Диаболика

      Мортем вошёл в зал, как всегда — без лишних звуков, но сегодня в его движениях была какая-то неестественная лёгкость, будто он перестал бороться с гравитацией. — Что, Безликий, выздоровел? — Саманда бросила взгляд через плечо, но в её голосе не было привычной язвительности. Скорее... любопытство.       Он лишь кивнул, поправляя перчатки.        Бенджамин, стоявший у барьера манежа, флегматично докуривал трубку. — Надеюсь, ты не заразил всех нас своим героизмом. Репетировать с температурой — это даже для тебя перебор. — Не переживай. Я не настолько щедрый, — парировал Мортем. Бенджамин фыркнул, отвернувшись, но Сепальт, жонглирующий в углу разноцветными кеглями, вдруг закашлялся — будто подавился смехом.

***

      Мортем складывал реквизит, когда Саманда неожиданно присела на край манежа, свесив ноги. Её зелёные глаза в полумраке светились, как у тенистого кота. — Ты знаешь, что я видела тебя вчера на крыше. — В Тарвине много крыш, — его голос звучал ровно, — на какой конкретно? — он усмехнулся. Ни тени тревоги. — Ту, где ты учил Бена жонглировать, — на время она замолчала, — Он смеялся. По-настоящему. Я даже не знала, что он умеет. Мортем повернулся к ней. Оценивает уровень угрозы? — Ты к чему? — К тому, что я наконец поняла, почему он терпит тебя все эти годы, — сказала неожиданно мягко.       Она встала, приблизилась. Тяжелый аромат духов проник в ноздри в попытке затуманить разум. — Ты же знаешь, я могу разрушить это одним словом. Шёпот на ухо Сепальту — и к утру вся труппа будет ржать над "холодным Морти", который... Мортем не отстранился. Просто склонил голову, будто рассматривая её с нового ракурса. — Но ты не сделаешь этого. — О, уверен? — Да. Потому что, если бы хотела — уже бы сделала. Ты не из тех, кто предупреждает. Она замерла. Потом неожиданно рассмеялась — искренне, почти по-дружески. — Чёрт. Может, ты и правда стал человечнее, — бросила сигарету прямо на пол, придавила каблуком, — Ладно, герой. Держи свой секрет. Но учти — теперь ты мне должен.       Она уходит, оставляя за собой шлейф дыма и неожиданную тишину. Мортем смотрит ей вслед. 

***

      Эмма вытирала остатки туши с глаз, когда дверь распахнулась без стука. В зеркале отразилась Саманда — в чёрном шелковом халате, с сигаретой между пальцев. Она прикрыла дверь ногой и села на стул рядом, развалившись с привычной небрежной грацией. — Ну что, огненная девочка, как успехи? Уже переспала с нашим Безликим? Эмма не вздрогнула, лишь провела ватным диском по скуле. — Нет. И вряд ли пересплю. Саманда приподняла бровь, изучая её отражение. Обычно такие прямые ответы её раздражали. Но сейчас — нет. — О-о, серьёзно? А я думала, ты тут как раз за этим. — Он мне нравится. Давно. Но не так, как ты думаешь. — И как же, по-твоему, я думаю? — Что я хочу его так же, как ты. Залезть к нему в постель, чтобы доказать что-то себе. Или другим. — Чёрт. А ты наблюдательная, — затягивается сигаретой, — ладно, признаюсь — да, я хочу его трахнуть. Но только потому, что он единственный, кто ни разу не попался на эту удочку. Эмма улыбнулась. Впервые за этот разговор. — А мне нравится, как он... осторожен. Как будто боится сломать. Он заботится обо мне, старается подбодрить. Нежный..., — она замялась, — ох, я надеюсь, что то, что я тебе тут наговорю, ты не используешь против него? — Ну да, он с тобой — как с фарфоровой куклой. А со мной — как с гвоздём, который надо забить поглубже. Они замолчали. Где-то за стеной скрипнула лестница — кто-то поднимался в жилые комнаты. — Слушай, эм... Он тебе нравится, даже если ты уверена, что ничего не будет? — Да. Потому что мне важно не «получить» его. Мне важно, что он есть. — Кстати, я бы не торопилась с выводами. Вполне возможно, что у тебя есть шанс. Рискнуть и обжечься лучше, чем просидеть всю жизнь в раковине — это ты и без меня знаешь.       Эмма притихла. Она пыталась осмыслить последнюю реплику.  Саманда ушла, осторожно прикрыв дверь. В Эмме проснулось странное чувство. Есть шанс?

