Диаболика

      Тишина разбудила Мари.       Обычно к этому времени отец уже гремел на кухне — резал овощи для завтрака, кипятил чайник, иногда даже включал виниловый проигрыватель. Но сегодня в доме было слишком тихо.       Она заглянула в его комнату. Мортем лежал на боку, лицом к стене. Одеяло скрывало большую часть головы, но даже так было видно — он не спал. — Пап? Он медленно повернулся. Глаза покрасневшие, дыхание сбивчивое. — Не подходи. Кажется, я заболел.       Мари нахмурилась. Отец никогда не болел. Даже когда в цирке половина труппы лежала с температурой, он оставался на ногах — как каменная глыба в шторм. — Может, вызвать врача? — Нет. — Он резко поднялся, схватился за стену, потерянно замер. — Простуда. Всё нормально. Иди в школу.       Но в его голосе было что-то не то. Что-то совсем чужое.

***

      Без Мортема "Диаболика" казалась осиротевшей, даже если все были на месте.       Саманда щёлкала ножницами, вырезая элементы для новых афиш, но каждые пять минут косилась на дверь. — Где наш Безликий? — наконец не выдержала она, глянув на Сепальта. Тот пожал плечами: — Говорят, температура. Мари в школу пошла одна. — Бред. — Саманда фыркнула. — Он не болел даже после того падения в Цембуке, когда сломал три ребра.       Сепальт открыл рот, чтобы съязвить в ответ, но тут в кулисах появился Бенджамин. И всё стало понятно без слов.       Он был здесь… но будто и нет. Прошёл мимо, не обронив ни замечания, ни взгляда. Даже не удостоил реквизит своим привычным контролирующим вниманием. Саманда сузила глаза: — Что с ним? — А кто его знает. — Сепальт лениво потянулся за яблоком. — Может, тоже заболел.

***

      Бенджамин сидел за кухонным столом, погружённый в полумрак. За окном моросило. Сырой осенний воздух проникал в дом сквозь плохо утеплённые рамы, и даже газовая плита, обычно гудевшая тихим теплом, в этот вечер молчала. Ночь стояла чёрная, как тушь — с редкими вспышками фонарей, колеблющимися на лужах.       На большом деревянном столе — пепельница, пара пустых кружек и его ладони, сжимающие табачную трубку. Воздух в кухне был плотным, как тяжёлое одеяло, и казался неспособным пропустить ни один лишний звук.             Дверь скрипнула.       Мортем вошёл бесшумно. Он был как тень — высокая, сдержанная, собранная. В его движениях не было спешки, но и уюта — тоже. Он поставил на стол бутылку «Чёрного рассвета» — почти ритуально, как приношение. Бросил взгляд на Бенджамина, на дрожащие тени от его лица, но сам остался в полутьме.       Внутри него — напряжение. Оно не кипело — скорее, пульсировало. Будто в груди у него была заперта живая, шевелящаяся птица. Не злая. Просто беспокойная. Та, что рвётся наружу уже несколько дней, но он всё это время сжимал её. Молча, бессознательно, упрямо. — Ты не пришёл на репетицию, — произнёс Бенджамин, не глядя. — Ты знаешь, почему. — Психосоматика? — Бенджамин взглянул на него впервые. — Или просто струсил?       Мортем не ответил. Он сел напротив, глядя в пустую чашку, как будто в неё можно было вылить всё, что он не сказал. — Мы не можем это повторить. — Знаю. — Но я тоже не смогу это забыть.       Бенджамин усмехнулся — выдохнул коротко, будто забыл, как правильно дышать. Налил два бокала. Они выпили молча.       Мортем почувствовал, как горло сжалось. Тепло напитка не доходило до груди — будто застревало где-то между голосовыми связками и рёбрами. Всё тело казалось деревянным. Челюсть — напряжённой. Пальцы — будто он ими держал не бокал, а кого-то за горло.       Именно так он и чувствовал. Не думал. Не анализировал. Просто — знал. Признавал эту эмоцию. Как узнанную фамилию в списке погибших.       Он не хотел говорить это. Знал, что это ничего не изменит, и, может быть, сделает только хуже. Но птица внутри расправила крылья. И он понял — она уже не замолчит. — Чувак... — Мортем поднял глаза. — М? — Бенджамин чуть нахмурился. — Я люблю тебя.       Он произнёс это не мягко и не трагично. Без надежды и без упрёка. Просто — как ставят финальную точку.       Потом встал. Медленно. Не отводя взгляда. И вышел. Закрыл за собой дверь тихо, но так, будто навсегда.

