Преклонись мне, мой император

      Чу Ваньнин вглядывается в зеркало, недовольно морща нос. Его пальцы то и дело поправляют невидимые складки одежды, а губы шепчут что-то недовольное — то ли ругается на мужа, то ли на собственное отражение. Он сам согласился на эту авантюру, теперь приходится выкладываться на все сто.       Он одет в белоснежный полупрозрачный халат, украшенный изящными узорами цветов хайтана, что вышиты серебристой нитью. Тонкая ткань идеально подчёркивает силуэт, а под ним ажурное кружевное бельё, оставляющее слишком мало для воображения и выгодно облегающее его соблазнительные формы. Его пальцы нервно теребят полупрозрачный рукав халата, а сквозь шёлк просвечивают кружевные лямки гартеров, что опоясывают талию и плавно спускаются вниз, обвивая бёдра.       Длинные волосы собраны в высокий хвост, оттеняющий изящный изгиб шеи, на голове виднеются две заколки с мягкими, пушистыми ушками без излишних украшений — та самая деталь, о которой так настойчиво просил его муж.       «Ну, Мо Жань, сам этого хотел,» — мысленно фыркает Чу, оценивающе окидывая взглядом вновь своё отражение. Всё ради него. Такого опыта у Чу ещё не было — роль соблазнителя давалась ему куда сложнее, чем роль сдержанного преподавателя по механике.       «Эти дурацкие ушки, блять,» — он закусывает губу, стараясь собраться с мыслями, делает глубокий вдох и идёт в спальню.       Тёплый закатный свет, проникающий сквозь панорамные окна, заливает спальню мягкими бликами. Здесь всё дышало гармонией: строгие линии, выбранные Мо Жанем, мягко переплетались с воздушными шторами и светлой мебелью, которые так любил Ваньнин. Их долгие споры о дизайне в конце концов обернулись этим уютным компромиссом — точно так же, как и во всём остальном.       В центре комнаты, у пушистого кресла, стоит Мо Вэйюй. Его атлетичная фигура, облачённая лишь в узкие тёмные штаны из мягкой материи, кажется высеченной статуей — каждый мускул напряжён, загорелая кожа мерцает в лучах заката. Повязка на глазах добавляет образу запретной остроты, делая его одновременно уязвимым и доминирующим. Горячая волна приливает к щекам Чу — они договорились о правилах, но сейчас, видя мужа таким податливым, ему хочется нарушить все обещания.       Нижняя губа вновь оказывается в захвате между зубов — привычный жест волнения. Шёлк халата нежно скользит по бёдрам, когда он делает первый шаг к нему, задавая некоторое игривое настроение, а его босые ступни бесшумно касаются прохладного паркета, когда он направляется к супругу.       Рядом с ним он ощущает тёплый аромат дорогого парфюма — амбра, чуть сладковатая, с холодным оттенком можжевельника — опьяняет сильнее вина. Руки сами тянутся к завязанным глазам, к напряжённым плечам, к этой знакомой до миллиметра коже, но пальцы лишь дрогнули в воздухе, не решаясь нарушить правила. Ещё не время.       Мо Жань стоит неподвижно, но по лёгкому трепету глаз под шёлковой повязкой видно — он чувствует каждое движение супруга. Пухлые губы слегка приоткрыты в немом вопросе. Грудь равномерно вздымается, но Ваньнин знает — за этой показной невозмутимостью скрывается дикое желание.       Чу постепенно входит в роль, на губах его расцветает хитрая, почти лисья улыбка. Его пальцы скользят по поверхности рядом стоящего столика, пока не находят то, что искали, — чёрный кожаный ошейник с тонкой прикрепленной лентой, прохладный и гладкий на ощупь.       Он поворачивается к Мо Жаню почти бесшумно, но каждое его движение или вздох словно выжигают воздух между ними. Кончики пальцев нарочито медленно скользят по шее супруга, прежде чем застегнуть ошейник. Кожа под его прикосновениями горит, и он видит, как глотательный спазм пробегает по горлу Мо.       — Не туго? — шёпот Чу обжигает, пальцы вновь скользят по чувствительной коже, и Вэйюй слегка вздрагивает.       Мо отрицательно качает головой, не в силах вымолвить ни слова. Обычно экспрессивный, похотливый супруг сейчас вздрагивает от нахлынувшей волны смущения, и это безумно заводит Ваньнина. Он замирает на мгновение, оценивая картину перед собой, взгляд жадно скользит по Мо Жаню с придыханием коллекционера, разглядывающего редкий артефакт. Губы непроизвольно изгибаются в самодовольной ухмылке — он начинает осознавать, какая власть у него сейчас в руках.       — На колени, мой император, — голос Чу, как бархатная гроза, не оставляет места для возражений. Ладонь опускается на плечо супруга, слегка надавливая, но складывается ощущение, словно опускает его вниз силой одного лишь тона.       Мо Жань подчиняется без тени сопротивления, опускаясь перед ним с грацией дикого зверя, прирученного одним лишь взглядом. Но когда он поднимает голову, в его позе далеко не покорность, а вызов. Губы растянуты в дерзкой усмешке, а предательские мурашки бегут по телу, но оба знают — это не страх. Это азарт. Огонь в жилах, напряжённая тишина, игра, где каждый шаг, как прикосновение к раскалённому металлу.       Ваньнин плавно опускается в кресло, пальцы подхватывают кончик свисающей ленты. Материал послушно скользит в его ладони, даря обманчивое — но такое сладостное — ощущение власти. Откинувшись на спинку, он кожей чувствует, как Мо Жань заворожённо замер, выжидая продолжения.       Уголок губ Чу приподнимается в ленивой усмешке и медленно, словно пробуя воздух на упругость, он вытягивает ногу, касаясь кончиками пальцев ноги обнажённой груди супруга.       Мо не сопротивляется — не может, не хочет. Его пальцы смыкаются вокруг хрупкой щиколотки с осторожной жадностью, губы прикасаются к коже сначала робким, почти вопросительным поцелуем, а затем — горячими, влажными мазками, медленно плывущими вверх по икре, словно выжигая на ней немое признание. Чу запрокидывает голову, глухой стон застревает в горле, но кожаная лента в его руке лишь натягивается, неумолимо притягивая Мо ближе, лишая последних проблесков воли.       — Ненасытный, — усмехается Вэйюй, и в усмешке уже нет прежней надменности, только жар, сдавленный в горле, и прерывистое дыхание.       — Не торопись, — голос Чу стекает томно, как густой мёд, пока он лениво вытягивает ногу, а взгляд жадно впитывает образ покорного супруга. Его пальцы слегка ослабляют хватку на ленте, будто дразня, но в следующее мгновение она снова натягивается, заставляя Мо Жаня вжаться в него с ещё большей жадностью.       Очередной горячий поцелуй и предательский вздох, срывающийся с губ, прерывистый, как вспышка в темноте. Мо уже не в силах сдерживаться: его пальцы сильнее сжимают хрупкую щиколотку, с нежностью и жадностью губы вновь приникают к коже, прокладывая обжигающий путь по икре, медленно, словно он вкушает самый дорогой нектар.       Чу запрокидывает голову, вытягивая шею, его губы украшает едва уловимая улыбка — он знает, что Мо Жань уже потерял последние остатки контроля.       — Хороший мальчик, — Ваньнин чувственно выдыхает, а Мо ощущает его слабую дрожь в теле от сладкого тона. Чу всегда тает в его руках. Его личная слабость — супруг, ласкающий каждый миллиметр тела.       Повязка плотно закрывает глаза Мо, заставляя его всё остальное воспринимать острее: слабую дрожь в мышцах Ваньнина под пальцами, ненавязчивый запах его духов с нотками яблока, шорохи в кресле, когда тот ёрзает, и томные вздохи. Он мягко гладит большим пальцем его колено, зацеловывая уже внутреннюю сторону бедра. Чу постепенно растворяется в этом ощущении, но вовремя вспоминает, что у них другой план.       «Он прекрасно знает, как это действует и на меня, — мелькает в голове Мо Жаня. — Знает, что я слеп не только из-за этой проклятой ленты — я слеп от него, от каждого шёпота, от каждого прикосновения…»       Мо чувствует, как его большой палец находит ту самую чувствительную точку под коленом — ту, что заставляет Ваньнина непроизвольно дёрнуться.       «Дрожит. Для меня дрожит,» — с животным удовлетворением отмечает Мо, чувствуя, как по коже супруга бегут мурашки. В ответ на это действие слышит недовольное шипение:       — Ах ты… — голос Чу дрожит, его нога сама невольно размякает, давая возможность продвинуться выше Мо Жаню, но Чу не позволяет. Его ступня ощутимо упирается в живот, заставляя его застыть на месте.       — Не так быстро, — томно выдыхает Ваньнин, но в нём явственно слышится бархатная угроза. Одновременно с этим Мо ощущает, как ступня мягко соскальзывает ниже с кошачьей грацией, едва касаясь кожи, будто дразня.       Он останавливается у паха, лёгкий, едва ощутимый нажим сквозь тонкую ткань штанов, и этого достаточно, чтобы по телу Мо пробежала волна жара, заставив мышцы живота судорожно сжаться.       — М-хм… — стон вырывается сам собой, низкий, сдавленный, будто вырванный силой. Чу чувствует, как под его ступнёй пульсирует живое, горячее доказательство его власти и мягко усмехается.       «Чёрт, он делает это специально,» — в голове Вэйюя мелькает мысль, но всё рациональное уже тонет в нарастающем удовольствии. Повязка на глазах не просто лишает зрения — она делает каждое прикосновение огнём, пыткой и наслаждением одновременно.       Пальцы ног Чу Ваньнина проводят вдоль всей длины с изощрённой медлительностью, то усиливая нажим у самого основания, то почти полностью ослабляя хватку, долго выдерживая этот мучительный, доводящий до безумия ритм.       «Ещё… чуть-чуть…» — Мо Жань специально двигает бёдрами в такт поглаживаниям, пытаясь усилить желанное трение, но…       — Не смей, — голос Чу звучит как удар хлыста — холодный, отточенный, с той самой опасной ноткой властности, от которой по спине Мо пробегают мурашки. Его тело реагирует мгновенно — живот сводит от горячего возбуждения, а в груди вспыхивает знакомое сладкое безумие.       — А то что, Чу Фэй? — выдыхает он, бросая вызов, но в его голосе слышится хриплая дрожь от кипящей похоти.       Чу Ваньнин замирает, его ухмылка превращается в нечто опасное. Пальцы ног рефлекторно сжимаются сильнее, вырывая у Мо Жаня не просто стон, а прерывистый, почти болезненный звук, застрявший между удовольствием и протестом.       Гнев — раскалённый, острый — подкатывает к горлу. «Чу Фэй». Эти два слога жгут сознание, как клеймо. Мысль о том, что Мо осмеливается бросать вызов, когда полностью в его власти, вызывает странную смесь ярости и горячего возбуждения. Кровь гудит в ушах, пульсирует в пальцах, сжимающих ленту. Он наклоняется ближе с обманчивой плавностью:       — Ты правда хочешь это узнать? — шёпот Чу Ваньнина звучит грозно и обманчиво сладко, его палец с мнимой нежностью скользит по скуле Мо. Прикосновение кажется ласковым, если бы не стальная угроза за ним — давление на грани боли, обещающее расплату.       Губы Мо приоткрываются для ответа, но Чу прижимает к ним палец, останавливая слова.       «Он специально провоцирует меня,» — понимает Чу, чувствуя, как знакомое напряжение сковывает мышцы. Этот человек всегда умел находить самые болезненные точки, играть с запретными границами. И самое невыносимое — что где-то глубоко внутри сам Чу получает удовольствие от этих игр.       