***

Огненный мост.       Тишина.             Гаснет свет.                   На секунду зрительный зал погружается в абсолютную тьму – только тревожный шепот да скрип кресел.                               И вдруг – вспышка.       Два факела взмывают вверх, перекрещиваясь в воздухе, и Эмма выходит в луч света, ее кожа блестит маслом, отражая пламя. Она ловит факелы, делает плавный переворот – огонь рисует в темноте восьмерку, оставляя за собой шлейф искр.       Где-то наверху, во тьме купола, раздается металлический скрежет. Зрители вскидывают головы – он там.       Мортем стоит на канате, натянутом под самым куполом. Без балаклавы. Его лицо впервые открыто – резкие скулы, бледная кожа, глаза, суженные от концентрации. Он делает шаг – и в этот момент Эмма бросает факел.       Пламя касается каната.       На секунду все замирают – он же сейчас сгорит.       Но канат лишь вспыхивает синим огнем, превращаясь в жидкую ленту света. Мортем идет по нему, абсолютно ровно, будто гравитация для него – просто дурная привычка.       Эмма внизу повторяет его движения – каждый ее взмах факелом синхронен его движению. Она – его ритм, он – ее полет. Это самый опасный, самый дерзкий танец. Два неземных создания. Мортем делает переворот, держась руками за горящий канат. Он купается в пламени. В ее огне.        Канат начинает гореть ярче, с шипением, с треском. На полных ужаса лицах зрителей голубые отблески.       Три секунды, как и договаривались.       Мортем прыгает.       Публика вскрикивает – кто-то закрывает глаза. Но он приземляется внизу, в самый центр манежа, в доли секунды подхваченный Эммой. Она подбрасывает факел, он ловит его. Второй - у нее в руке. Тушат их резким синхронным движением.             Тишина.             А потом – взрыв.       Зал вскакивает, аплодисменты бьют, как волны, кто-то свистит, кто-то ревет от восторга. Даже скептики в первых рядах хлопают, размахивая программами. В кулисах Бенджамин сжимает зубы, чтобы не засмеяться – они сделали это. Сепальт, привалившийся к барьеру, медленно выдыхает: — Ну блин... Теперь мне точно не догнать. А Саманда, стоящая чуть поодаль, просто смотрит на Мортема – на его открытое лицо, на капли пота на висках – и впервые за десять лет не хочет его соблазнить. Она хочет быть на его месте.

***

      Ткань балаклавы снова скрывала его лицо, но не могла заглушить учащенное дыхание. Мортем сидел на краю стула, пальцы нервно перебирали край полотенца. Рядом, на табурете, Эмма скрестила босые ноги – ее колени дрожали от адреналина. Бенджамин стоял между ними, перематывая бинт вокруг ладони Эммы. Его пальцы – обычно такие точные – сегодня слегка дрожали. — Вот идиоты, — проворчал он, но в голосе не было злости. — Я же говорил – перчатки. Но нет, вам обязательно надо было схватиться за раскаленный обруч голыми руками. Эмма фыркнула, откинув влажные волосы со лба: — А ты хотел, чтобы я его уронила? Ты бы мне потом голову открутил.       Мортем резко поднял взгляд – и вдруг оба рассмеялись. Смех вырвался неожиданно, звонко, как щелчок хлыста.       Бенджамин замер, глядя на них. Потом воскликнул: — Боже, вы черти! Талантища!        Он наклонился, чтобы нанести мазь на ожог у Мортема на плече. Кожа под пальцами была горячей, липкой от пота. — Ты видел их лица? — Эмма вдруг оживилась, размахивая свободной рукой. — Половина зала встала!       Мортем кивнул, его плечо под пальцами Бена непроизвольно подрагивало от боли. Потом тот переключился на спину Эммы - ран там тоже было прилично.       Они сидели втроем в тесной гримерке – потные, обожженные, пахнущие дымом и победой. Бенджамин вдруг почувствовал, как что-то сжимает ему горло. — Вы... — он запнулся, — Вы были великолепны.       Мортем резко поднял голову. Эмма замерла. — Да? — она прошептала.       Бенджамин не ответил. Просто протянул Мортему флакон с мазью: — Сам доделаешь. А то у тебя там... — он мотнул головой в сторону торса, — места, куда мне лезть не стоит.       Мортем взял флакон. Их пальцы соприкоснулись на долю секунды дольше, чем нужно.       За дверью вдруг раздались шаги и голос Сепальта: — Эй, герои! Вам шампанское в лицо лить или сами вылезете? — Эй, отвернись! Дама топлес!  Эмма рассмеялась, откидываясь на спинку стула: — Боже, мы же их вообще победили. — Хотела сказать "разъебали публику", да? — ликовал Сепальт, демонстративно прикрыв ладонью глаза.       Мортем встал, поправляя балаклаву. Его глаза в прорези блестели. — Пойдемте, — сказал он тихо. — Заслужили.