***

      Эмма замерла в дверном проёме, будто случайно подслушала чужую тишину.       Бенджамин сидел за кухонным столом, один, с полупустой бутылкой "Чёрного рассвета" и двумя бокалами, один из которых так и остался нетронутым. Он не пил. Только медленно, почти задумчиво, крутил в пальцах бокал, следя, как редкие капли стекали по стеклу, оставляя за собой тонкие мутные следы, как будто слёзы, заплутавшие внутри прозрачных стенок.       Лампочка над раковиной мигала, будто ей было неловко вмешиваться в эту сцену. — …Режиссёр? — голос Эммы прозвучал тише обычного. Осторожный. Словно она не была уверена, что имеет право входить. — Вы не видели Мортема? Он не пришёл на вечернюю тренировку… Бенджамин поднял взгляд. Медленно. С усилием — будто вытаскивал себя со дна. — Болен. — Серьёзно? — она чуть вскинула брови. — Он же никогда... — Да. — Бокал в его руке застыл, а потом с сухим, чуть громким стуком опустился на стол. — Никогда.       Повисла пауза, в которую уместился весь октябрь. Эмма неловко переступила с ноги на ногу, будто стояла на границе между ролью и чем-то личным. — А Мари?.. Она… — Была в школе. Всё в порядке.       Он произнёс это ровно, как протокол. Но голос был тусклым. В нем — ничего. Эмма кивнула, но не ушла. Подошла чуть ближе. Прислушивалась не к словам — к тону. К пустоте между ними. — Вы уверены, что с ним всё нормально? "Нет." — подумал Бенджамин. "Он сломан. Как и я. И это моя вина." Но вслух произнёс: — Просто простуда. Пройдёт.       Эмма всё ещё смотрела на него. Долго. Не как ученица на наставника, не как артистка на режиссёра. — Вы странный сегодня. — Я всегда странный, — натянуто усмехнулся он. — Нет. Сегодня — особенно, — её голос стал мягче, — Что-то случилось?       Бенджамин вдруг осознал: должен чувствовать вину перед ней. Ведь она тоже... — Всё в порядке, Эмма, — он встал деревянно, почти театрально. Отодвинул стул. — Иди готовься к номеру. Завтра он вернётся. "И будет делать вид, что ничего не было." "И я тоже."       Эмма ещё миг стояла на месте. Словно в ней боролось несколько мыслей, но ни одна не стала словами. — Передайте ему, что… факелы ждут, — сказала она наконец и повернулась к двери. — Передам. Когда её шаги стихли в коридоре, Бенджамин снова налил себе. Бокал наполнился почти доверху. Но он не стал пить. Он просто смотрел. На то, как свет из окна падал в жидкость, переломляясь, словно сквозь лёд. На то, как ложь — аккуратно, терпеливо — вписывается в его жизнь, как кадр в сценарий, где всё уже давно написано. На то, что ничего не изменить. Даже если сказать всё вслух. Даже если любишь.

***

      Репетиционный зал «Диаболики». Утро.       Солнечный свет, пробившийся сквозь высокие пыльные окна, резал воздух тусклыми лентами, пробуя вскрыть тишину. Пахло древесиной, магнезией и свежей тканью.       Мортем стоял на канате — высокий, застывший, как статуя, вырубленная из камня. Балаклава была на месте. Его руки — вытянуты в стороны, пальцы пальцы слегка согнуты — готовые в любой момент схватить невидимую опору.       Снизу Эмма повторяла движения с тренировочными факелами. Без огня, без зрителей — только она и её отражение в огромном зеркале на дальней стене. Плавные дуги, перевороты, отточенные броски… механические. Дыхание.       Он не смотрел на неё.       Она — украдкой, всё время.       Каждое движение Мортема на канате было безупречно: ни дрожи, ни излишней амплитуды. Казалось, он не шёл — скользил по тонкой грани между равновесием и падением. Не человек. Программа. Артефакт.       Но глаза...             Глаза были пустыми.                   Как у мертвеца, который забыл закрыть веки.       После репетиции Эмма вытерла пот со лба и присела на скамью, покусывая губу. Мортем уже спустился, сворачивал канат в аккуратное кольцо. Хирург, сматывающий бинт после неудачной операции. Молча. Методично.       Но сегодня эта молчаливость звенела порванной струной. — Мортем... — голос сорвался раньше, чем она успела его удержать. Он не обернулся. — Что-то случилось?       Его пальцы замерли на верёвке. Секунда — и снова движение по заданному ритму. — Солнце встаёт. Птицы летают. Цирк гастролирует, — голос ровный, без интонаций, — Что должно было случиться? — Ты… не такой. — А какой я должен быть?       Он наконец обернулся. Его взгляд — обычно холодный, но живой, — теперь был мёртв. Два стеклянных зрачка.       Эмма вдруг поняла: его здесь нет. Тело — да, в зале. Но сам он давно ушёл. Может быть, в прошлое, во что-то запечатанное и запертое, или в место, где боль проживается в тишине, чтобы не расплескать остатки достоинства. — Просто… — она сделала шаг назад. — Если тебе нужно поговорить…       Мортем внезапно резко встряхнул канатом, и в этом движении было что-то почти агрессивное — как будто он хотел стряхнуть с него и с себя одновременно всю липкую эмоциональность, сгустки внимания, чужие вопросы. — Знаешь, почему канаты делают из пеньки? — его голос прорезал воздух неожиданно чётко. — Что? — Эмма моргнула. — Она не боится огня. — Он бросил свёрнутый канат в угол. — Горит медленно. Тлеет. Но не рвётся. Тишина. Солнечный луч лег поперёк сцены, сделав факелы на полу похожими на оружие. — Это… метафора? — осторожно уточнила Эмма. Мортем уже шёл к двери. — Нет. — Он остановился у выхода, не оборачиваясь. — Просто факт. И вышел. Оставив её наедине с тишиной, отражением, и факелами, которые внезапно стали слишком тяжёлыми. Как и правда, которую она почти услышала — но не сумела удержать.

