Диаболика

      Утренняя репетиция началась. Гнетущая пустота.       Факелы Эммы аккуратно сложены в ящик, будто музейные экспонаты. Мортем вошел первым — балаклава на месте, шаг чёткий, — но Сепальт сразу заметил: его брат двигался слишком механически, будто забыл, как дышать без команды. — Где наша фаерщица? — Саманда закурила прямо в зале, игнорируя правила. — Опаздывает или... — Уехала, — Мортем перехватил летящее кольцо, даже не глядя. — Решила посмотреть другие города, попробовать новые цирки. Сепальт и Саманда переглянулись. — Насовсем? — спросил клоун, растирая в руках магнезию. — Не знаю.       Бенджамин, сидевший за столом с реквизитом, лишь поднял голову. Его взгляд скользнул по Мортему — быстрый, диагностирующий. "Держишься?" — Ну и чёрт с ней, — Саманда резко выдохнула дым. — Всё равно её номера требовали слишком много оборудования и реквизита, который просто сгорал по сценарию.       Но когда она отвернулась, её пальцы нервно обвили цепочку на шее — ту самую, что Эмма подарила ей перед уходом, не сказав правду.       Репетиция шла вяло. Без огня "Огненный мост" превратился в банальный трюк на канате. Сепальт трижды срывал антре, Саманда забыла текст. — Кончайте! — Бенджамин швырнул тетрадь с режиссёрскими пометками. — Сепальт, твои шутки сегодня раздражают меня сильнее, чем когда-либо. Саманда — ты играешь, будто тебя тащат на аркане. Разойдись, перерыв.       Когда все разбрелись, только Мари, которой снова было разрешено прогулять школу, подошла к отцу. Мортем пригласил ее на репетицию, потому что хотел, чтобы она была рядом. Его маленький лучик. Не оскверненный человеческими страстями, интригами, искренний в своей доброте, самый честный и дорогой сердцу. — Она вернётся? — Не знаю, ромашка. Но если захочет — у неё всегда будет место здесь.       За его спиной у Бенджамина дрогнуло за грудиной. В глубине души эти слова его ранили.       Вечером, когда цирк опустел, Мортем остался один на манеже. Он взял один из Эмминых факелов, провёл пальцами по резьбе на рукояти — там были выцарапаны её инициалы.       Из темноты вышел Бенджамин. Без слов протянул стакан с успокаивающим травяным сбором. Сперва думал налить виски. Но он уважал убеждения Мортема. — Завтра будет легче, — сказал он. — Врёшь, — Мортем принял стакан и сделал несколько больших глотков, по-прежнему механических. — Время лечит, друг. Неделя, другая, третья. Боль постепенно будет отпускать.       Они стояли так в пустом зале, где ещё стоял химический запах огнеупорной пропитки и дыма. Где-то за стеной Сепальт матерился, роняя бутылки, Саманда скрипела пером, сочиняя язвительное письмо "безответственной фаерщице", а Мари раскладывала карты, пытаясь угадать, по какой колее сейчас мчится ее поезд.       А Мортем и Бенджамин молча хлебали чай — за тех, кто уходит. За тех, кто остаётся. И за тех, кто однажды, возможно, вернётся.

***

      Тени в кабинете Бенджамина удлинялись, вытягиваясь по стенам, как кошки после сна. Мортем, сидя на краю стола (чего никогда бы не позволил себе раньше), вертел в пальцах визитку из грубой бумаги: "Исаак Веллесов-МакФлинн. Дрессировка и музыкальные представления. Угол Ткацкой и 16 Парковой, после заката." — И что, он просто играл, а кошки танцевали? — Бенджамин скептически щурился, разбирая почту. — Не просто танцевали. — Мортем откинул визитку на стол. — Они слушали. Буквально. Альстер — тот самый тенистый кот — вёл их, как дирижёр. Бенджамин фыркнул, поправляя очки: — И ты хочешь пригласить этого... шамана в «Диаболику»? — Хочу, чтобы ты посмотрел. — Мортем, у нас нет ни бюджета, ни места для... — Не как режиссёр. Как ты.       Тишина.       Бенджамин замер, перо застыло над документом. — Он играл ту мелодию, — тихо добавил Мортем. — Ту самую, из нашего первого выступления. Давай, вспоминай!       Карандаш в руке Бенджамина сломался с тихим щелчком. — Ты уверен? — Как в том, что ты сейчас сожмёшь губы и скажешь «ладно, но только на пробу».       Бенджамин действительно сжал губы. Потом резко встал, скинул очки для чтения (зрение падало в периоды стресса), протёр их платком — слишком интенсивно, будто стирал не пыль, а собственные сомнения. — Чёрт. Ладно. Но только на пробу. И если его кошки обдерут хоть один занавес... — Они не обдерут. — ...я вычту из твоего жалования. — Базару ноль.       Когда он вышел, Бенджамин остался один с визиткой в руках. На обороте, мелким почерком, было написано: «Музыка помнит то, что забыли люди».