***

      Переговорная цирка «Диаболика» гудела, как растревоженный улей. Стол был заставлен бутылками — шампанское, вино, даже какая-то местная настойка, которую Сепальт достал «на особый случай». Воздух пах дрожжами, сладкими пирогами и лёгкой гарью от факелов — отмыться от неё было невозможно. Огненный номер оставил на всех свой отпечаток.       Мари сидела на подоконнике, прижимая к груди бокал с лимонадом (ей, конечно, не налили алкоголя, но Сепальт подмигнул и добавил «капельку шипучки»). Она наблюдала, как взрослые смеются, перебивают друг друга, размахивая руками. — Ну, герои, давайте за «Огненный мост»! — Сепальт вскочил, чуть не опрокинув стул. — За то, чтобы Мортем наконец перестал прятать свою морду! — За Эмму, которая чуть не спалила нам весь цирк! — добавила Саманда, но без привычной колкости. Её бокал звонко стукнулся о тот, что был в руках Мортема. Никто не заметил, но у него тоже был лимонад. Принципы.        Тот молча кивнул, но в уголках его глаз Мари заметила что-то тёплое. Он был счастлив? Или просто устал? — Пап, — она подошла, потянула его за рукав, — а правда, что ты мог бы умереть, если бы Эмма замешкалась? — спросила совсем тихонько. — Правда, — ответил он честно. — Но я знал, что она не замешкается.       Эмма покраснела, опустив глаза. Бенджамин, сидевший напротив, вдруг резко отхлебнул шампанского — так, что даже закашлялся. — Дядя Бен, ты чего? — Мари нахмурилась. — Ничего. Кисло, — буркнул он, отставляя бокал.       Сепальт фыркнул: — Да ладно, режиссёр, ты просто ревнуешь, что теперь у Мортема есть две фанатки. — Сепальт, — голос Бенджамина стал опасным, но Саманда неожиданно встряла: — Ой, да хватит! Сегодня праздник. Давайте лучше про следующий номер — я придумала кое-что с зеркалами...       Разговор перекинулся на планы, но Мари уже не слушала. Она смотрела на отца, потом на Бенджамина, потом на Эмму.       Что-то было не так.       Когда Эмма случайно коснулась руки Мортема, он не отстранился — но взгляд его скользнул к Бенджамину. А когда Бенджамин внезапно встал «проверить документы», отец вдруг замолчал на полуслове, будто потерял нить мысли. — Пап, — шепнула Мари, когда остальные заспорили о бюджете, — а дядя Бен... он тебе нравится?       Мортем замер. “Блять...” — Он мой друг. — А Эмма? — Она... важна для меня.       Мари скривилась. Это было не ответ. Это было уклонение. — Ты же сам говорил, что надо быть честным, — прошептала она.       Мортем вздохнул, потянулся к её волосам — привычный жест, когда он не знал, что сказать. — Иногда правда бывает сложной, молния.       В этот момент Бенджамин вернулся. Его взгляд скользнул по ним с Мари — и он понял. — Мари, — сказал он вдруг, — а ты не хотела бы научиться жонглировать? Я как раз раздобыл новые мячики...       Он спасал отца. Или себя?       Мари кивнула, но в голове уже крутилась мысль: "Они оба врут. Но почему?"