***

      Саманда развалилась на диване, облокотившись на подушки с театральной небрежностью. Одной рукой поправляла растрепанные чёрные волосы, другой — крутила пустой бокал, следя, как капли на дне стекают по стеклу. — Ну и что с ним сегодня? — лениво бросила она, скользнув взглядом по Сепальту, который сидел на полу у её кресла, прислонившись спиной к ножке. В руках у него была бутылка дорогого вина, открытая без церемоний. — Он даже на тебя не зарычал, когда ты уронил поднос. Как будто вообще не заметил. Это же не он.       Сепальт хмыкнул, сделал глоток прямо из горлышка. Вино было терпким, оставляло металлическое послевкусие. Он молчал, глядя куда-то в сторону. — Может, с Эммой что-то не так? — продолжила Саманда, щурясь, будто прикидывала, как фигура девушки вписывается в мозаику происходящего. — Вчера они репетировали, а сегодня он как зомби. Очевидная связь.       Сепальт вдруг закашлялся — резко, будто не вовремя вдохнул, но, на самом деле, просто сбился от её догадки. Чуть не поперхнулся. — Нет, — выдохнул он, вытирая губы рукавом. — Нет? — Саманда приподняла бровь. Тон — скорее игривый, чем настороженный, но глаза — внимательные. Он взглянул на неё снизу вверх, с кривой усмешкой — почти вызов, но не до конца. — Не с Эммой. Пауза затянулась. Саманда перестала крутить бокал. — То есть… — То есть кое с кем другим, — Сепальт откинулся затылком к креслу, уставившись в трещину на потолке.       Саманда замерла. Потом медленно поставила бокал на стол. Звук — как удар гвоздя в тишину. — Бенджамин?       Сепальт не ответил. Только поднял бутылку, как бы в тосте: ну вот, сама догадалась. Она резко встала и подошла к окну. Скрестила руки, обняв себя — жест незащищённый, почти детский. — И что теперь? — Ничего. — Сепальт говорил тихо, почти безэмоционально. — Они взрослые люди. Разберутся. Или не разберутся. Нам-то что?       Он сказал это так, будто убеждал в этом не Саманду, а себя.       Под внешней бравадой в нём тихо бурлило... Не паника, не страх. Просто… едва уловимое беспокойство. Он не умел переживать за брата «правильно». Не знал, как это — подходить, спрашивать. Он просто чувствовал. Леска, натянутая до предела. Уже совсем сложно, но еще держится.       Саманда повернулась и изучающе уставилась на него. Долго. Словно искала трещины в облицовке. — Ты знаешь больше, чем говоришь. — Всегда, — буркнул он, не глядя на неё.       Она фыркнула, но не стала давить. Вернулась к дивану, налила себе ещё. Выпила залпом. Вино горело в горле. — Чёрт. А я-то думала, он с Эммой… — Да всем похуй, что ты думала, — отозвался Сепальт резко, но не со злостью. Скорее с усталой тоской. Почти нежно.       За окном завыл ветер. — Ну и ладно, — сказала Саманда, опускаясь обратно в подушки. — Пусть сами разбираются в своих идиотских чувствах. Сепальт усмехнулся, будто в знак согласия. — Вот именно. Они выпили молча.

***

      С тех пор, как случился разговор за бутылкой «Чёрного рассвета», прошла почти неделя.       Снаружи — всё шло как обычно. Репетиции. Планёрки. Новые номера.       Мари прилежно посещала школьные занятия. Сепальт пил, но не до горячки. Саманда скрывалась за маской сарказма от самой себя. Эмма постепенно вливалась в ритм труппы, освоилась в тренировочном зале и перестала теряться на кухне. А вот Мортем и Бенджамин… Они избегали друг друга с мастерством, достойным лучших иллюзионистов. Но цирк — тесное пространство.

