходом на канат без страховки. Он провел пальцем по краю стола, представляя, как Бенджамин сейчас сидит в своем кабинете, курит трубку и смотрит на молчащий факс-аппарат. "Что ты задумал на этот раз, чертов загадочник?" - подумал Мортем, ощущая, как уголки его губ сами собой поднимаются под тканью балаклавы.       На кухне капал кран. Где-то за окном кричали чайки. А в кармане у Мортема тикали невидимые часы, отсчитывая время до двадцати двух тринадцати.

***

      Тарвин встретил Мортема осенним ветром, который играл с опавшими листьями, будто жонглируя ими перед невидимой публикой. Он свернул на Переулок Алхимиков, где воздух пах сушёными травами и ржавым железом.       Лавка Марко ютилась между аптекой и мастерской часовщика, её вывеска — потрёпанная доска с изображением змеи, кусающей собственный хвост — скрипела на ветру. — А, Безликий! — Марко высунулся из-за прилавка, поправляя очки, заляпанные каким-то зелёным раствором. — Твой брат наконец-то перестал вонять перегаром? Мортем остановился перед прилавком, склонив голову: — Спасибо за отвар. Он... помог. Старый алхимик прищурился, изучая Мортема с ног до головы: — А ты сегодня какой-то... не такой. — Не такой? — Мортем скрестил руки на груди. — Ну знаешь. Менее... — Марко сделал широкий жест руками, — острый. Будто кто-то притупил твои края. Мортем фыркнул: — Может, это ты сегодня перепутал свой утренний эликсир с сиропом от кашля?       Марко засмеялся, но взгляд его оставался пристальным. Мортем отвернулся, разглядывая банки с заспиртованными странностями на полках.                               "Не такой".       Мысль зацепилась, как заноза. Что, если Марко прав? Он чувствовал лёгкость, которой не должно быть — будто внутри что-то сместилось, освободив место чему-то тёплому и неудобному. — Ладно, мне пора, — резко сказал Мортем, отталкиваясь от прилавка. — Точно не хочешь чего-нибудь для храбрости? — Марко протянул маленький пузырёк с мутной жидкостью. — Мне кажется, так можно и переборщить с храбростью... Мне пока вроде и своей хватает, — Мортем махнул рукой и вышел, оставив старика хихикать за спиной.       Сквер у Старой Библиотеки был почти пуст. Он опустился на скамейку, втиснутую между двумя клёнами, и достал часы. До 22:13 оставалось ещё восемь часов.       Закинул голову на спинку скамьи, наблюдая, как облака плывут над городом. Ветер шевелил его балаклаву, прижимая ткань к лицу, будто напоминая о её постоянном присутствии.       Тишину нарушила мелодия. Лёгкая, игривая, будто сотканная из солнечных зайчиков.       Мортем повернул голову.       На противоположном конце сквера стоял юноша с флейтой — небрежно одетый, с вьющимися тёмными волосами. Вокруг него, словно зачарованные, сидели семь кошек разных мастей.       Мортем замер. Мелодия была... знакомой. Старая цирковая песенка, которую играли во время парадов в его детстве.       Один из котов — крупный, с шерстью цвета грозового неба — вдруг поднялся и грациозно направился к Мортему.       Парнишка не прервал игру, лишь следил глазами за питомцем.       Кот запрыгнул на скамейку и уставился на Мортема своими янтарными глазами. Взгляд был настолько проницательным, что Мортем невольно отвел глаза. — Вы понравились Альстеру, — раздался голос. Мальчик стоял теперь рядом, убрав флейту за пояс. — Обычно он к незнакомцам не подходит, — продолжил он, присаживаясь на корточки рядом с котом. Мортем молчал. Кот протянул лапу и тронул его рукав, будто проверяя на прочность. — Я Исаак, — представился мальчик, протягивая руку. Мортем медленно кивнул и ответил рукопожатием, но не стал называться. — Вы из цирка, да? — Исаак не смутился отсутствия ответа. — Я видел ваше шоу. Вы... Он замолчал, подбирая слова. — Я? — неожиданно для себя спросил Мортем. — Вы летаете так, будто не боитесь упасть, — наконец сказал Исаак. — Но при этом выглядите, словно уже падали.       Мортем резко вдохнул. Кот Альстер мурлыкнул и потёрся головой о его руку. И что на это ответить? Он сунул руку в карман, нащупав сложенный факс. До встречи оставалось ещё семь часов сорок восемь минут. — Приходите как-нибудь на репетицию, — неожиданно бросил он через плечо, уже отходя. — Ваша флейта... неплоха.       Исаак улыбнулся, но ничего не ответил. Только заиграл снова — теперь это была грустная, тягучая мелодия, под которую так легко шагать, сверяясь с часами и пряча лицо от мира.