***

После выступления за складом.        Мортем сидел на деревянном ящике, сгорбившись. Балаклава снова была на нем. Он ее больше не снимет на людях. Это было лишь только для номера.        За углом послышались шаги — неровные, спотыкающиеся. Сепальт появился из-за склада, бледный, с трясущимися руками. Он не смотрел на брата, только плюхнулся на соседний ящик, сжав кулаки на коленях. От него пахло табаком и дешёвым одеколоном — словно он пытался замаскировать запах перегара. Тишина. — Мне приснился отец, — наконец сказал Мортем. Голос его был глухим, будто доносился из-под толщи воды. Сепальт вздрогнул, но не поднял глаз. — Он сказал, что я слишком долго злился на тебя. — Ну... и что? Мортем не ответил. Просто повернул голову. Тяжелый взгляд придавил Сепальта бетонной плитой. — Да нет, ничего. Я просто хотел помириться. Поговорить по душам. Мы не чужие люди. — Чувак, я..., — он не мог подобрать слова. Горло сдавило какое-то странное чувство, — я тоже.       Какое-то время они сидели, уставившись прямо перед собой. Солнце уже давно зашло за горизонт, и лишь небольшая лампочка над входом в складские помещения не давала потеряться во тьме.        Глаза Сепальта стремительно наполнялись слезами. Он сдавливал веки, но влага не хотела возвращаться назад. И внезапно он начал говорить. — Прости, прости меня, пожалуйста. Я понимаю, что извинений недостаточно, я... Это все глупо, ужасно, я ужасный человек, ужасный брат, ужасный артист. Я сделал тебе столько дерьма. Я никогда не забуду, как испортил вам праздник. Мало того, что объебался до чертиков, так еще и заблевал тебе все... — Да. Это был новый ковер, — Мортем сказал с улыбкой. Как же все это глупо. — Вот видишь! Это ужасно. Ты всегда, всегда был на моей стороне. Лучший нарколог в регионе, частный рехаб, еще и доплата за анонимность. Да даже это пустяки в сравнении с тем, что ты просто... ты был рядом, даже когда я творил полную хуйню. И я не ценил это. Я пользовался твоей добротой. Мне больно за тебя, мне обидно. Эти 4 блядских с половиной года меня разъедала вина, стыд и... чем дальше, тем страшнее мне было просто подойти к тебе и поговорить. Ты был бы прав, если бы обматерил меня, врезал мне — все, что угодно. Но я знал, что ты просто... что ты будешь просто молчать. —Фред...  — Нет, это не все! Ты не знаешь, насколько я мудак на самом деле. Есть то, что я скрывал от тебя добрых десять, ДЕСЯТЬ лет. С момента смерти отца. Письмо. Вот, я принес его, взял с собой. Ты должен это знать. Это отец, он просил тебе передать, но... — Сепальт вытащил из-за пазухи потрепанный пожелтевший конверт и протянул брату, глядя в противоположную от него сторону.       Безликий взял. Медленно вытащил письмо, сложенное в четыре раза. Такой знакомый почерк, но изъеденный болезнью, изломанный чувствами.  “Рихард,       Если ты читаешь это — значит, я уже ничего не смогу исправить. И, возможно, это к лучшему. Потому что при жизни я так и не нашел в себе силы сказать тебе правду.       Во-первых, знай: ты был единственным, кого я по-настоящему любил. И именно поэтому я ИСПОРТИЛ ВСЁ. Когда тебе было пять и ты впервые сделал сальто, я испугался. Не того, что ты упадешь — а того, что ты однажды перепрыгнешь через всю нашу жалкую жизнь. И мне придется смотреть, как ты уходишь прочь.        Так и началась моя Подлость. Я стал грузить тебя работой, критиковать, требовать невозможного — лишь бы привязать тебя к земле.        Потом родился Фред. Я думал: “С ним я буду другим”. Но...  оказалось, что он тебе и в подметки не годится. Безответственный, наглый, вечно ноющий. А Оливия... эта девочка, она словно с пеленок ненавидела всех, включая себя.        Я презирал их. И еще больше — себя за это. Но с тобой... каждый раз, глядя на тебя, я видел свое поражение. Ты был сильным, а я слабел. Ты молчал, а я кричал. Ты держал нас, а я лишь притворялся отцом.              Прости меня. За то, что не смог стать хорошим.        И, Рихард... Если твои дети однажды спросят про их деда — соври. Скажи, что я был просто дураком, а не монстром.  P.S.: в конверте ровно пять тысяч сто тридцать две круны. Забери их и ни с кем не делись. Так же — наше с тобой первое совместное фото. Помнишь, мы долго хотели купить фотоаппарат, но в итоге одолжили у соседа? Тебе было года два(зачеркнуто) четыре.  С любовью, твой отец, Эрих Кармелли.” И подпись.        Мортем сидел еще около трех минут. Взгляд сверлил пустоту.  — Черт, и опять ты молчишь? Ну прости. Пожалуйста... Я... я должен был отдать тебе письмо. Но я прочитал. И промотал деньги. И... блядь, я ненавидел тебя за то, что он любил тебя, а я был просто... Да скажи уже хоть что-то, ебаный в рот!       Голос Сепальта прозвучал хрипло, сдавленно. Он плакал. По-настоящему — слюна пузырилась на губах, слёзы капали на грязные джинсы.       Мортем встал. Подошёл. Медленно, как к дикому зверю.                   И вдруг обнял его.       Сепальт замер, потом вцепился в его пальто, как напуганный ребенок. — Я тоже был сволочью. Наверное. Мне стоило раньше отпустить эту злость. Сепальт фыркнул сквозь слёзы: — Ну, хоть сейчас не бери ответственность на себя, а? Это я вел себя как говно. — Да. Но теперь можешь перестать.       Смех победил плачь, и теперь Сепальт нервно хихикал. Мортем сидел на корточках напротив брата и смотрел на его лицо с трепетом, пока тот стыдливо отводил взгляд. — А... Эмма? — неуверенно пробормотал Сепальт, отстраняясь. — И Бенджамин? Ты... — Черт тебя дери, об этом уж как-нибудь потом поговорим.        Но в его голосе уже не было злости. Только усталость. И, может быть, надежда.       Сепальт кивнул, вытер лицо рукавом. — Ладно. Тогда... может, выпьем? Как нормальные братья? Мортем хмыкнул. — Только если это будет чай. — О, да, блять... — Сепальт закатил глаза, но улыбнулся.

***

      Комната Мортема была освещена лишь настольной лампой — желтоватый свет падал на раскрытую книгу, но он уже давно не перелистывал страницы. Пальцы его неподвижно лежали на бумаге, будто придавленные грузом мыслей.       Тихое постукивание в дверь заставило его вздрогнуть. — Войди.       Дверь скрипнула, и в проеме появилась Мари — в слишком большой для неё пижаме (подарок Бенджамина, между прочим), с растрёпанными рыжими волосами и серьёзным взглядом. — Пап, мне нужно с тобой поговорить. Он отложил книгу. Было понятно, о чем будет разговор. Так. Честность. Только честность. — Садись. Она устроилась на краю кровати, поджав ноги, и сразу перешла к делу: — Ты спал с дядей Беном. Мортем замер. Не ожидал такой прямоты. Но — честность. — Да. — А с Эммой? — Нет. — А потом? — Может быть. Мари нахмурилась, переваривая ответ. Потом задала самый сложный вопрос: — Ты говорил, что быть можно только с тем, кого любишь. Ты любишь их обоих? Сердце Мортема сжалось. Быть. Честным. — Я люблю Флетчера. — А Эмма? — А Эмма любит меня.       Тишина. Мари смотрела на него так пристально, будто пыталась разглядеть каждую его мысль через чистые серые радужки глаз, но ничего не выходило. — И что теперь? — спросила она наконец. Мортем вздохнул, снял балаклаву — медленно, будто сдирал с себя кожу. Его лицо в полумраке выглядело усталым, но спокойным. — Теперь я буду честен. Со всеми. — Даже если это больно? — Особенно если это больно. Мари кивнула, потом неожиданно улыбнулась: — Ладно. Тогда я тоже скажу честно: дядя Бен мне нравится. Но если ты сделаешь Эмме больно, я тебе этого не прощу. Мортем рассмеялся — тихо, но искренне. — Справедливо.