***

      Сегодня все — как будто по негласному сговору — пришли пораньше. Запах свежего кофе, молока и хлеба из тостера наполнял воздух. На общей кухне царил полусонный уют, в котором почти никто не разговаривал.       Саманда наливала кофе, позвякивая ложечкой, и с прищуром наблюдала, как Мортем — нарочито невозмутимо — тянется за кружкой, стоящей как можно дальше от чашки Флетчера. — Что-то ты сегодня бледный, Безликий. Или это у тебя новый оттенок балаклавы? — бросила она, глядя поверх чашки.       Мортем откусил бутерброд, не удостоив её взглядом. Жевал медленно. Слишком спокойно. Бенджамин не оторвал глаз от бумаг: — Саманда, твой кофе остыл. Как и твои шансы спровоцировать меня сегодня.

***

      В зале, наполненном эхом шагов и дыхания, Мортем отрабатывал трюк на леске, как на лезвии ножа. Он двигался, как часы: точно, бесстрастно, не давая себе права на ошибку. На скамье у стены Бенджамин делал пометки. Слишком часто. “Р. — не смотрит.” “Р. — дышит ровно.” “Р. — чёрт, хватит.”       Иногда он просто замирал с ручкой в руке, глядя, как Мортем двигается. Не человек — мираж.       Эмма тренировалась с факелами: без огня, по всем правилам. Плавные дуги. Перевороты. Броски. Повторы. Зеркало отражало их двоих — как две противоположности. Она старалась не замечать странности. Но сердце подсказывало: что-то не так. Мортем, живой и теплый, пропал. Он продолжал заботиться о ней, поддерживать. Был рядом, но одновременно с тем — где-то очень далеко. Вместо него остался силуэт. Присутствие без сути. Она не знала правды. И, возможно, не хотела.       Саманда то и дело совала нос в происходящее, как охотничья собака, учуявшая запах. Сепальт, несмотря на всю боль и обиду на брата, по-своему оберегал его: незаметно сменил тему, когда Саманда переходила грань. Защищал так, как умел. По касательной.       А Мари чувствовала. Всё. После тренировки, когда зал опустел, она потянула отца за рукав. В её голосе — взрослая настороженность: — Пап… ты и Бенджамин поссорились? Мортем завязывал на ней шарф так, словно хотел сберечь ее не столько от холода, сколько от совершенно ненужных тревог. — Иногда люди молчат не потому, что им нечего сказать. А потому, что слов слишком много, — произнёс он, тихо, почти шёпотом. Мари нахмурилась. — Это ещё одна твоя загадка, которая ничего не объясняет?

***

      Вечер в цирке выдался тихим. Манеж опустел, а закатное солнце резало пространство длинными тенями от снарядов. Репетиция закончилась пару часов назад. Кто-то уже ушёл домой, кто-то — в кабачок на окраине Тарвина. Остался только Мортем.       Он сидел на краю манежа и в пятый раз развязывал и снова затягивал шнурки на своих армейских ботинках. Каждое движение было выверенным, почти механическим — будто он репетировал номер, важнее которого не бывало.       В это же время Бенджамин у себя в кабинете перебирал одни и те же бумаги. Третий круг. Перо больше не писало, но он продолжал водить им по листам, оставляя на них слепые вмятины. Потом вдруг резко встал, стул скрипнул и качнулся, но не упал.       Он вышел — с формальной мыслью проверить, выключен ли свет в манеже.       Когда дверь открылась, первое, что он увидел — силуэт Мортема в алом отсвете уходящего солнца. Тот застыл, склонившись над ботинками, не закончив завязывать узел. Пальцы не двигались. Бенджамин тоже остановился. Не сделал ни шага, не произнёс ни слова. Три секунды. Они смотрели друг на друга. Слишком долго. Больше, чем позволяют приличия. Больше, чем можно списать на случайность. Бенджамин первым отвёл взгляд. Но было уже поздно.       Молчаливое перемирие между ними нарушилось. Воздух сгустился, наполнившись всем тем, что они так тщательно избегали говорить. Мортем медленно поднялся, отряхнув колени. Пыль циркового манежа золотистыми искрами взметнулась в лучах заходящего солнца. — Завтра… — начал он, голос звучал хрипло после долгого молчания. — Да, — перебил Бенджамин. Сам не знал, чему отвечает. Просто хотел прервать эту зыбкую паузу. Разрезать напряжение, пока оно не разорвало их изнутри. Они молча пошли в разные стороны. Без прощаний. Без оглядки. Но теперь это была не та старая тишина. Трепетное ожидание. Как будто кто-то перевернул песочные часы — и осталось только ждать, когда упадёт последняя песчинка.       В дверном проёме за их спинами затаилась Саманда. Она случайно стала свидетелем этой немой сцены. Её ногти — длинные, бордовые, острые — впились в деревянную раму. На дереве остались едва заметные царапины. Что-то произошло. И теперь это что-то уже не отмотать назад.