***

      Кабинет Бенджамина тонул в золотистом свете заката. Он сидел за столом, пальцы нервно барабанили по обложке "Анатомии меланхолии". Книга была открыта на одной странице уже третий час — строчки расплывались перед глазами, превращаясь в чёрные червячки.       Его взгляд снова и снова возвращался к часам на стене. Стрелки застыли на 11:54, как всегда. Но Бенджамин видел другое время — внутренние часы отсчитывали минуты до 22:13 с пугающей точностью. "Он уже давно должен был получить факс", — подумал Бенджамин, вставая.       Он подошёл к зеркалу, поправил галстук — сегодня он выбрал тёмно-бордовый, с едва заметным узором из переплетённых колец. Напоминало цирковые трапеции. — Глупо, — пробормотал он себе, отводя взгляд.       Факс лежал на столе, чистый лист рядом — на случай, если Мортем ответит. Но аппарат молчал.       Бенджамин прошёл в спальню — маленькую комнату за потайной дверью, заставленную книгами и старыми афишами. Присел на кровать, сжав виски пальцами. "Зачем я это сделал? Что, если он..."       Мысли путались. Он представил, как Мортем разгадывает его шифр — эти тонкие пальцы, сжимающие карандаш, лёгкая тень между бровями, когда он сосредоточен. — Чёрт, — Бенджамин резко встал, вернулся в кабинет и схватил книгу.       Страницы зашуршали под его пальцами. Он не читал — просто нужен был повод не смотреть на часы, на факс, на дверь.       За окном медленно темнело. Бенджамин подошёл к стеклу, прислонил лоб к прохладной поверхности. "Надеюсь, он всё-таки не придёт", — подумал он.       Но даже самому себе он не мог солгать — где-то глубоко внутри, под слоями страха и сомнений, теплилась крошечная искра надежды.

***

      Мортем стоял у фонтана на Площади Времени, наблюдая, как вода переливается в последних лучах солнца. До встречи оставалось три часа. Он провёл рукой по карману, где лежал факс.                                     "А что, если не пойду?" Но он уже знал ответ. Он придёт. Ровно в 22:13

***

      Ноги сами привели Мортема в подпольное заведение со странными напитками за неприметной книжной лавкой. Он толкнул дверь с витражом, и колокольчик звякнул дважды.       Внутри полки гнулись под тяжестью бутылок. За прилавком спал мужчина с абстрактной татуировкой на лысеющем темени. Это бывший артист "Диаболики". Он ушел из цирка еще до того, как они успели обрести известность. — А, Безликий! — продавец вздрогнул и поднял голову. Его левый глаз был мутным, как у выброшенной на берег рыбы — последствие старой травмы в номере с ножами. — Тебе нужно то, что растапливает лёд? Или будешь притворяться, что пришёл за зубной пастой?       Мортем провёл пальцем по ближайшей полке, смахнув пыль с бутылки, где тёмная жидкость переливалась синевой. — "Чёрный рассвет", — сказал продавец, вытирая руки о жилет. — Две капли — и ты вспомнишь, о чём мечтал в детстве. Четыре — признаешься в том, в чём даже себе боишься сознаться. А целый бокал... — Он хрипло рассмеялся, — ну, ты сам знаешь, что бывает с теми, кто пьёт до дна. — Мифы, — Мортем положил на прилавок купюру, согласно ценнику на полке. — Ага, — продавец сунул бутылку в чёрный мешок. — Но если твой холодный режиссёр всё же растает... передай ему, что я жив. А то он думает, что его "несчастный случай" на арене меня добил. Мортем взял покупку, но задержался у двери. — Он не спрашивает о тебе, — бросил он через плечо.