***

      Снег хрустел под подошвами берцев, как битое стекло. Мортем пробирался по узкой улочке, где фонари горели тускло и редко, оставляя между собой островки непроглядной тьмы. Адрес на визитке привел его на окраину Тарвина, где город уже переходил в деревню, а тротуары заканчивались внезапно, словно оборванные чьей-то небрежной рукой.       Дом оказался старым, но ухоженным — резные наличники в виде изогнутых кошачьих силуэтов, почерневшие от времени, но тщательно вычищенные. На крыльце висел колокольчик, а под ним — табличка каллиграфическим почерком: "Не звонить. Кошки спят."       Мортем постучал.       Тишина.       Он уже собрался стукнуть снова, когда услышал тонкое "мяу" у своих ног. Из-под калитки высунулась пушистая лапа — тенистая шерсть, знакомые белые "носочки". Альстер. — А вы настойчивы, — раздался голос сзади. Мортем резко обернулся.       Исаак стоял в тени, завернутый в поношенный плащ с капюшоном. Одет он был не по погоде. В одной руке — флейта, в другой — ведро с рыбой. — Приветствую, Вы... — Я знал, что вы придете, — перебил Исаак, улыбаясь. Его глаза блестели в темноте, как у его питомцев. — Бенджамин Флетчер все еще носит тот ужасный бордовый шарф? Мортем замер. — Нет. Давно не носит. А вы знаете его? Исаак рассмеялся. — О, мистер Каррис-Метс. Я знаю куда больше, чем вам кажется. Он толкнул калитку ногой, и та распахнулась с мелодичным скрипом. — Входите. Только тише — кошки действительно спят.       Во дворе тропинки, отгороженные крупными зеленоватыми камнями, были тщательно вычищены от снега. По правую руку расположился колодец, над его навесом выросла пушистая снежная шапка. На молодом дереве висел умывальник, с которого теперь свисали длинные сосульки.       Дверь скрипнула, приглашая гостя в уютные сени, в тепло. Мортем нагнулся, чтобы не задеть низкий дверной проем.       На стенах комнаты — плакаты дореволюционных кинофильмов, пожелтевшие газетные вырезки. На полках — флейты всех размеров, от миниатюрной свирели до длинного бамбукового сякухати. В углу, на печке-буржуйке, шипел медный чайник, а рядом, в плетеном кресле, спала старушка с седыми волосами, укрытыми вязаным пледом. — Бабушка Лора, — тихо сказал Исаак, кивая в ее сторону. — Спит как сурок. Не проснется, даже если вы вдруг повысите голос.       Они перешли в комнату, по-видимому, служившую спальней таинственному юноше.       Мортем хотел что-то спросить, но в этот момент тенистый кот прыгнул ему на плечо, устроился там, как на наблюдательном пункте, и принялся вылизывать лапу. — Он вас выбрал, — улыбнулся Исаак. — Значит, все в порядке.       Он разлил чай по керамическим кружкам — темно-янтарный, с запахом дыма и лесных ягод. — Я видел ваш «Огненный мост», — вдруг сказал Исаак, поднося чашку к губам. Глаза его в свете лампы казались почти золотыми. — Рискованно. Глупо. И... прекрасно. Мортем почувствовал, как Альстер тычется мокрым носом ему в шею. — Вы были в зале? — На галерке. — Исаак провел пальцем по флейте, лежащей рядом. — Когда вы прыгнули, кто-то вскрикнул, а я... я услышал, как звучит ваш полет.       За стеной бабушка Лора громко засопела, перевернулась, но не проснулась. — Звучит? — Да. — Исаак наклонился вперед. — Все живое звучит, мистер Кармелли. Ваш брат — как расстроенная скрипка. Бенджамин Флетчер — как старая виолончель, благородная.       А вы...       Он замолчал, будто подбирая слова. — Я? — Вы звучите как затишье перед бурей.       Мортем сидел, как завороженный. Кружка обжигала руку, но он этого не замечал. — Почему вы говорите так, будто знаете нас?       Исаак улыбнулся, но ответил вопросом на вопрос. — Вы когда-нибудь слышали, как поет лед на озере перед рассветом, мистер Каррис-Метс?