***

      В пустом тренировочном зале Сепальт, покрытый потом, сражался с семью кольцами. Три уже валялись на полу, четвёртое со звоном ударилось о стену, а оставшиеся он подбрасывал и ловил с упрямой яростью, скрипя зубами. — Ну и дерьмо… — выдохнул он, когда всё снова рассыпалось, как карточный домик. Дверь распахнулась с оглушительным грохотом.       В зал ворвался Мортем. Не тот, что ходил мимо всех, словно тень. Этот был почти живой — резкие движения, быстрый шаг, в глазах — странный огонь. Сепальт отшатнулся: брат выглядел… одержимым. — Так. Во-первых — два кольца, — бросил Мортем и протянул руку. Сепальт застыл. — …Что? — Кольца, Сепальт. Два. Быстро. — Мортем нетерпеливо постучал пальцем по запястью, как по часам.       Не понимая, в чём подвох, Сепальт протянул два ближайших кольца. Мортем подбросил одно, поймал, проверил вес, сделал пару пробных движений. — Во-вторых. Завтра. После репетиции. За складом. В 20:00. Сепальт моргнул. — …Ты это мне? Мортем уже развернулся к двери, но бросил через плечо: — Нет, Саманде. И исчез так же стремительно, как появился. Сепальт остался стоять с оставшимися кольцами в руках. В голове — пусто. В груди — нечто другое. Он назначил встречу. Добровольно. И даже… пошутил? — Что за чертовщина… — прошептал Сепальт, но в голосе уже слышалась не злость — почти надежда. А тем временем Мортем поднимался по лестнице на крышу. Он знал: Бенджамин будет там. С трубкой.

***

Режиссёр был на месте. Мортем не стал раздумывать. Не стал взвешивать последствия, не стал ставить себе препоны. Впервые за долгое время он позволил себе идти за чем-то настоящим. За живым. Почти детским. Бенджамин стоял у парапета, курил, спиной к выходу. Дым поднимался вверх в тускнеющем свете утра — кольцо за кольцом. Он не обернулся, но плечи чуть напряглись. — Бен. Тот вздрогнул, обжёг пальцы о трубку, но сразу взял себя в руки. — А?       Мортем подходит ближе. В руках - кольца. Подбрасывает одно, ловит. Потом второе. —       Помнишь, ты хотел научиться? Бенджамин медленно оборачивается. Его глаза — сначала холодные — вдруг расширяются. — Это было девять лет назад, — говорит он слишком ровно. — Я помню. Тишина. Бенджамин тяжело выдыхает. Мортем ловит оба кольца, замирает. — Хотел сказать — "я не забыл". Их глаза встретились. Слишком долго, чтобы это осталось незамеченным. Бенджамин отвёл взгляд. Сбросил пепел с рукава. Рука дрожала. — Ты жонглируешь девятью кольцами на канате. А мне предлагаешь урок с двумя? — Всегда начинают с основ. Ну же. Давай. Бенджамин коротко фыркнул, почти смеясь: — Ты невозможен. Мортем подбросил ему одно кольцо. Тот поймал, скорее на автомате. — Покажи, что помнишь. — Я ничего не помню. — Ври лучше. Бенджамин медленно подбросил кольцо. Оно полетело в сторону — Мортем без усилий поймал его одной рукой. — Недурно. — Отвали. Но уже тянулся за вторым.       Что-то сдвинулось. Простое движение. Простая игра. И в ней — свобода. Не только телесная, но и внутренняя. Свобода быть — без роли, без защиты, без ожиданий, без собственных ограничений. Просто собой.       Бенджамин бросил второе кольцо. Оно полетело к парапету, но Мортем вновь поймал его — точным движением кончиков пальцев. — Нормально, нормально, — сказал он, и Бенджамин услышал в голосе улыбку. — Я же говорил — не помню ничего, — проворчал Бенджамин, но уголки его губ дрогнули.       Мортем вдруг подбросил оба кольца — они закрутились в воздухе и опустились точно в ладони. — Показательный пример, — спокойно пояснил он. — Теперь твоя очередь. Бенджамин вздохнул, взял кольца и попробовал снова. Одно кольцо полетело куда-то не туда, но поймать все же удалось. — Чёрт. Мортем рассмеялся.       