***

21:59       Тени в заднем дворе «Диаболики» сгущались, будто готовились к какому-то тайному представлению. Мортем шагал взад-вперед вдоль именно той стены, за которой находилась комната Х, а пальцы сжимали и разжимали бархатный мешочек с «Чёрным рассветом». Он мог бы зайти сейчас. Но нет. Если он придёт раньше, Бенджамин решит, что Мортем неверно разгадал шифр. «22:13. Ни минутой раньше.»       В кабинете Бенджамин сидел, уткнувшись в книгу, но слова плясали перед глазами, не складываясь в смысл. Хруст ветки. Он замер. Глухой удар ботинком о пень. Мортем. Конечно.       Бенджамин прикусил губу, перевернул страницу с преувеличенной небрежностью. Он не хотел подавать виду, что слышит. Но когда в тишине раздался треск очередной ветки, он невольно взглянул на часы. 22:07. "Чёрт возьми, Мортем, просто зайди уже", — подумал, но тут же передумал. 22:12 — Последние секунды Мортем остановился перед дверью. Его дыхание было ровным, но в висках стучало. Он достал часы. 22:12:30. Тридцать секунд. Он закрыл глаза, считая удары сердца. Десять. Двадцать. Двадцать пять. В последний момент перед тем, как распахнуть дверь, чуть не сорвав ее с петель, он услышал из-за двери: — Заходи. Голос Бенджамина был спокоен. Но Мортем знал — он тоже считал секунды. — Ты заставил меня зайти на секунду раньше, — сказал Мортем, переступая порог.       Бенджамин сидел за столом, откинувшись в кресле, пальцы сложены домиком перед лицом. Его губы дрогнули в почти незаметной ухмылке.       Молчание.       Мортем снял перчатки, положил их на стол, затем достал из мешочка бутылку «Чёрного рассвета». Темное стекло переливалось синевой, словно в глубине плескалось море перед грозой. Бенджамин поднял бровь. — Нашёл у Нейла? Он что, ещё жив? — Кое-как. Бенджамин протянул руку, взял бутылку, провёл пальцем по этикетке. — Значит, сегодня мы пьем за правду? — Если она у нас есть.       Бенджамин рассмеялся коротко, сухо, и достал два бокала — тяжёлых, хрустальных, с узорной гравировкой.       Он налил.       Первый глоток обжёг горло, оставив послевкусие дыма и чего-то горьковато-сладкого, как старые воспоминания.       Разговор начался. Сначала — о пустом.       О новом номере с факелами. О том, что Сепальт, кажется, наконец, почти держится. О Мари, которая сегодня впервые попробовала жонглировать.       Потом — о странностях. — Саманда сегодня снова пыталась залезть в мои записи, — сказал Бенджамин, вращая бокал. — А ты уверен, что это она? — Кто ещё оставляет следы помады на страницах? — Хмм, Сепальт? Бенджамин фыркнул, чуть не поперхнувшись. — Я теперь не смогу избавиться от этого образа в голове.       Они продолжили нести чепуху.       «Чёрный рассвет» делал своё дело — лёд между ними таял, оставляя после себя что-то более опасное.       Бенджамин налил ещё. — Почему ты тогда ушёл? — спросил он внезапно, глядя куда-то мимо Мортема. Тот замер. — Когда? — Ты ведь знаешь, о чем я.. Мортем сжал бокал так, что стекло застонало. — А ты знаешь, почему. Бенджамин посмотрел на него прямо. — Нет. Я не знаю. Ты никогда не говорил. Ты просто исчез. Тишина. За окном крикнула сова. — Потому что я не хотел, чтобы ты видел, во что я превратился. Бенджамин замер. — Дурак, — прошептал он.       Их взгляды встретились.             Что-то вспыхнуло.                   Бокалы опустели.       Бенджамин встал, обошёл стол. В воздухе висело невысказанное, густое, как дым от «Чёрного рассвета». — Ты знаешь, что будет дальше? — спросил он, и голос его был чуть хрипловат.       