***

      Утро в Тарвине выдалось хрустальным — воздух звенел от мороза, а солнце, бледное и зимнее, отражалось в витринах, превращая улицу в череду сверкающих рам. Эмма стояла перед магазинчиком «Шелк и Сталь», заворожённо разглядывая платье.       Оно висело на манекене, словно сошедшее со страниц старинного альбома — тёмно-зелёный бархат, расшитый медными нитями, с высоким воротником и узором, напоминающим то ли папоротники, то ли языки пламени.  — Тебе бы подошло, — раздался за её спиной знакомый голос.       Эмма вздрогнула, обернулась — Мортем стоял в полуметре, руки в карманах черного пальто ниже колен, балаклава, как всегда, на месте. Но в его позе не было обычной напряжённости — он казался... расслабленным. — Ты же не видел меня в нём, — улыбнулась она. — Зелёный — твой цвет. Она покраснела, снова глянула на ценник и чуть помрачнела. — Да, но... — Но «Диаболика» платит мало, — закончил за неё Мортем. — Я знаю. Он замолчал, будто колеблясь, потом неожиданно спросил: — Ты сейчас свободна? Эмма подняла бровь: — А что, у тебя есть план получше, чем вздыхать у витрин? — Есть. Он кивнул в сторону маленького кафе через дорогу — «Кофе и Тени», с потёртыми бархатными диванами и паровыми турками на стойке. — Я иду оплачивать коммуналку, но... она никуда не денется. Эмма рассмеялась: — Мортем Каррис-Метс прокрастинирует? Мир точно рушится.       Они перешли улицу, звон колокольчика над дверью кафе встретил их, как старых друзей. Устроились у окна — за столиком с потертой скатертью, на которой еще остались следы от чьих-то кружек. В кафе пахло жареными орехами, корицей и чем-то неуловимо домашним.       К ним сразу подошел официант — молодой парень с вьющимися волосами и слишком широкой улыбкой. — Прекрасная пара в прекрасный день! — объявил он, раскладывая перед ними меню. — Что пожелаете?       Мортем медленно поднял на него взгляд — тот самый, от которого у новичков в труппе подкашивались ноги. Официант напрягся, но намека не понял. Эмма смущенно опустила глаза, но уголки ее губ дрогнули. — Кофе, — сказала она. — С ароматом каштанового рома, если есть. — Для леди — конечно есть! — официант щелкнул пальцами, будто только что исполнил трюк. — А для вас, сэр? — Чай. Травяной. — А-а, человек строгих правил! — парень подмигнул, словно делился каким-то секретом. — Может, добавим к чаю что-нибудь сладкое? У нас сегодня имбирные пряники с медовой глазурью.       Эмма уже открыла рот, чтобы вежливо отказаться — зарплата в «Диаболике» и правда оставляла желать лучшего, — но Мортем опередил ее: — Принесите два. Она удивленно посмотрела на него. — Сегодня я угощаю, — сказал он просто.       Официант, довольный, склонился в подобии поклона и удалился, оставив их наедине с тихим гудением кафе и мягким светом, льющимся через витражные стекла. Эмма провела пальцем по краю меню. — Ты в курсе, что теперь весь Тарвин будет обсуждать, как Мортем из «Диаболики» и та загадочная девушка с факелами пьют кофе вместе? — Пусть обсуждают. — Он снял перчатки, положил их на стол. — Я сегодня не в настроении прятаться.       Она хотела что-то ответить, но в этот момент официант вернулся с подносом. Кофе Эммы дымился густым ароматом карамели и рома, чай Мортема пах чабрецом и чем-то древесным. А между ними — два пряника, золотистые, с узорами, напоминающими то ли снежинки, то ли звезды. — Для самой очаровательной пары в заведении! — объявил официант и, поймав очередной ледяной взгляд Мортема, поспешно ретировался. Эмма рассмеялась, подняла кружку. — Ну, за то, чтобы «Диаболика» наконец начала платить нам как следует. Мортем чокнулся с ней своей чашкой. — И за то, чтобы витринные платья иногда находили своих хозяек. Она замерла, потом медленно улыбнулась. — Это... намек? — Это обещание. За окном прохожие спешили по своим делам, не подозревая, что рядом с ними, что в маленьком кафе с потрескавшимися витражами, происходит что-то необратимое. Пахнущее каштанами, пряными травами, надеждой и... нарушением норм морали?