Низко. Тепло. Так, как он смеялся когда-то. И как Бенджамин не слышал уже много лет. Бенджамин подбросил второе — почти в лицо. Мортем поймал. Затем мягко ткнул его кольцом в грудь. — А вот это уже нападение, — фыркнул Бенджамин, но не отстранился.       Они стояли так, в трёх шагах друг от друга, с кольцами в руках, и вдруг всё напряжение растаяло. — Ладно. Покажи ещё раз, — уступил Бенджамин. Мортем кивнул, взял его руку, поправил положение пальцев. — Не сжимай так сильно. Оно должно лететь свободно.       Кожа Бенджамина горела под этим касанием. Но он не двинулся. Не нарушил хрупкого равновесия.       Ветер гулял по крыше, уносил листья с клёна. Ловил дым из трубки и уносил куда-то в серое небо. — Ладно, Морти, наверное, я безнадёжен. Пора с этим подвязывать, — Бенджамин нарочито бросил кольцо в сторону, изображая капитуляцию.       На самом деле ему не хотелось, чтобы всё заканчивалось. Даже это — неуклюжая, абсурдная попытка сблизиться — казалась сейчас слишком хрупкой, чтобы отпускать. — Ни капельки. Но уже холодно. — Ты уходишь?       Слова вырвались прежде, чем он успел их сдержать. Прозвучали резко. Слишком резко. Почти с испугом. Бенджамин внутренне сжался — так не должен говорить человек, который «просто шутит». Мортем замер. Будто врезался в невидимую преграду. Секунда. Другая. Вот сейчас он уйдёт. Скажет что-то нейтральное, вежливо отвернётся и уйдёт. Как всегда. Вместо этого Мортем лишь поправил перчатку. — Вообще пора бы. У Мари репетитор по истории в половину восьмого. Я должен проконтролировать.       Обыденность этих слов будто вернула Бенджамина с грани сна. Почти комично. Репетитор. История. Он хрипло усмехнулся — чуть нервно: — Неужели семилетке нужен репетитор по истории? — Она готовится к олимпиаде.       Бенджамин кивнул, опуская взгляд. Он чувствовал, как глупо выглядит со своими кольцами в руках, с дрожью в пальцах и этой идиотской тревогой в груди.       Соберись. Ты взрослый человек. Это просто разговор. Просто тренировка. Просто Мортем. Он начал собирать кольца, пряча лицо: — Тогда иди. Я ещё… проверю всякое… — Пойдёшь со мной?       Кольцо выпало из пальцев и покатилось к люку, звякнув по металлу. Бенджамин замер. Не от звука, а от слов. — Что? — Я живу в этом доме уже четыре года, а ты так и не был на новоселье.       Мортем говорил ровно. Почти слишком ровно. Но его пальцы теребили край балаклавы, и в этом жесте было больше, чем в любом слове. Нервная защита. Ожидание отказа. Тот же страх — другой оболочки.       Бенджамин вдруг почувствовал, как в груди поднимается волна. Странное, забытое тепло. Стыдливое, как у школьника. Радостное, как будто кто-то — действительно кто-то — хочет, чтобы ты пришёл. — Ты… серьёзно? — Да. И, если ты захочешь, мы сварим твой любимый вонючий чифирь. — Чёрт, — Бенджамин провёл ладонью по лицу, прикрывая появившуюся на губах улыбку. — Ладно. Но только если ты не будешь смеяться над моими познаниями в истории.       Они уже подходили к люку. Он шёл рядом, чувствуя, что не прячется. Не защищается. Почти не боится. И тут в углу крыши шевельнулась тень.       Саманда вышла из-за вентиляционной трубы, медленно выпуская дым из уголка губ. — Ну наконец-то, — её голос звенел тонко и остро. — Я начала думать, вы тут навсегда поселились.       Воздух будто стал холоднее. Бенджамин вздрогнул. Но теперь знал точно — это просто ветер. Больше ничего.