Мортем не ответил. Вместо этого он поднял руки к затылку — медленно, будто давая Бенджамину время остановить его.       Он плавно стянул с себя балаклаву. Бенджамин замер.       Перед ним был не просто человек — античный бог, высеченный из мрамора слишком дерзким скульптором. Рыжие волосы, длинные, густые и чуть вьющиеся, падали на плечи, как пламя. Нос с аккуратной горбинкой. Скулы, которые могли бы резать стекло. Шрам на ключице — единственное напоминание о том, что это живой человек, а не статуя. — Блять, — выдохнул Бенджамин, совершенно искренне. Мортем усмехнулся — впервые за вечер по-настоящему. — Разочарован? Бенджамин шагнул вперёд, пальцы впились в его волосы, притягивая ближе. — Я разочарован, что столько лет не мог прикоснуться к *этому* — прошипел он. Бенджамин резко потянул его за воротник — и они столкнулись губами. Оторвался, чтобы перевести дух, и вдруг рассмеялся: — Чёрт, она была права. Ты действительно похож на Аполлона. Мортем перевернул их, прижав Бенджамина к столу. — Заткнись, — сказал он, но в голосе не было злости. Часы. Почему-то пошли.       Что было дальше... Это не поцелуй.                   Это — битва.       Зубы ударяются так, что губы начинает печь. Бенджамин кусает в ответ, и Мортем впивается пальцами в его плечи, оставляя следы. — Я тебя ненавижу, — Бенджамин шипит ему в губы, но руки его уже рвут пряжку ремня, срывают пояс, как будто спешат добраться до живой плоти под всеми этими слоями. — Врёшь, — Мортем хватает его за бедра, прижимая к столу.       Бумаги взлетают в воздух, чертежи, счета, графики — всё летит на пол. Бенджамин хочет что-то сказать, но Мортем не даёт — прикусывает его нижнюю губу, заставляя замолчать.       Он ненавидит его. Ненавидит за эти годы молчания, за то, что тот прятался, за то, что сейчас его пальцы дрожат, когда они скользят под рубашку. — Ты думал, я не замечаю? — Бенджамин резко отрывается, его дыхание сбито, глаза горят, — Ты думал, я не видел, как ты смотрел на меня все эти годы?       Мортем не отвечает. Он просто прижимает его сильнее, так что дерево стола трещит под их весом.  Руки цепляются за волосы, за плечи, за пояс — будто боятся, что другой исчезнет. — Ты кончишь первым, — бросает Мортем, и это не вопрос, а обещание. Бенджамин оскаливается. — Попробуй.       Бенджамин опустился перед ним на колени, пальцы впились в его бёдра. Взгляд снизу вверх — вызов, насмешка, голод. — Ну, покажи, чем ты так гордишься, — прошипел он, и тут же губы его обхватили Мортема, жадно, без подготовки.       Он захлёбывался.       Слюна, прерывистое дыхание, пальцы, впившиеся в плоть — Бенджамин хотел доказать, что может взять его целиком, что не отступит, даже когда слезы выступили в уголках глаз. Мортем сжал его волосы в кулаке, заставив оторваться. — Ты думаешь, я позволю тебе закончить так быстро? Бенджамин вытер губы тыльной стороной ладони, усмехнулся. — А ты думаешь, я позволю тебе командовать? Мортем не стал спорить. Он схватил его и понёс в спальню. Бенджамин рванулся, но Мортем швырнул его на кровать так, что пружины взвизгнули. — Рихард, — Бенджамин раскинулся на простынях, грудь вздымалась, но в глазах не было страха. Только азарт. — Грубый деревенский ублюдок. Мортем накрыл его собой, прижал запястья к матрасу. — А ты — столичная богема.       Бенджамин засмеялся, и этот смех превратился в стон, когда Мортем въелся зубами в его шею.