***

Мортем вернулся домой. Дверь щёлкнула за спиной, и он сразу почувствовал неладное. Тишина. Но не та — уютная, когда дом пуст и ждёт. А другая — напряжённая, будто воздух сгустился в ожидании чего-то. И потом он увидел —  их ботинки Бенджамина, аккуратно поставленные у вешалки. Мари в школе. Кто открыл? Мортем медленно прошёл в кухню. Бенджамин сидел за столом, пальцы сцеплены, локти упирались в столешницу. Нелепо одетый, явно наспех, да так, словно забыл, что уже наступила зима.  — У вас окно было открыто, — сказал Бенджамин, не глядя на него. Голос звучал резко, будто он отрубал каждое слово. — А тут такой мороз. Дай, думаю, залезу, закрою, камин растоплю. Чтоб ты вернулся — а дома тепло. Мортем снял балаклаву, положил на стол. — И? — И ничего. — Бенджамин наконец поднял глаза. — Честно? Рылся в твоих ящиках. Изучал твои книги. И старые письма. Тишина. Мортем вздохнул, потянулся к чайнику — автоматически, чтобы занять руки. — Ты встревожен, — сказал он. — Потому что я был в кафе с Эммой. Бенджамин резко встал, стул заскрипел. — Я не... — он сжал кулаки, — Чёрт. Да. — Это просто игра, Бен. Она это понимает. Я — тоже. — А я? — голос Бенджамина дрогнул. — Я что, часть этой игры?       Чайник зашипел. Мортем не ответил сразу — налил кипяток в две кружки, одну протянул Бенджамину. Тот взял, но не отпил — просто сжал пальцами, будто проверяя, выдержит ли фарфор. — Ты можешь делать всё, что угодно, — прошептал Бенджамин. — Просто... обещай, что я всегда буду у тебя в приоритете.       Мортем посмотрел на него — по-настоящему посмотрел. На эти тёмные круги под глазами (не спал), на подрагивающую губу (нервничает?), на выражение лица, чуждое режиссеру. И вдруг понял: Бенджамин боялся. Не ревновал — боялся. — Обещаю, — сказал Мортем. Не «да», не «конечно», не «глупости». Обещаю. Как клятву. Бенджамин выдохнул, отпил чаю — и скривился. — Боже, ты что пьешь? Это не чай, это вода с его привкусом. — А ты пьешь не чай, а нефть.       Они сидели за кухонным столом, пили недостаточно крепкий чай, и где-то между паром от кружек и случайным касанием коленей всё стало на свои места. А потом Бенджамин вдруг сказал: — Всё-таки купи ей то платье. — Что? — Зелёное. Из витрины. — Он поставил кружку, встал.  И ушёл, оставив дверь приоткрытой — как намёк, как вопрос, как вызов. Мортем сидел один, смотрел на балаклаву на столе и думал, что, возможно, честность — это не всегда просто. Но оно того стоит. Бенджамин уже взялся за дверную ручку двери, ведущей на улицу, когда за спиной раздалось: — Флетчер. Он обернулся — резко, будто его дёрнули за невидимую нить. В коридоре Мортем стоял без балаклавы, и свет из окна падал на его лицо, делая его уязвимым, почти чужим. — В чём дело? — спросил Бенджамин, и голос его предательски дрогнул. Мортем сделал шаг вперёд. Потом ещё один. — Я люблю тебя. Три слова. Простых, но в то же время безумно сложных. Бенджамин замер. Всё в нём будто остановилось — дыхание, сердце, время. — Ты... — голос звучал хрипло, — почему? — Из-за тебя.       И тогда Бенджамин понял — это не просто признание. Это выбор. Мортем выбирал его — не в ущерб Эмме, не вопреки цирку или Мари, а несмотря ни на что.       Он шагнул навстречу, схватил Мортема за воротник и притянул к себе — не для поцелуя, просто чтобы почувствовать, что это не сон. — Чёртов идеалист, — прошептал он ему в губы.       А за окном, не обращая внимания на эту сцену, шёл снег — первый в этом году. Белый, чистый, как новая страница.       И где-то в городе висело в витрине зелёное платье, которое завтра найдёт свою хозяйку. Но это уже совсем другая история.