***

      Дверь скрипнула, пропуская их в просторную прихожую. Пахло корицей и сушёными яблоками. Мари выскочила из кухни с карандашом за ухом и тетрадью в руках – и застыла, увидев Бенджамина на пороге. — Дядя Бен?! – её глаза округлились, будто перед ней появился не режиссёр в помятом пиджаке, а настоящий волшебник. – Ты… у нас? Мортем снял ботинки, стараясь скрыть улыбку под балаклавой. — Пригласил на чай. Раз уж он так и не поздравил нас с новосельем, – он бросил Бенджамину пару тапочек, которые тот едва поймал. – Хоть теперь оценит мою коллекцию чаёв. Мари прыгала вокруг них: — У нас есть какао! И папа печёт ореховое печенье по воскресеньям! И… – она вдруг замолчала, присмотревшись к их лицам. – Вы что? Бенджамин покашлял, поправляя очки: — Нет, просто… — Репетировали новый номер, – перебил Мортем, снимая перчатки. – На крыше. — Ага, – Мари скрестила руки, явно не веря. Но тут же рассмеялась, увидев, как Бенджамин неловко тыкается носками в тапочки. – Ладно! Она тут же схватила Бенджамина за рукав и потащила к столу: — Вот смотрите! Я сделала карту Столпов с датами начала всех революций! Бенджамин позволил усадить себя, неожиданно покорный. Его пальцы осторожно коснулись пергамента, испещрённого детским почерком: — Северный Корень... 1892 год... Всё верно. Хотя твой отец до сих пор путает его с Железным. — Это потому, что он технарь! Мортем наблюдал за ними, скрестив руки на груди. В горле стоял ком — он не помнил, когда в последний раз видел дочь такой беззаботной. — Вы... оба останетесь, да? — До самого конца, — кивнул Бенджамин, и его взгляд скользнул к Мортему, будто проверяя, не ошибся ли он в выборе слов. Когда девочка скрылась в комнате, они молча прошли в гостиную. Мортем разжёг камин, а Бенджамин неуклюже копошился на кухне, пытаясь найти какао. — Верхний шкафчик, — подсказал Мортем, не оборачиваясь. — Слева. — Чёрт, да ты тут всё по полочкам разложил, — пробормотал Бенджамин, но в голосе не было привычной язвительности. Бенджамин неуверенно сел на самый уголок дивана, будто боясь помять покрывало. — Расслабься, – Мортем протянул кружку, – Это не твой кабинет с музейной мебелью. Бенджамин взял какао, их пальцы на секунду соприкоснулись. Оба поспешно отдернули руки. — Спасибо, – Бенджамин сделал глоток и обжёг язык. – Чёрт… — Горячо? — Да нет, просто… – он замолчал, глядя на огонь в камине. – Странно. Мы могли делать это и раньше. Сидеть вот так. Без… — Без всего этого. Без цирка. Без масок. Треск поленьев да голос преподавателя за стеной: «…а почему, по-твоему, король Альрик отказался от трона?» Бенджамин вдруг засмеялся: — Боже, мы же идиоты. — Да. — Сколько лет… — Ну, мы познакомились, когда тебе было двадцать. Потом... да. Сейчас тебе? — Тридцать два, братишка, — он назвал его так, словно пытался что-то себе внушить. — Лет восемь-девять, выходит. — Мари хорошо рисует, — вдруг сказал Бенджамин, глядя на стену, где висели ее работы. — У неё твой глаз на детали, — Мортем сделал глоток какао, — Она научилась этому у тебя. — Что? — Способность видеть главное. Треск поленьев и смутные голоса из комнаты Мари. Бенджамин вдруг рассмеялся: — Боже, мы ведём себя как подростки на первом свидании. Мортем поднял бровь: — А разве это не так? Они переглянулись – и в этот момент оба поняли, что зря делают вид. Игру в «просто друзей». В «ничего не случилось». И что это – самая опасная ложь из всех. Мортем первым отвёл взгляд: — Печенье хочешь? Осталось с воскресенья. — Давай. Они ели в тишине, слушая, как за окном шуршат листья. Никто не сказал, что боится. Никто не признался, что хочет большего. Но когда Бенджамин случайно коснулся ногой Мортема под столом – никто не отодвинулся. Тень от пламени камина дрожала на стене, когда Бенджамин поднялся, поправляя манжеты. — Ладно... уже поздно. Мне... мне пора. Голос его звучал глухо, будто он пробирался сквозь туман. Мортем не стал вставать, только поднял взгляд: — Оставайся. Бенджамин замер. Его пальцы сжали спинку стула так, что костяшки побелели. — Да? И как ты объяснишь это Мари? — Ты будешь спать в другой комнате.

***

      Мари ковыряла вилкой в картофельном пюре, украдкой наблюдая, как отец и Бенджамин старательно избегают встречаться взглядами. — Так ты... остаешься ночевать, мистер Флетчер? — наконец спросила она. — Да. Если ты не против. — Бенджамин натянуто улыбнулся. — Конечно нет! — Мари чуть не опрокинула стакан. — Просто... вы раньше никогда... — Он замерз, — сухо пояснил Мортем. — А на улице уже минус. — Ага, — пробормотала Мари, но в глазах у нее читалось понимание куда глубже, чем хотелось бы взрослым.       После ужина она пожелала им доброй ночи и ушла в свою комнату пораньше. Устала — или просто решила не мешать.       Они остались вдвоем. Бенджамин тасовал колоду карт, перебирая их нервными пальцами и щелчком сбрасывая на стол. — Дурак? — спросил он, не поднимая глаз. — Как обычно. — Мортем взял свои карты.       Они играли молча. Партии менялись, но напряжение не стихало. Бенджамин проиграл трижды — что случалось крайне редко. Он всегда просчитывал, всегда контролировал. Сегодня — нет. — Ты поддаешься, — заметил Мортем, бросая карты. — Нет. Просто... ты меня отвлекаешь.       Он не смотрел в его сторону, и все же сказал это почти вызывающе.       Мортем не ответил. Сделал вид, что не услышал. Или не понял. А может, не решился продолжить.       Бенджамин встал, будто боялся, что еще секунда — и он проговорится: о чувствах, о страхах, о всём, что никогда не озвучивал. — Спокойной ночи, — сказал он тихо, уже делая шаг к двери. — Бен. Тот остановился, не оборачиваясь. — Спальня справа. Полотенца в шкафу. Бенджамин кивнул — коротко — и ушел. Дверь осталась приоткрытой, словно он оставил за собой что-то несказанное. Мортем остался один, глядя в окно. Луна медленно скрывалась за облаками, растворяясь в ночи.