***

      Тенистый кот Альстер и белоснежная Сирша шли следом за ними, как два призрака, растворяясь в вечерних сумерках. Цирк «Диаболика» стоял темным силуэтом, лишь в одном окне, которое было видно лишь с заднего двора, мерцал желтый свет — кабинет Бенджамина. — Она может подождать здесь? — Исаак кивнул на Сиршу, когда они вошли в холл.       Мортем достал из-под стойки потертый плед с вышитыми звездами (оставленный кем-то из артистов) и устроил импровизированную лежанку на ящике с реквизитом. — Здесь тепло. И никто не тронет.       Сирша прыгнула на плед, свернулась клубком и тут же начала мурлыкать, будто знала это место давным-давно.       Исаак вошел в кабинет Бенджамина один, а Мортем, проводив его, вернулся к Сирше и сел напротив нее на корточки. Режиссер сидел за столом, заваленным бумагами, но взгляд его был острым и ясным. — Итак, — Бенджамин отложил перо, — семнадцать лет, верно? — Да, — Исаак стоял прямо, но без напряжения, как его флейта в руках — инструмент, а не оружие. — Официального образования нет? — Всему, что знаю, научила меня мать. До того, как ее не стало. Чтению, музыке, арифметике... и другим вещам. — Твои... способности. Как это работает? Исаак улыбнулся: — Лираэль вкладывает музыку в сердце, Феангор открывает уши для зверей. Без них я — просто парень с дудкой. — Боги? Серьезно? Ты язычник? — Вы же верите в удачу, мистер Флетчер. А она всего лишь капризная богиня в моем пантеоне.       Бенджамин смутился, но виду не показал. — А голубей дрессируешь? — Не "дрессирую". Мы с ними дружим. Бенджамин откинулся в кресле, сложил пальцы домиком. — Покажи-ка, чё могёшь.       Исаак поднес флейту к губам. Первые ноты прозвучали как шепот ветра в зимнем лесу. И тогда...       Двор наполнился движением. Тенистые коты, появлявшиеся будто из ниоткуда, подходили к окну, запрыгивали на внешний подоконник. Их глаза в темноте вспыхивали как фонарики. Альстер приоткрыл дверь в кабинет лапкой, уселся у ног Исаака. Бенджамин встал и распахнул окно. В помещение хлынула волна холодного воздуха. Три уличных кота запрыгнули внутрь, подошли к флейтисту и образовали возле него полукруг, словно придворные музыканты перед дирижером. Через минуту к ним присоединился четвертый.       Бенджамин оценивающе рассматривал картину, представшую перед ним. В глазах читалось что-то между восхищением и тревогой. — Добро пожаловать в “Диаболику”, —  провозгласил он. Но смотрел при этом не на Исаака, а на Мортема, с гордостью наблюдавшего за этим всем из-за двери. Режиссер будто спрашивал: "Что ты привел в наш дом?"       Музыка стала громче, звонче. Кошки одна за другой встали на задние лапы и потянулись к Исааку. Вот он — покровитель всех котов Тарвина. Закончив играть, он кротко одобрительно кивнул. 

