Диаболика

      Квартира Саманды напоминала поле боя после взрыва. Разбросанная одежда, опрокинутый бокал, темно-красное вино растекалось по полу, как кровь. — Ты заебала вытирать об меня ноги! — Сепальт не кричал. Он шипел, низко, хрипло, будто голос рвался сквозь зубы. — Я не слепой, Сэм. Я вижу, как ты смотришь на Мортема. Как крутишься перед ним, будто сучка в течке! И, да, чтоб ты знала! Я в курсе, что ты бегаешь к тому богатому мужику с улицы Фрейя! Заебала, шлюха!       Саманда отпрянула к стене, но не от страха — от ярости. Глаза горели, пальцы впились в обои. — Ах, вот как? — она смеялась. — Ты вдруг решил, что имеешь право указывать мне? Ты, который даже бутылку удержать не может, не уронив?       Она ждала, что он сломается. Ждала, что он, как всегда, проглотит оскорбление, залезет в коробку, извинится утром.       Но Сепальт не сломался. — Нет, Сэм. Я не имею права. — Он шагнул вперёд, и впервые за все годы она увидела в нём не жалкого клоуна, а мужчину. — Но и ты не имеешь права делать из меня дурака. Я не твой игрушечный щенок, которого можно пнуть, когда надоест.       Саманда открыла рот, чтобы врезать ещё больнее — но вдруг замерла.       Перед ней стоял не тот Сепальт, что валялся пьяным в её постели. Не тот, что глотал её яд с покорной улыбкой.       Перед ней стоял человек. С глазами, полными боли. С руками, сжатыми в кулаки, но не для удара — чтобы не дрожали.             И она... поняла.       Люди — не куклы. Их нельзя дёргать за нитки, ожидая, что они всегда будут танцевать под её дудку. У них есть чувства. Даже у таких, как он. — Фред... — имя сорвалось с губ неожиданно. Не «Сепальт», не «клоун». Фред. Он фыркнул, отвернулся, схватил с вешалки куртку. — Я ухожу. — Куда? — Подальше, блять, отсюда.       Дверь захлопнулась. Саманда осталась одна. С вином на полу. С пустотой в груди. И с мыслью, которая вдруг вонзилась, как нож: Он не вернётся. А самое страшное — что она, возможно, даже заслужила это.

***

      Тишину разорвали удары — не стук, а глухие, отчаянные удары кулаком в дверь.       Мортем сорвался с кровати так резко, что книга с грохотом упала на пол. Бенджамин, мгновенно проснувшись, приподнялся на локтях — Кто...?       Но Мортем уже мчался в прихожую, сердце колотилось где-то в горле. Он рванул дверь настежь — и перед ним, окутанный снежной мглой, стоял Сепальт. За его спиной - темень, вьюга.       Брат был бледен, как призрак. Глаза — дикие, широкие, в них читался животный ужас. Снегом занесло его волосы, куртку, ресницы. — Фред... — успел только выдохнуть Мортем.       Сепальт не ответил. Он шатался, будто пьяный, но от него не пахло алкоголем — только морозом и потом.       Мортем схватил его за руку — кожа ледяная, пальцы дрожат — и резко втянул внутрь. — Что случилось?       Сепальт попытался что-то сказать, но вместо слов из горла вырвался хрип. Он тряхнул головой, словно отгоняя видение, и вдруг обрушился на брата, вцепившись в него так, будто Мортем был единственной опорой в этом мире. — Он не пьян, — тихо сказал Бенджамин, появившись за спиной. — Нет, — Мортем обнял Сепальта, чувствуя, как тот дрожит. Из гостиной выскочила Мари, сжимая в руках незаконченную открытку. — Дядя Пейл?.. — Всё в порядке, молния, — Мортем не отпускал брата. — Иди вскипяти чайник. Но сам он знал — не в порядке. Сепальт не просто пришёл. Он сбежал.       И Мортем вдруг вспомнил, как много лет назад, в их детстве, Сепальт точно так же влетел в дом — запорошенный снегом, с глазами, полными слез. Тогда его напугала бездомная собака.       Но сейчас...       Сейчас он смотрел на брата и понимал — испугало его что-то куда страшнее.