***

      Тени в комнате Мортема извивались по стенам, как живые. Он почти провалился в сон, когда дверь зашевелилась — мягко, будто толкнул её ветер.       Босые ступни Бенджамина бесшумно скользнули по полу. Он остановился у кровати, затем осторожно приподнял одеяло и лёг рядом, не касаясь сразу, но близко — слишком близко, чтобы не чувствовать тепла. — Ты чего... — голос Мортема был хриплым, сонным. Но не удивлённым.       Бенджамин не ответил. Он лёг за спиной, касаясь лбом его лопаток, дыша медленно, намеренно. Его руки скользнули под рубашку Мортема, ладони побежали по плоскому животу, опускаясь ниже, к резинке трусов. — Мари за стенкой, — Мортем сжал его запястье, не давая двигаться дальше. — Не надо. — Планируешь скрывать от неё правду? — губы Бенджамина коснулись его уха, горячие и влажные. — А как же твой принцип воспитания — стопроцентная честность? Мортем резко перевернулся. В темноте его глаза блестели, как лезвия.       Молчание. Только дыхание, спутанное, настороженное.       Бенджамин прижался сильнее, будто хотел раствориться в нём. Его губы коснулись плеча. — Я не могу снова потерять тебя, — выдохнул он почти неслышно. — Даже если это всё — ошибка.       Мортем не ответил. Он чувствовал, как быстро бьётся его сердце, чувствовал чужое тепло, чужой страх, свою слабость. И как впервые за долгие месяцы — он не один. — Свали до рассвета, — прошептал он, но рука всё ещё лежала на запястье Бенджамина. Не отталкивала. Держала. Бенджамин на миг прижался лбом к его затылку, будто прощаясь. Затем тихо выбрался из-под одеяла и исчез в темноте. Мортем лежал, глядя в потолок. Сердце стучало медленно, глухо, как удары по цирковому барабану перед началом номера. И номер, казалось, уже начался.

***

Бенджамин Темнота. Густая, вязкая, как смола. Я лежу на спине в этой чужой комнате и слышу, как кровь стучит в висках. Мои пальцы всё ещё помнят тепло его кожи. Это неправильно. Мысли крутятся, как цирковые лошади по арене. Он — отец. У него за стенкой спит ребёнок. Я его начальник, чёрт возьми. Это аморально. Грязно. Непрофессионально. А потом — мысль, острая, как лезвие: А когда в последний раз я вообще думал о морали? Когда разрабатывал химическое оружие, чтобы технократы прикончили пару тысяч человек? Я поворачиваюсь на бок. Матрас скрипит — слишком громко. Словно он тоже против. Но ведь это... другое. Всплывает его голос: «Сто процентов честности». Ирония щёлкает по нервам — сам-то он себе врёт уже сколько лет? Я сажусь, упираясь локтями в колени. Во рту пересохло. А что, если... Нет. Нельзя. Но почему? Потому что утром всё изменится. Потому что Мари посмотрит на нас иначе. Потому что труппа начнёт шептаться. Потому что... Потому что я боюсь. Я встаю. Пол под ногами — холодный, каменный. Как в подвалах, где держали заключённых. Жизнь одна. Сердце не обманешь. Банальные фразы. Но сейчас они — единственная правда. Я открываю дверь. Коридор темен. Только лужа лунного света на полу. Он скажет «нет». Оттолкнёт. И будет прав. Но я всё равно иду. Потому что скрываться от собственных чувств — вот что по-настоящему аморально.

***

      Босые ступни бесшумно скользят по полу. Лунный свет очерчивает контур двери — приоткрытой, будто ждущей. Бенджамин замирает на пороге. В полусвете видно, как Мортем лежит на боку: спина напряжена даже во сне, одна рука под щекой, другая сжата в кулак на подушке. Так знакомо. Так близко.       Он осторожно приподнимает край одеяла и ложится рядом, стараясь не потревожить пружины. Мортем вздыхает во сне, но не просыпается.

Живой.

      Губы касаются его плеча — не поцелуй, а скорее проверка: он здесь. Он настоящий. Не исчезнет. Не растает с первым светом. Дыхание ровное. Под ладонью — сердце. Бьётся спокойно, как маятник.       И вдруг Бенджамин понимает: торопиться не нужно. Не нужно хватать, кусать, доказывать. У них впереди — время. Успеют. Успеют наговориться, наспориться, даже наревноваться — к Эмме, к цирку, к этому чёртову принципу честности.       Жизнь, которую они годами прятали за масками, теперь течёт здесь — в этой комнате, под этим одеялом.       Он закрывает глаза. И впервые за много лет темнота не кажется пустотой.