***

      Солнечные лучи пробивались сквозь высокие окна манежа, подсвечивая клубы пыли. Сепальт, с сигаретой в зубах (хотя курить в здании было строго запрещено), ждал нового артиста у главного входа, попивая кофе из жестяной кружки. Накануне Бенджамин поручил ему провести экскурсию для Исаака Веллесова-МакФлинна.       Когда Исаак появился в дверях, Сепальт невольно замер. Юноша выглядел так, будто шагнул сюда из другого времени – в потрёпанном зелёном плаще, с флейтой за поясом и с тремя крупными котами, послушно следовавшими за ним по следам. Альстер, тенистый кот с белыми лапами, тут же принялся обнюхивать пол, а белоснежная Сирша уселась рядом с хозяином. Третьего кота, как потом выяснилось, звали Талион. Самый маленький из всех троих, с густой рыжей шерстью, припорошенной снегом. — Ну что, поехали? – Сепальт потушил сигарету о подошву ботинка и махнул рукой вглубь коридора.       Первой остановкой стала кухня – светлое помещение с плитой, холодильником, красивым сервантом и широкой столешницей, на которой стояла турка, гейзерная кофеварка, большой металлический чайник со смешным носиком и несколько кружек.       На большом прямоугольном столе лежали остатки вишневого пирога на коричневой упаковочной бумаге.  — Мы сами себе готовим. Все, что найдешь, можно брать. Но кружки у всех свои. Вот там, — он показал пальцем на полки, — чай, кофе, травы какие-то, специи... разберешься, короче.       Исаак молча осматривался, его пальцы скользнули по краю стола, будто он изучал историю этого места через тактильные ощущения. Альстер запрыгнул на подоконник и принялся умываться.       Дальше – уборная. Та самая, в которой этот алкаш разнес зеркало в приступе абстиненции. Он постарался прикрыть трещины торсом, но Исаак заглянул ему за спину и внимательно их рассмотрел.       Сепальт неловко хмыкнул, но промолчал.       Восточное крыло встретило их сердитым грациозным голосом Саманды. Кажется, она давала команды себе самой. Исаак заглянул внутрь и замер, наблюдая, как она отрабатывает движения перед зеркалом. Её отражение казалось живее её самой. — Не советую входить, – предупредил Сепальт. – Она сегодня не в духе. — Она боится, – тихо сказал Исаак. — Кого? — Себя.       Сепальт не нашёлся, что ответить.       Далее они прошли еще три репетиционных зала: в каждом было оборудование под разные задачи.        Потом — южное крыло. Гримерки, кладовки, переговорная. Пробежались по всем местам.       Исаака ничуть не смущала причудливость, помпезность интерьеров, витиеватость коридоров, лишенные простоты двери, странные картины и часы на стенах. Все было для него понятно, очевидно. Он сразу запоминал дорогу, его разум мгновенно рисовал проекцию всех путей.       Когда они дошли до помещения, выделенного специально для него и кошек, Исаак осмотрел его профессиональным взглядом. Комната была просторной, с высоким потолком и широкими подоконниками – идеально для животных. — Нормально? – спросил Сепальт. — Да. Мне понадобятся доски, инструменты и подушки. Может, еще ткань. Только не синтетика. — Мы можем заказать мебель… — Нет, – Исаак мягко, но твёрдо покачал головой.        Сепальт хотел возразить, но Альстер вдруг прыгнул на ящик в углу и улёгся, свернувшись калачиком, будто уже утверждая свои права. Кот четко давал давал понять — слушай моего хозяина, чтобы не попасть впросак. — Ладно, – сдался Сепальт. – Как скажешь.       Они вышли на задний двор. За время, пока они шастали по маленькому миру, спрятанному в этом замысловатом здании, сугробы прилично увеличились в размерах.       Исаак поднял лицо к небу, закрыв глаза, будто прислушиваясь к чему-то, что никто, кроме него, не слышал.  Снежинки падали на его щеки, веки, пробирались во взъерошенные, волосы, которые давно пора было подстричь. Сепальт только сейчас заметил, что одна его прядь была оплетена нитками, на нее были нанизаны бусины разных форм и расцветок, а снизу болталось перо, запечатанное в смоле.  — Здесь неплохо, — наконец, сказал юноша.       Сепальт ёжился, вытирая рукавом кожаной куртки покрасневший нос — его септум сейчас доставлял одни проблемы: на морозе металл леденел, а из носа текло так, будто он простудился. Он шмыгнул носом и зябко поджал плечи, проклиная свою забывчивость — шапку снова оставил в гримёрке.       Исаак стоял рядом, будто не замечая холода. Его лёгкий зелёный плащ развевался на ветру, обнажая тонкую рубашку с закатанными рукавами. Альстер, Сирша и Талион сидели у его ног, совершенно равнодушные к погоде — только белая кошка изредка отряхивала лапой снег с усов. — Ты точно не замёрзнешь? — хрипло спросил Сепальт, сжимая в кулаке смятый платок. — Я вырос в горах, — улыбнулся Исаак, подставляя лицо снежинкам. — Там ветер пробирает до костей, но зато учишься слышать его песню. Мне не привыкать к морозам.       Дверь цирка со скрипом распахнулась, и на пороге появилась Саманда, закутанная в длинное пальто с меховым воротником. В одной руке она держала сигарету, в другой — листок с какими-то пометками. Увидев Исаака, она на мгновение замерла, будто ожидая, что сейчас сорвётся на привычную колкость, но вместо этого лишь выдохнула дым в сторону. — Значит, ты наш новый аттракцион, — сказала она, оценивающе оглядывая Исаака с ног до головы. — Если кошки согласятся, — ответил он, не смущаясь. — Бенджамин уже рассказал нам про твои «музыкальные номера». Надеюсь, ты понимаешь, что здесь публика любит зрелища, а не колыбельные для усатых. — А я надеюсь, что они полюбят и то, и другое, — легко парировал Исаак.       Сепальт, наблюдая за ними, вдруг осознал странную вещь: Саманда, обычно такая едкая, сегодня казалась... заинтересованной? Она даже не попыталась подстебнуть Исаака за его странную манеру речи. — Ладно, — Саманда бросила окурок в сугроб. — Ты, конечно, интересный тип, но если хочешь влиться в нашу банду, тебе придётся немного спуститься с небес на землю. — И объясняться понятнее, — добавил Сепальт, шмыгая носом. — А то половина труппы уже думает, что ты шаман или... типа черный маг. Исаак тихонько рассмеялся: так наверняка думал только сам Сепальт. — Хорошо. Буду говорить проще. Например... — он подобрал снежок и подбросил его — Альстер поймал лапами. — Вот вам простая истина: кошка, играющая со снежком - это искусство. А я — просто дурак на морозе.  — Окей, неплохая попытка, но с чувством юмора у тебя серьезные проблемы. Надеюсь, ты не метишь в клоуны, музыкант, — Саманда направилась к дороге, — Ну, посмотрим, что скажет публика по поводу твоей дудки. Не оплошай.  Когда она ушла, Сепальт облегченно выдохнул.  — Да, брат, если хочешь шутить, придется поучиться. — Надеюсь, не у тебя? — Исаак улыбнулся.  — Черт, уделал!