Его голос, низкий и опасный, обволакивает пространство между ними:       — Ты переходишь все границы, Мо Жань, — пауза повисает, наполненная напряжением, пока его пальцы, холодные и уверенные, находят ту самую точку за ухом, от которой у Вэйюя перехватывает дыхание. — Но разве не очевидно, кому из нас суждено в конце концов преклонить колени?       Чу Ваньнин всматривается в реакцию Мо — учащённую пульсацию под кожей, сдавленный звук в горле. Это знание растекается по его жилам сладким ядом, заставляя сердце биться чаще.       — А я обожаю играть с тобой, моя строптивая Чу Фэй, — слова Мо Жаня обволакивают пространство между ними, как дым опиума. Его губы искривляет та самая вызывающая ухмылка, что обнажает предательскую ямочку — очередную маленькую слабость, сводящую Чу с ума уже много лет.       Воздух между ними трещит от напряжения, знакомого до боли, сладкого, как вкус запретного плода, оставляющего на губах терпкое послевкусие греха. Пальцы Мо тянутся к узлу повязки с нарочитой медлительностью, каждый миллиметр движения — вызов, провокация.       — Кто здесь строптивый? — голос Чу звучит обманчиво мягко, его пальцы уже смыкаются на подбородке Мо, принудительно поднимая его лицо. — Кажется, ты забываешь, кто в этой игре устанавливает правила.       В уголке его губ играет тень улыбки, когда он видит, как замирает Мо — предательский жест, выдающий больше, чем хотелось бы. Прежде чем Мо Жань успевает коснуться ткани, резкая боль рассекает его щеку — удар точный, рассчитанный, заставляющий немного отклониться назад.       «Перегнул палку?» — в груди Чу вспыхивает мгновенная тревога, острая, как укол иглы. Его пальцы непроизвольно вздрагивают, порывисто стремясь коснуться покрасневшей кожи, но он останавливает себя — нет, не сейчас, не так.       Вместо этого кожаный поводок в его руке натягивается до предела, прижимая Мо к бедру так плотно, что сквозь тонкую ткань он ощущает каждый мускул и жар чужого тела, каждую предательскую дрожь.       — Кто-то сегодня просто умоляет о наказании, — его мягкий голос обманчив, когда он наклоняется так близко, что их губы почти соприкасаются. Дыхание Мо — горячее, прерывистое — смешивается с его собственным, создавая тот самый опьяняющий коктейль власти и желания.       Мо в слепом порыве тянется к нему, а Чу надменно усмехается и отстраняется, оставляя того висеть в мучительном ожидании сладкого поцелуя. Он тянется к полированной поверхности прикроватного столика, нащупывая холодную сталь заранее приготовленных наручников. Металл леденяще касается кожи — приятный контраст тому пожару, что бушует между ними.       — Встань, — приказывает он, голос звучит так властно, что Мо Жань не может ослушаться. — Не заставляй меня повторять.       Чу встаёт и тянет поводок, заставляя Мо подняться с колен. Его пальцы впиваются в подбородок супруга, заставляя того встретиться с ним лицом к лицу, а после Ваньнин толкает его в грудь. Тот приземляется на кровать, пружиня на матрасе, но не успевает опомниться — Чу уже прижимает его сверху, лишая возможности перехватить власть.       Мо Жань не собирается сдаваться так легко — он скользит ладонями по бёдрам Чу, ощущая нежность ткани, а после настойчиво сжимает его ягодицы, сладко хмыкая. Но резкий звук шлепка разрывает воздух, а по его коже мгновенно растекается жгучая волна, заставляющая всё тело непроизвольно напрячься, а руки — отпрянуть.       В следующий миг промедления холодный металл наручников уже смыкается вокруг его запястий, приковывая их к прутьям изголовья. Мелодичный звон стали звучит как насмешка, когда Чу проверяет крепление, слегка дёрнув за цепь.       