***

      Мортем вошел в гримерку без стука. Хотя обычно он так не делал. В руках он держал бумажный пакет с золотым тиснением, аккуратный, будто купленный в одном из тех дорогих бутиков, даже просто рядом с витринами которых Эмма чувствовала себя неловко. — Привет, — сказал он и поставил пакет перед ней на столик с зеркалом. Эмма подняла бровь, наблюдая, как он разваливается на стуле — задом наперед, обхватив спинку ногами, уперев подбородок в дерево. Расслабленный. — Что это? — Открой и узнаешь. Она развязала шелковую ленту и заглянула внутрь. Зеленое платье. То самое. — О боже... — Эмма вытащила его, легкий бархат начал переливаться под теплым светом лампы. Но под ним оказалось еще кое-что — теплый свитер цвета спелой вишни и синий шарф с рыжими лисятами. — Сейчас зима, — пожал плечами Мортем. — Как-то глупо дарить просто весеннее платье. Эмма переводила взгляд с подарков на него и обратно. — Откуда у тебя... Ты сам говорил... В «Диаболике» же... — Если тебе правда интересно, то... — он почесал затылок, — короче, однажды я удачно инвестировал. Она прищурилась. — Стой, ты чего смеешься? — Вложился в производство балаклав и стал лицом компании? — не выдержала Эмма, и смех вырвался наружу.       Мортем сделал нарочито обиженный взгляд, потом не выдержал и сам рассмеялся. — Ну почти. Они начали с производства носков с подогревом для альпинистов. — О чем это вообще говорит о тебе? — Эмма все еще давилась от смеха. — Что я знаю толк в... я не знаю?       Они смеялись вместе, и в этот момент Эмма вдруг потянулась к нему — инстинктивно, не думая, — но поймала себя и замерла. Рука дрогнула в воздухе, и она быстро опустила ее на пакет, будто поправляя бумагу. — Спасибо, — прошептала она. — Правда. — Носи на здоровье. Он поднялся, собираясь уйти, но Эмма вдруг сказала: — Мортем. — М? — Ты хороший человек.       Он замер у двери, не оборачиваясь, только слегка наклонил голову — жест, который она уже научилась читать. Спасибо.       А потом дверь закрылась, и Эмма осталась одна — с платьем, которое пахло дорогим магазином, и с мыслями, полными надежды.       На обратном пути через двор цирка Мортема окликнул почтальон — тот самый, что развозил сообщения на велосипеде с паровым двигателем. — Для вас, месье Каррис-Метс! Срочное! Конверт из плотной голубой бумаги — фирменный цвет Бенджамина. Внутри всего одна строчка, выведенная острым почерком: "Ну что, герой? Подарок вручил? Жду отчет в кабинете. 20:00. Без опозданий."       Мортем сунул письмо во внутренний карман и ускорил шаг. В кармане бренчали монеты — сдача от покупки. Как раз хватит на бутылку того самого вишневого ликера, что любил Бенджамин.

***

      Кабинет Бенджамина тонул в сизом дыме крепкого табака, когда Мортем вошёл ровно в восемь, поставив на стол бутылку с тёмно-рубиновой жидкостью. — Ликёр «Северный Взрыв», — пробормотал он. — Как ты любишь.       Бенджамин медленно поднял глаза от бумаг. Его пальцы сжимали перо так, будто это было холодное оружие. — Я не просил откупных. — А я не откупаюсь. Бенджамин отложил перо, потянулся к бутылке. Его пальцы скользнули по стеклу, оставляя следы на охлаждённой поверхности. — Ну что, джентльмен? — он выдохнул дым в сторону. — Довольна ли наша фаерщица? — Платье подошло. — А свитер? — Тоже. — А шарф?       Мортем снял балаклаву и швырнул ее на стол. Его рыжие волосы были взъерошены, густая борода тоже взлохмачена, на лбу — отпечаток ткани. — Ты хочешь спросить, целовала ли она меня. Бенджамин резко закашлялся, стряхивая пепел с жилетки. — Меня интересует только одно: держишь ли ты слово. Мортем шагнул вперёд, упёрся руками в стол. Чернильница вздрогнула. — Ты — мой приоритет. — Доказательства. — Какие ещё, к чёрту, доказательства? — Мортем ударил кулаком по дереву. — Я здесь! В восемь вечера, как ты приказал! С твоим проклятым ликёром и... Бенджамин вскочил, опрокинув стул. Его трубка с грохотом упала на пол. — И с каким лицом ты собираешься завтра выходить к ней на репетицию? — С тем же, с каким выходил вчера! — Враньё! Они стояли нос к носу, дыхание смешалось с дымом, с запахом вишни и чернил. — Ты хочешь, чтобы я отказался от неё? — прошипел Мортем. — Я хочу, чтобы ты перестал врать! Себе в первую очередь! Мортем медленно выпрямился. — Хорошо. Правда. Да, она потянулась ко мне. Да, я видел, как она смотрит. Да, мне это... приятно. Бенджамин замер. — Но, — Мортем поднял глаза, — я проигнорировал это. А когда я шёл сюда, я считал минуты. Как и тогда. Он сделал шаг назад, поднял упавшую трубку, бережно положил на стол. — Вот моя правда, Флетчер. Делай с ней что хочешь.       Бенджамин смотрел на него, на внезапно опустевшее пространство между ними. Потом резко схватил бутылку, откупорил зубами и сделал три больших глотка. — Чёртов Кармелли, — прошипел он, вытирая губы. — Ладно. — Ладно? — Да. Но завтра ты объяснишься с ней. Чётко. Мортем кивнул. — А сейчас... — Бенджамин протянул бутылку, — выпьешь со мной?       Они сидели на полу, спиной к дивану, передавая бутылку туда-сюда. Мортем позволил снова позволил себе поступиться принципами. Где-то после полуночи Бенджамин, вдруг положил голову Мортему на плечо. — Ты всё равно сволочь. — Знаю. За окном падал снег. В «Диаболике» гасли огни. А в кабинете режиссёра два дурака пили ликёр и молчали, потому что все важные слова уже были сказаны.