***

      Гримерка Исаака пахла свежим деревом и кошачьей мятой. Мари замерла на пороге, завороженно наблюдая, как юноша с закатанными рукавами ловко собирает многоуровневую конструкцию из неошкуренных досок. Семь пар кошачьих глаз сверкали в полумраке, следя за каждым его движением. — Входи, — сказал Исаак, не оборачиваясь. Его пальцы проворно закручивали шуруп в деревянную перекладину. — Только не наступай на Сиршу. Она любит лежать именно там, где ходят люди.       Мари осторожно переступила порог. Альстер тут же подошел и обнюхал ее ботинки, а рыжий котенок с разорванным ухом уселся перед ней, как страж. — Почему они все смотрят на тебя? — спросила она, присаживаясь на корточки. — Потому что я делаю им дом, — Исаак провел ладонью по шероховатой поверхности доски. — Они хотят убедиться, что я все делаю правильно. Одна из кошек — стройная серая красавица — внезапно прыгнула на самый верх конструкции и принялась облизывать лапу, явно демонстрируя свое одобрение. — А это ЛУна, — кивнул Исаак. — Она всегда проверяет качество работы первой. Мари потянулась погладить кошку, но та ловко увернулась, уставившись на нее желтыми глазами. — Она не любит чужих? — Наоборот. Она просто ждет, когда ты перестанешь бояться. — Я не боюсь! — Тогда почему твои пальцы дрожат? Мари сжала кулаки. Исаак улыбнулся и протянул ей горсть сушеной мяты. — Держи. Это как пропуск в их мир. Кошки моментально окружили ее, мурлыча и тычась мордами в ладони. Даже Луна снизошла до того, чтобы потереться о ее колено. — Почему они тебя слушаются? — Мари осторожно чесала Талиона за ухом. — Я их не заставляю. Они просто знают, что я говорю на их языке. — Каком? — Языке тишины. — Исаак поднял флейту, висевшую на гвозде, и извлек один чистый звук. Все кошки мгновенно замерли, повернув головы в его сторону. — Видишь? Они не слушаются — они слышат.       Мари задумалась, наблюдая, как рыжий котенок укладывается у нее на коленях. — А люди? Они тоже слышат? — Некоторые. — Исаак поставил флейту на место. — Твой отец, например. Он просто не всегда показывает, что понимает. — А Бенджамин? — Он слышит, но делает вид, что нет. — А я?       Исаак рассмеялся, и в его смехе не было ни капли снисхождения — только искренняя радость. — Ты, Мари, задаешь слишком много вопросов для того, кто и так все знает.       Она хотела возмутиться, но вдруг поняла — впервые за долгое время она чувствовала себя... понятой. Без оценок, без взрослых "это сложно объяснить". Исаак говорил с ней как с равной, и в этом не было фальши.       Луна прыгнула на ее плечо, мягко перебирая лапами. — Она говорит, тебе пора ужинать, — перевел Исаак. — Ты же сказал, они не разговаривают! — Они не разговаривают. Они просто знают. Мари осторожно поднялась, не потревожив кошку. В дверях она обернулась: — Я могу приходить сюда? Исаак уже снова склонился над досками, но улыбка тронула его губы: — Дверь не закрывается. Для тех, кто умеет слушать.       Луна мягко коснулась лапой ее щеки, как печать одобрения. И Мари поняла — она нашла в этом странном юноше с флейтой то, чего не хватало среди взрослых циркачей: человека, который видел мир так же четко и ясно, как она сама. Только с кошками. И без лжи.