Съехавшая повязка открывает взору Мо потрясающее зрелище: чёрные волосы Чу собраны в высокий хвост, его обычно безупречно бледные щёки пылают румянцем, а губы — такие мягкие на вид — плотно сжаты в разгневанной линии. Но самое прекрасное — это его глаза, сверкающие влажным блеском, в котором ярость смешалась с чем-то более тёмным, более порочным.       Мо не успевает даже вдохнуть, чтобы прокомментировать этот вид, как шёлковая лента вновь опускается, лишая его драгоценного зрелища. Последнее, что он видит перед тем, как погрузиться в темноту, — едва уловимую дрожь ресниц Чу и то, как его горло сглатывает комок возбуждения.       — Ты… — голос Мо срывается на хрип, он дёргает наручниками, заставляя металл ответить глухим перезвоном. Его грудь вздымается учащённо, а внизу живота разливается тягучий жар, с каждым вдохом становящийся невыносимее.       «Чёрт возьми… Он действительно взбешён, — эта мысль проносится в сознании Мо Жаня, смешиваясь с предательским возбуждением, от которого перехватывает дыхание. — И почему, чёрт побери, это так невероятно заводит?»       Чу неспешно скользит ногтями по обнажённой груди Мо, выписывая невидимые узоры, от которых по коже бегут мурашки. Каждое прикосновение — то едва ощутимое, то намеренно болезненное — заставляет тело под ним мелко дрожать.       — Ты же так обожаешь со мной играть, не правда ли? — его голос звучит ядовито-сладко, растягивая слова, чтобы они проникали под кожу, в кровь, в самое сердце.       — Ах… Чёрт! — вырывается у Мо, когда пальцы Чу сжимаются на его соске с безжалостной точностью. Его тело выгибается в дугу, наручники впиваются в запястья, но боль лишь подстёгивает волну возбуждения.       «Эти проклятые блядские наручники,» — мелькает в сознании Вэйюя, когда холодный металл болезненно сдавливает кожу при каждой попытке выбраться из них.       Чу слезает с него, нежными касаниями лаская торс. Мягко скользит ладонью под домашние штаны Мо, томно выдыхая от жара момента. Он неспеша стягивает с него одежду, обнажает больше, чем просто тело, — он обнажает ту самую уязвимость, что заставляет сердце Мо Жаня бешено колотиться. Теперь он открыт полностью — и физически, и эмоционально, и это пугает куда сильнее любого наказания.       Чу Ваньнин наслаждается моментом. Его пальцы скользят по дрожащему телу Мо с методичной неторопливостью, будто перечитывая историю каждого мускула, каждого шрама. Он чувствует, как под ладонью пульсирует живое тепло, как кожа покрывается мурашками при каждом его прикосновении.       — Ты всегда прекрасен в своём неповиновении, — его голос звучит как бархатная угроза, губы касаются уха Мо в ложном обещании нежности. — Но ещё прекраснее — когда наконец сдаёшься.       Внезапно его зубы впиваются в чувствительную шею Мо, оставляя метку, в то время как свободная рука скользит вниз, к внутренней поверхности бедра, намеренно избегая самого желанного места. Этот мучительный намёк заставляет Мо стонать, его бедра непроизвольно дёргаются в поисках большего контакта.       Ладонь медленно поднимается выше, тыльная сторона скользит к животу, едва касаясь эрегированного члена. Лёгкое, почти невесомое прикосновение — и Мо вздрагивает, непроизвольно выгибаясь навстречу.       — Ох, какой отзывчивый, — Чу усмехается, чувствуя, упиваясь возбуждением и горячим моментом. — И ведь знаешь, что я не дам тебе кончить так просто, да?       