***

      Мортем стоял у двери гримерки Эммы. — Ты знаешь, зачем я пришел, — начал он.       Эмма повернулась. На ней было то самое зеленое платье, но теперь оно казалось ей слишком большим, будто она сжалась внутри него. — Знаю. — Голос ее звучал странно спокойно. — Ты пришел сказать, что мы никогда не сможем быть вместе. Мортем молча кивнул. Она подошла ближе, и в ее движениях была какая-то новая, чужая грация — резкая, почти отчаянная. — Я ухожу, Мортем. Решила сегодня. Хочу посмотреть другие цирки, другие города. Но перед этим... — она вдруг схватила его за воротник, — я хочу... я хочу тебя.  Он отпрянул, но ее пальцы впились в его плечи. — Эмма, ты не... — Прошу, Мортем, пожалуйста. — Ее губы дрожали. — Позволь мне побыть с тобой хоть один раз. Первый и последний.       Она поцеловала его. Грубо, неловко, так, что их зубы стукнулись. Руки ее дрожали, но держали крепко — одна в его волосах, другая на поясе, пытаясь расстегнуть пряжку.       Мортем хотел отстраниться, сказать "нет", остановить это безумие — но что-то внутри сломалось. Может, жалость. Может, злость на себя. А может, просто человеческая слабость. Он ответил на поцелуй.       Это ошибка, — кричало что-то в его голове, но тело уже не слушалось. Руки сами нашли путь под бархат платья, губы — ее шею, плечо, ту ямочку у ключицы, что так странно вздрагивала при каждом его прикосновении.       Эмма стонала, цепляясь за него, как утопающая. Ее ногти оставили красные полосы на его спине, зубы — след на нижней губе. Она торопилась, словно боялась, что он передумает, что этот миг рассыплется.       Когда она кончила, сжав его плечи так, что потом останутся синяки, Мортем вдруг остановился. Он не мог. Не с ней. Не сейчас. Не так.       Эмма тяжело дышала, ее волосы прилипли ко лбу, полуобнаженная грудь вздымалась вверх и с усилием опускалась вниз. Она смотрела на него, и в ее глазах было что-то такое, от чего Мортему стало невыносимо стыдно. — Прости, — прошептал он. Быстро поднялся, застегнул ремень поправил одежду, подобрал с пола балаклаву. — Мортем... — ее голос дрогнул. Он уже открывал дверь, но обернулся: — Ты заслуживаешь большего, чем просто низкий прощальный секс. Дверь закрылась.       Эмма осталась одна — с разбитыми мечтами, с телом, что все еще помнило его прикосновения, и с зеленым платьем, которое теперь казалось ей саваном.       А Мортем шел по темному коридору цирка, стирая с губ следы ее помады, и думал только об одном:

Бенджамин был прав.

      Где-то завыл паровой котёл. А в кабинете режиссёра ещё горел свет — слабый, дрожащий.       Мортем остановился, сжал кулаки и пошёл, нет, побежал прочь — не туда, где его ждали, а во тьму, где он мог хотя бы на время перестать быть тем, кого все любили.

***

      Пустырь за цирком был засыпан снегом. Темно. Холодно. Одиноко. Здесь не было зрителей, не было огней — лишь черное небо и белые хлопья, медленно хоронившие Мортема под собой.       Он сидел, вцепившись пальцами в голову. Ногти впивались в кожу, но эта боль была ничтожной по сравнению с тем, что творилось внутри. Гадко. Противно. УБИЙСТВЕННО.       Снег скрипел под чьими-то ботинками. Мортем не поднял головы — он знал, кто это. Бенджамин опустился рядом, небрежно, будто садился на барный стул. Его дорогой шерстяной плащ начал пропитываться тающим снегом, но он, кажется, не обращал на это внимания. — Я тебя везде искал, — сказал он просто.       Мортем не ответил. Снег падал ему на шею, таял и стекал за воротник, но он даже не пошевелился. Бенджамин достал трубку, раскурил. Дым... который ощущался уже как что-то родное.  — Ну что, — он говорил тихо, без обычной язвительности, — теперь ты знаешь, каково это — быть самым желанным человеком в цирке. Мортем резко поднял голову. Его глаза наполнились влагой и блеснули в темноте. Бенджамин встретил его взгляд и вдруг протянул руку. Теплая ладонь прижалась к щеке Мортема, стирая снег и что-то еще. — Рихард, — сказал он мягко, — ты не должен давать человеку то, что он хочет просто потому, что он тебя любит. Мортем сглотнул. — Я был... — Ты не был обязан. И тогда Мортем разжал пальцы. Его руки упали на колени, беспомощные, дрожащие. Бенджамин не отводил ладони от его лица. — Она уходит, — прошептал Мортем. — Я знаю. Но ты поступил правильно.       Снег кружил вокруг них. Где-то вдали гудел город, жил своей жизнью, но здесь, на этом пустыре, время будто остановилось. — А еще... ты не обязан быть идеальным. Даже когда от тебя все этого ждут.  Бенджамин вдруг встал, отряхнулся и протянул руку Мортему: — Пойдем. Дома теплее.       И Мортем взял его руку. Не потому, что должен был. А потому, что хотел. Они шли обратно к цирку, оставляя за собой две пары следов. Одни — ровные и уверенные. Другие — шаткие, но уже не такие потерянные.       А снег все падал, засыпая их прошлое, чтобы весной могло прорасти что-то новое.