***

      Вечерний свет просачивался сквозь занавески с выцветшими ромашками, окрашивая кухонный стол в теплый желтый цвет. Исаак сидел на кривой табуретке, обхватив руками глиняную миску с бульоном. Пар поднимался к его лицу, смешиваясь с запахом сушеного чабреца, висевшего пучками под потолком.       Бабушка Лора, маленькая и сухонькая, как осенний лист, помешивала ложкой содержимое кастрюли. Ее морщинистые руки, испещренные темными пятнами, двигались медленно, но точно. — Ну что, внучок, — сказала она, не поднимая глаз, — рассказывай про своих клоунов. Исаак улыбнулся. — Они не клоуны, ба. Ну, кроме одного. — Все они клоуны, — проворчала она, отливая себе бульон. — Живут в краске и блестках, чтобы никто не разглядел, что внутри.       Комната была крохотной: плита с дымоходом, стол с облупившейся краской, две табуретки и старая этажерка, заставленная баночками с травами. На стене висел единственный украшенный предмет — медный поднос с выгравированными кошками, единственная ценность, оставшаяся от прошлой жизни. — Там есть один... — Исаак отломил кусок черствого хлеба и опустил в бульон. — Безликий. Лора замерла. — Тот самый? — Тот самый. Она медленно опустилась на табуретку, и Исаак увидел, как в ее глазах вспыхнул огонек — не то любопытства, не то тревоги. — Я видела его афиши, — прошептала она. — Когда он только начинал. Летал по канату, как ангел, а публика замирала. — Он и сейчас так летает. — И все так же прячет лицо? Исаак кивнул. Лора вздохнула и потянулась к хлебу. — Плохой знак, когда человек боится собственного отражения. — Он не боится, ба. Он просто... не знает, как это — быть увиденным. Ему очень сложно снова доверять людям.       Лора фыркнула, но не стала спорить. Они ели, слушая, как за стеной кошки возятся в новой корзине, которую Исаак сплел сегодня утром. — А другие? — спросила она наконец. — Какие? — Твои новые... циркачи. Исаак отпил бульона, чувствуя, как тепло растекается в животе. — Есть режиссер. Мудрый, остроумный, но... — Но? — Не знаю. Рано судить. Кажется, что он всю жизнь пытается убежать от себя. ... — А еще есть девочка. — Какая девочка? — Маленькая. С огненными волосами. Дочь Безликого. Лора подняла бровь. — И что же она? — Она... — Исаак задумался, подбирая слова. — Она как флейта перед концертом. Еще не играет, но уже полна музыки. Лора покачала головой, но Исаак знал — она поняла. Она всегда понимала. — Ты там осторожней, — сказала она вдруг, указывая на него ложкой. — Цирк — он как этот чайник. — Как чайник? — Снаружи — блестит, внутри — накипь. Исаак рассмеялся, но кивнул. — Я буду осторожен, ба. — И кошек не подпускай к этим... артистам. — Они сами разберутся, к кому подходить. Лора вздохнула и потянулась за его миской. — Ладно. Расскажешь завтра, как твой первый день. — Расскажу.       Она убрала посуду, а Исаак остался сидеть, глядя на последний кусочек хлеба в своей тарелке. За окном темнело, и где-то там, за лесом, горели огни цирка, где его уже ждали новые друзья.       Кошки запрыгнули на стол, обнюхивая его пальцы, будто проверяя, все ли с ним в порядке. — Все в порядке, — прошептал он им. — Все только начинается.