***

      Гостиная замерла. Только тиканье часов да прерывистое дыхание Сепальта нарушали тишину. Он сидел, сгорбившись в кресле, как будто пытался стать меньше — исчезнуть. Покрывало съехало с одного плеча, обнажив мокрую от снега рубашку. — Заебали... — его голос был хриплым, сдавленным. — Блять, никто не воспринимает меня всерьёз. Вы все... Вы все уебки.       Он резко поднял голову, посмотрел на Мортема, потом на Бенджамина, и вдруг лицо его исказилось. — Нет... вы не уебки. Она... она сука. Стерва. Шлюха! Она...       Слова оборвались. Сепальт наклонился вперед, крупные слезы начали падать на пол — тяжелые, как свинец.       Мортем не стал ничего говорить. Просто положил руку ему на спину и начал медленно гладить. Так, как гладил Мари, когда ей было больно. — Все считают меня мешком с дерьмом... — Сепальт вытер лицо рукавом, но слезы не останавливались. — И знаешь что? Они правы. Я сам этого добился.       Бенджамин перехватил взгляд Мортема. В его глазах читалось что-то неожиданное — понимание. — Фред... — начал Мортем, но Сепальт резко встряхнул головой. — Не надо! Не надо твоих мудрых советов, твоего спокойного голоса! Я не ребёнок! — Я знаю, — тихо сказал Мортем. — Нет, не знаешь! Ты никогда не был на моём месте! Ты — идеальный. Ты — сильный. Пример для подражания! Конечно! Попизди мне тут, что это не так. Он сжал кулаки, ногти впились в ладони. — Я сам превратил себя в шута. В никто. И теперь... теперь даже Саманда... Мортем не стал спрашивать. Он уже понял. — Ты не никто, — сказал он просто. — Тогда почему все так со мной обращаются?!       За дверью Мари прижималась ухом к дереву, затаив дыхание. Бенджамин вздохнул, подошёл к буфету, налил в стакан воды и протянул Сепальту. — Потому что ты сам им это разрешил, — сказал он, неожиданно мягко. — Но это можно изменить. Сепальт поднял на него глаза — красные, опухшие. — Как? — Перестать быть шутом. Мортем сжал его плечо. — Ты сильнее, чем думаешь. Сепальт закрыл лицо руками. — Я не знаю, как... — Мы будем рядом.       Эти слова пронзили его разум и дошли прямо до самого сердца. Брат снова... брат по-прежнему... он любил его.       Мари грела уши за дверью — все давно это поняли. Мортем многозначительно постучал. Девочка метнулась на второй этаж, в свою комнату, шмыгнула на кровать и закрылась с головой. Страшно. Страшно было вдруг видеть своего дядю с всегда приподнятым настроением, постоянно пребывающего в образе скомороха, вот таким. Она была не по годам умной. Но все же было много вещей, которые она была не способна понять. Ей не удалось объяснить себе то, что сейчас случилось в гостиной.       Всегда, когда ей было жутко, когда она боялась, папа был с ней. Успокаивал, гладил по голове. Объяснял все на доступном ей языке. Но сейчас его не было рядом. Ее обуяла паника. Она начала проговаривать в голове считалочки. Детские стихи. Пыталась вспомнить мягкий, добрый голос отца. Но в голове стоял лишь его взгляд, полный ужаса, говорящий: "Уйди. Сейчас мне не до тебя".       А в комнате с камином в это время Мортем бережно раздевал обессилившего Сепальта. Пуговица за пуговицей — и он избавлен от промокшей рубашки. Носки, брюки. Он отдал их режиссеру, чтобы тот закинул их в стирку.       Его положили спать на диване. Расстелили чистое постельное белье, пахнущее цветочным гелем для стирки. Он свернулся в комок, исхудавший. Сухие мышцы были туго обтянуты кожей. За последний месяц ушли остатки жировой прослойки. Это было непростое время. Он смотрел на все, что происходило с его братом, и не мог оставаться равнодушным, хоть и не показывал этого. Вместе с этим накапливалось и его собственное напряжение. Воспалялись давно не заживающие раны. И теперь — вот это. Но... он бы не смог постоять за себя и вырваться от нее, если бы не примирение с Мортемом. Тогда, именно тогда, он дал волю чувствам. И понял, что пора ставить крест на этой клоунаде.       Мортем накрыл Сепальта одеялом, бережно разгладив складки и тихо направился к двери. — Стой... — М? — Не оставляй меня... пожалуйста... не уходи.       Голос Фреда был таким тихим, таким детским, что Мортем замер. Он обернулся и подошел к дивану. Присел на край, заглянул в лицо брату — и увидел взгляд, который узнал бы из тысячи. Его братик. Маленький, обиженный всем миром. Изгнанный самим собой. Мортем медленно выдохнул. — Хочешь, я почитаю тебе добрые сказки? — ...давай... Мортем достал с полки потрепанный сборник. Он читал эту книгу Мари. Последний раз - три года назад. — "В далеком королевстве, где реки текли вспять, а деревья росли корнями вверх, жил-был..." Голос его был тихим, ровным, но не механическим. Мягким, убаюкивающим, обволакивающим. Сепальт закрыл глаза. Дышал глубже. А Мортем читал.

***

      Мари лежала, вдавливая голову в подушку, впиваясь в нее маленькими хрупкими пальцами. Нижняя челюсть дрожала, распущенные волосы рассыпались по кровати и лезли в глаза, в нос, в рот. Она зажмурилась. Дядя Пейл... почему он пришел таким. Он ворвался к ним в дом, когда все впервые за долгое время было так хорошо. И ей казалось, что тогда, когда Мортем открыл ему дверь, он ушел, а вместо него появился другой папа. Большой, строгий, недоступный, такой далекий и чуждый.       Но тут дверь приоткрылась, впустив струйку света с лестницы. — Ну что, Ромашка? Испугалась?       Бенджамин сел на кровать рядом с ней. Он не стал приподнимать одеяло, не стал класть руку ей на плечо. Просто дал понять — она не одна.       Девочка медленно высунулась из-под одеяла. — Они... никогда не были такими... — Да, есть такое. Люди, понимаешь ли... — он с трудом подбирал слова. Все-таки общение с детьми не его конек, — ну... могут чувствовать разные вещи. В том числе и совсем плохие. — А папа... — Он делает то, что должен, — Бенджамин посмотрел на лестницу сквозь щелку в двери, будто стараясь заглянуть в гостиную, где Мортем пел брату колыбельные, — Но это не значит, что тебя бросили. — А Сепальт... что с ним? — Это он тебе потом как-нибудь сам расскажет, — Бенджамин ловко снял с себя ответственность за развращение детской психики. — Он будет в порядке? — Конечно, куда денется. Он же Кармелли. Вы все упрямые, как черти. — А что Саманда? — Ой, не знаю, слушай, тебе потом папа объяснит. Я так не умею, как он, — Бенджамин окончательно капитулировал. Мариэль перевернулась на спину и посмотрела на него широко открытыми глазами. — Мне страшно. — Переболит, — теперь он положил ей руку на плечо и легонько похлопал.