Боль.       Жар.       Ярость.

      Они больше не скрывались.       Им было некуда спешить.       Бенджамин вытянул руку к тумбочке, пальцы скользнули по дереву, нащупывая ребристый квадратик упаковки. Разорвал зубами — резко, нетерпеливо. — Ты... заранее... — Мортем хрипло рассмеялся, когда Бенджамин натягивал презерватив, с трудом справляясь с его размером. — Не льсти себе. Они тут всегда лежат, — буркнул Бенджамин, но его пальцы дрожали, и это было лучшим признанием лжи.       Мортем приподнял его бедро, провел пальцами ниже — и да, там уже было влажно, разогрето, подготовлено. — Врешь опять, — прошептал он, целуя его в уголок рта, в скулу, в лоб. С нежностью? Бенджамин зажмурился, но не отстранился.       Первый толчок — медленный, почти нерешительный. Мортем входил, как входил на канат — с полным контролем, проверяя напряжение. Бенджамин резко вдохнул, ногти впились ему в плечи. — Ты что, собираешься нянчиться? — голос сдавленный, но насмешливый. Мортем ответил ударом бедер — уже без предосторожностей. Бенджамин вскрикнул, но тут же закусил губу, словно злясь на собственную слабость. — Так лучше? — Еще... жестче... Мортем схватил его за бедра, перевернул, прижал грудью к матрасу. — Как скажешь, режиссер.       Они двигались в унисон, как два акробата в смертельном номере — без страховки, без жалости. Мортем сбивчиво ласкал рукой его член. Прижимал его, каждый толчок глубже, грубее, пока Бенджамин не застонал по-настоящему, не сдавленно, не тихо — громко, хрипло, без стыда.       Бенджамин кончил первым, как и предсказывал Мортем — со стоном, с проклятием, с его именем на губах.       Мортем последовал за ним, упершись губами в его плечо, чтобы заглушить стон. Тишина.       Только тяжелое дыхание, стук сердца, естественный запах и послевкусие "Черного рассвета" на губах. Бенджамин перевернулся на спину, провел рукой по лицу. — Чертов цирк. Мортем рассмеялся — по-настоящему, громко, как не смеялся годами. Тишина.       Только прерывистое дыхание, стук сердца, да скрип кровати под весом двух тел. Мортем лежал на спине, глаза устремлены в потолок, пальцы машинально сжимали простыню.       Бенджамин курил, выпуская дым колечками в темноту.             Потом Мортем резко сел. — Вставай, — сказал он, голос тихий, но твёрдый. Бенджамин медленно приподнялся на локте, сигара замерла в его пальцах. — Что? Мортем не смотрел на него. — Я знал, — он произнёс это так, будто слова рвали его изнутри. — Все эти годы. Я знал, что ты... что между нами... что это не просто... Он замолчал, сжал кулаки. Бенджамин не шевелился. — И?       Мортем впервые выглядел уязвимым. Не цирковым идолом, не бесстрастным гимнастом — просто человеком. Бенджамин не видел его таким много-много лет. — Это неправильно, — прошептал он. — Мы оба мужчины. Не дети. Ты мой начальник. У меня есть дочь. Мы... не можем.       Бенджамин рассмеялся — сухо, беззвучно. — А вот это уже поздно, не находишь?       Мортем вскочил, начал одеваться — быстро, резко, будто пытался убежать от самого себя. Бенджамин не останавливал его. — Ты прав, — сказал он вместо этого. — Это неправильно. Но это было. И ты не сможешь это забыть.       Мортем замолчал, застёгивая ремень. Потом резко развернулся, схватил Бенджамина за плечи и прижал к себе — так крепко, что тому перехватило дыхание. Один миг. Два. Потом он отпустил. У двери Мортем натянул балаклаву. — Завтра я это не вспомню, — сказал он. Бенджамин прикурил надломленную сигару, втянул дым. — Знаю. Но они оба понимали — это ложь. Никто не забудет. Никто. Дверь закрылась. Часы на стене снова остановились. Как будто ничего не произошло. Но что-то уже изменилось. Навсегда.