***

      Кухня Мортема пахла жареным хлебом и карамелизированными яблоками. Бенджамин, неловко примостившийся на краю стула, вертел в пальцах вилку, будто это был какой-то сложный цирковой реквизит. Мортем стоял у плиты, переворачивая тосты с неестественной сосредоточенностью, хотя обычно делал это одной левой, не глядя.       Мари, сидевшая между ними и методично разрушавшая горку яичницы, смотрела то на одного, то на другого с выражением, которое обычно предшествовало очередному неудобному вопросу. — Так, — сказала она наконец, откладывая нож. — Вы встречаетесь или как?       Бенджамин поперхнулся кофе. Мортем замер с лопаткой в руке, и один тост неловко перевернулся в воздухе, приземлившись мимо сковородки. — Мы... — начал Бенджамин. — Пока не обсуждали, — быстро добавил Мортем, подбирая сбежавший тост. — Формальностей, — кивнул Бенджамин. Мари безумно театрально закатила глаза.  — Боже, да вы же дураки! — Она ткнула пальцем в пространство между ними. — У вас все написано на лбу огромными буквами: "Мы вместе, но вы так не думайте".       Бенджамин сглотнул и посмотрел в окно, будто там внезапно появился чрезвычайно важный документ, требующий его срочного внимания. Мортем, напротив, уставился в сковородку, как будто надеясь, что она его поглотит. — Вам обязательно нужны обручальные кольца, — продолжила Мари, размазывая варенье по тосту. — Только не эти скучные золотые. Пусть будут... — она задумалась на секунду, — с гравировкой в виде канатов.  — Мари, — начал Мортем, но она перебила его: — Или можно одно кольцо в виде балаклавы, а второе — в виде режиссерской тетради! Бенджамин неожиданно фыркнул. Звук был нечтом средним между смехом и удушением. — Ты забываешь, — сказал он, наконец найдя в себе силы посмотреть на девочку, — что твой отец принципиально не носит украшений. — А ты забываешь, — парировала Мари, — что он принципиально не целовался с режиссерами, а вот поди ж ты.       Наступила мертвая тишина. Казалось, огонь над горелкой замер, ожидая, как они отреагируют на этот выстрел.       Мортем медленно опустил лопатку, повернулся и... рассмеялся. Тихим, глухим смехом, который, казалось, вырывался откуда-то из-под всех его масок сразу. — Ладно, — сказал он, вытирая ладонью глаза. — Ты победила.       Бенджамин, все еще красный, как цирковой занавес, вдруг протянул руку через стол и взял Мортема за запястье — осторожно, но твердо. — Кольца с гравировкой в виде канатов, — сказал он серьезно. — Это надо записать. Мари торжествующе подняла руки вверх — и в этот момент в дверь раздался легкий стук. Негромкий, почти деликатный. Хозяин дома вышел в прихожую, к входной двери. Отпер замок, дверь приоткрылась       На пороге стоял Исаак. Без кошек — негоже тащить их в чужой дом без приглашения, — но с чем-то, бережно зажатым в ладони. Его волосы были слегка припорошены снегом, щеки розовели от мороза, а в глазах светилось что-то вроде умиротворения. — Простите, что без предупреждения, — улыбнулся он, — но я обещал Мари подарок. И протянул ей маленькую фигурку — птичку, вырезанную из березы. Гладкую, теплую на ощупь, с едва заметными прожилками дерева. Если подуть в хвост — зазвучат тонкие чистые трели, будто настоящее чириканье птиц. — О-о-о! — Мари схватила подарок, глаза её вспыхнули, как угольки. — Это волшебно!       Исаак лишь улыбнулся, но Мортем заметил, как дочь смотрит на него — не так, как смотрит на других. Не с детским восторгом, а с чем-то более глубоким, почти затаённым. Интересно... Но он лишь перевел взгляд на Бенджамина, который, к удивлению, вдруг стал проще. Будто сбросил режиссёрскую маску и остался просто человеком. — Проходи, садись. У нас чай. Горячий еще. Исаак колебался, взглянул на дверь: — Не хочу мешать... — Мешать? — Мари дунула в птичий хвост, и фигурка свистнула, — каким образом ты сможешь нам помешать? Мы не заняты.       И тогда он сдался, сбросил плащ, оставив его на вешалке, и присоединился к их чаепитию. Мортем налил ему чаю — крепкого, густоватого. Предложил разбавить молоком, и Исаак согласился. — Как кошки? — спросила Мари, не отрываясь от птички. — Наверное... сейчас Альстер спит, Луна сторожит дом, а Талион опять влез в шкаф. Рыжий котенок, которому ты понравилась, стопроцентно снова докучает бабушке. Остальные где-то гуляют, — ответил Исаак, и его голос звучал так, будто он рассказывал о старых друзьях.       Бенджамин наблюдал за ним с любопытством, словно видел впервые. Не артиста, не странного юношу с флейтой, а просто человека.       А Мортем... Мортем молча пил чай, ловил взгляды дочери, отмечал, как легко вдруг стало Бенджамину, и думал, что, может быть, не всё в этой жизни нужно проговаривать вслух. Иногда достаточно просто сидеть втроём-вчетвером за столом, наблюдая, как за окном падает снег. — Оставайся, — вдруг сказал Бенджамин. — Пока не отогреешься.       Чайная заварка лилась рекой, как и голоса присутствующих. О чем-то оживленно болтали. Исаак делился забавными историями из его путешествий, рассказывал просто — о дорогах, о людях, музыке, трактирах, в которых ему удалось сыграть.       "Старается", — подумал Мортем. Говорить на их языке, на привычные темы, о которых ему раньше некому было поведать. Отца он не знал, мать умерла рано. А он "чудак", и с друзьями было худо.       Мари сидела, подперев щеку кулаком и восторженно ловила каждый жест Исаака. Время от времени вставляла реплики. Про спортивную гимнастику, про кошек, про цирк. То и дело она поправляла волосы и вытягивала спинку в струнку. "Хочет понравиться? Ого. Любопытно", — уловил отец.       Бенджамин сидел, откинувшись на спинку стула. Он задавал Исааку много вопросов. Не как начальник на собеседовании — как заинтересованный слушатель, может быть, даже друг. Мортем смотрел на него с любовью. Смешные усы, закручивающиеся на концах, густые брови, отросшие, небрежно уложенные волосы, которые так хотелось растрепать. У него была богатая мимика. Яркая, захватывающая. На него можно было любоваться бесконечно. Сейчас он казался даже чресчур родным.       Наверное, еще никто и никогда не был ему настолько понятен, доступен и близок. Он вспомнил Морриган. Теперь совсем без боли, без сожалений. Хорошо, что все произошло так, как произошло. Кто бы выиграл оттого, что такой человек принимал бы участие в воспитании его ребенка? Он пытался представить эту девушку здесь, рядом с собой, на месте Бена. Во-первых, ему не удавалось прикинуть, какой бы она была сейчас, спустя семь лет. Невозможно было вообразить ее взрослой. А во-вторых, становилось гадко от мысли, что кто-то может сидеть рядом вместо этого человека. Его человека. Голос Мари, обращенный к Исааку, вырвал его из раздумий. — А ты научишь меня делать фигурки? Может, не такие же, попроще? — спросила она, вертя в руках деревянную птичку. Юноша вдруг сделался серьезным. Сосредоточенным. — Могу. Но береза капризная. Режется мягко, но требует много терпения. — Я терпеливая! — О-о, да, особенно когда речь идет о домашних заданиях, — Мортем включился в диалог.       Мари посмотрела на отца с разочарованным взглядом, а Исаак рассмеялся, забыв о вежливости.       Когда чай был допит, нежданный гость встал из-за стола и начал было прощаться, но тут Мортем остановил его. — Подожди.       Он отодвинул стул и вышел в коридор. Через мгновение вернулся с гитарой в руках — старой, с потертым грифом и царапинами на деке, но явно любимой. — Ты... играешь? — Бенджамин замер с чашкой на полпути ко рту, глаза расширились. — Играл, — поправил Мортем, садясь на широкий подоконник.       Он провёл ладонью по струнам, смахнув невидимую пыль, затем размял пальцы — движения были точными, выверенными, будто он не прекращал играть ни на день. — Люблю ржавый протестный рок, — сказал он, настраивая гитару. — Но сегодня... сегодня сыграю что-то другое.       Первые ноты полились тихо, словно капли дождя по стеклу. Пальцы правой руки скользили по струнам едва касаясь, извлекая чистый, прозрачный звук. Левая двигалась уверенно — аккорды сменяли друг друга, переплетаясь в мелодию, то нежную, то вдруг стремительную, как весенний ручей.       Мари застыла, забыв про птичку. Бенджамин медленно опустил чашку, не сводя глаз с пальцев Мортема — с тех самых пальцев, которые обычно прятались под перчатками и сжимались в кулаки. И сейчас он тоже смотрел глазами... полными обожания.       А Исаак... Исаак слушал, слегка наклонив голову. Он слышал.       Музыка заполнила комнату, вытеснив всё лишнее. Она была живой — то взлетала, то опускалась, то вдруг замирала на высокой ноте, заставляя сердце сжиматься. И самое странное — в ней не было ни капли того холодного контроля, что обычно окружал Мортема. Здесь он был раскрыт.       Когда последний аккорд растворился в тишине, первым заговорил Исаак: — Ты играешь, как дышишь. Мортем посмотрел на него, потом на гитару, будто впервые замечая её в своих руках. — Не всё ещё забыл, — пробормотал он. — Пап... — Мари ахнула. — Это было... — Неожиданно, — закончил за неё Бенджамин, и в его голосе звучало что-то новое — восхищение? изумление? Мортем аккуратно поставил гитару у стены, словно возвращая её в небытие. — Теперь можешь идти, — кивнул он Исааку, но в голосе не было прежней отстранённости. Только лёгкая усталость и... удовлетворение? Исаак улыбнулся, поправил плащ: — Тогда в следующий раз я принесу флейту. Что насчет дуэта? — А я мы с Мари будем петь. Нет, я серьезно. Я немного умею, — Бенджамину вдруг стало неловко от собственных слов. — Во-о-у, Бен, сначала исполнишь мне лично!