Мо стискивает зубы, но тело уже предательски реагирует — живот напряжён, а дыхание сбивается. Он ненавидит это. Ненавидит, как Чу играет с ним, как заставляет ждать, как намеренно растягивает каждое мгновение, превращая его в пытку. И самое ужасное — он наслаждается каждой секундой происходящего.       Чу Ваньнин ловко надевает эрекционное кольцо у основания члена Мо, наслаждаясь тем, как тот непроизвольно вздрагивает от прикосновения холодного латекса.       «Интересно… долго ли он продержится на этот раз?» — проносится в голове Чу, пока пальцы скользят по горячей плоти, проверяя натяжение. Мо неожиданно притих — слишком непохоже на него, и это настораживает.       «Либо собирается с силами, либо задумал какую-то пакость,» — решает Чу, плавно раздвигая его ноги шире и устраиваясь между ними. Достаёт и наливает смазку, что в его ладонях быстро нагревается от температуры тела. Первый лёгкий взмах снизу вверх — и член в его руке мягко пульсирует.       — М-м… — Мо глухо постанывает, но тут же стискивает зубы, словно злясь на собственную слабость.       Чу не торопится, ласково поглаживая член. Он мягко играет с головкой, сжимая её ровно настолько, чтобы вызвать волну дрожи, а подушечкой большого пальца проводит по самому чувствительному месту под ней.       — Блять, — Мо дёргается, когда пальцы вновь скользят вниз. Одна рука продолжает неторопливые поглаживания члена, а другая опускается ниже, лаская яички — сначала лёгкими круговыми движениями, потом чуть сильнее, заставляя Мо стонать.       — Золотце, ещё, — голос Вэйюя срывается на хрип, бёдра непроизвольно толкаются вверх, но Чу тут же останавливается, лишая какой-либо стимуляции.       — Торопиться некуда, — Чу наклоняется ближе, чувствуя, как смешивается их дыхание. — Всё в моём ритме.       Ваньнин замирает, пожирая глазами развернувшуюся перед ним картину. Его грудь вздымается учащённо, а внизу живота тугим узлом затягивается сладкое напряжение. Мо, полностью обнажённый и скованный, представляет собой зрелище, от которого перехватывает дыхание. Его тело блестит от тонкого слоя испарины, мышцы чётко прорисовываются под кожей от постоянного напряжения. Наручники глухо звенят при каждом движении, а сжатые кулаки выдают тщетность сопротивления.       Особое внимание Чу привлекла эрегированная плоть, туго перетянутая кольцом у самого основания. Он с наслаждением наблюдал, как член пульсирует в беспомощном возбуждении, лишённый возможности получить облегчение. Ваньнин отодвигается и осторожно проводит кончиком языка от основания к головке и после звонко целует её, от чего Мо шумно выдыхает и толкается бедрами навстречу.       — Терпение, — шепчет Чу, поднимаясь. Он разводит ноги Мо Жаня шире, заставляя согнуть в коленях, а после проводит ладонью вдоль напряжённого тела Мо. Его вторая рука скользнула ниже, едва касаясь кончиками пальцев трепещущего колечка мышц.       — М-м… А-ах! — тело Мо выгибается, как от удара током. Его нога рефлекторно дёрнулась, пытаясь сомкнуться, но Чу мгновенно прижал её локтем к матрасу.       — Тише, — его шёпот обжигает сознание Мо, пока пальцы продолжают свои мученически-нежные круги, заставляя каждый нерв в теле трепетать от необычного ощущения. — Ты прекрасно знаешь, как заслужить больше.       «Чёрт возьми, он специально издевается,» — в голове Мо мелькает яростная мысль, но тело предательски выгибается, по телу бегут мурашки, а из груди вырывается ещё один сдавленный стон. Он ненавидит эту игру — и в то же время жаждет её, как ничего прежде.       А Чу теряет остатки самообладания. Вид распростёртого перед ним Мо — его покорное тело, тщетно рвущееся к прикосновениям, алые губы, прикушенные до боли, прерывистые стоны, вырывающиеся против воли, — сводит с ума лучше любого наркотика.       «Однажды, — в его сознании вспыхивает образ, от которого перехватывает дыхание. — Однажды я войду в него — не так, как сейчас, с этими мучительно-нежными намёками, а по-настоящему. И он… Он сам будет умолять меня об этом.»       Кровь пульсирует в висках, а пальцы наконец усиливают нажим, но лишь настолько, чтобы довести Мо до грани, но не дать желанного облегчения.       — Посмотри на себя, — Чу наклоняется вперёд, его губы почти касаются уха. — Ты готов отдать всё ради одного моего пальца. Каким же ты будешь, когда я… — он не заканчивает, оставляя обещание висеть в воздухе, сладкое и невыносимое, как само его прикосновение.       Мо замирает, погружаясь в водоворот новых ощущений. Чу знает, как он ненавидит медлительность — и потому специально растягивает каждый момент, заставляя прочувствовать всё.       Кончик пальца слегка вдавливается в напряжённое колечко мышц, не проникая внутрь, но вызывая новую волну дрожи. Одновременно с этим другая рука Чу скользит с живота к члену и нежно поглаживает, сводя с ума.       — Золотце, — голос Мо хриплый, прерывистый, словно его душат. — Пожалуйста, я…       Чу мгновенно замирает, оставляя его в подвешенном состоянии.       — Пожалуйста что? — его губы растягиваются в хищной ухмылке. Он видит, как дрожит под ним Мо, как его живот напрягается в тщетной попытке получить больше трения.       — Хочу тебя, — это звучит как признание, вырванное силой, а мелкая дрожь бежит по его спине.       — А кто сказал, что ты заслужил меня сегодня? — Ваньнин проводит языком по мочке уха Мо, наслаждаясь его реакцией. — Может, в следующий раз… если будешь вести себя хорошо.       Чу Ваньнин усмехается, наслаждаясь властью над моментом. Он тоже больше не может ждать, поэтому прекращает ласки и вновь седлает Мо Жаня. Его пальцы медленно развязывают повязку, и их взгляды встречаются; он нежно целует его в лоб — словно в награду за терпение. Но затем отстраняется, давая супругу рассмотреть себя во всей красе.       Мо Жань замирает от внутреннего трепета, его зрачки расширяются, вбирая ослепительное видение перед собой. Чу Ваньнин предстаёт как воплощение самых смелых грёз — полуобнажённый, с чёрными прядями, рассыпавшимися по плечам, с губами, искусанными до алого оттенка.       «Господи,» — мысль сжимает горло, словно удавка.       Его запястья дёргаются в металлических оковах, пальцы судорожно сжимают воздух. Всё существо рвётся прикоснуться к этой красоте — к блестящим глазам Чу, к трепещущему животу, к обнажившемуся бедру, где тонкая ткань халата задралась, соблазнительно открывая белоснежную кожу. Чу медленно облизывает нижнюю губу, наблюдая, как взгляд Мо, тёмный от желания, следит за каждым движением.       Эти чёртовы ушки делают его одновременно невероятно милым и безумно эротичным. Румянец яркий, Мо Жань знает — это от того же, от чего его собственное тело горит, как в лихорадке. Тонкий халат, почти прозрачный, скользящий по коже при каждом движении, открывающий ровно столько, чтобы сводить с ума, но не дать насытиться, а просвечивающее через него белье добивает в самое сердце.       — Нравится? — обычно холодный голос Чу звучит непривычно пошло, а его ладонь мягко скользит по собственной груди.       Ответом становится лишь сдавленный стон, но Чу только усмехается, намеренно медля с желаемым, продлевая это сладостное мучение — мгновение, когда весь мир сузился до них двоих и этого невыносимого напряжения между ними.       — Чёрт возьми, — вырывается у Мо хриплый, почти звериный звук, когда Чу медленно, с вызовом раскачивает бёдрами, сидя на нём. Его руки и ноги напрягаются, но наручники не дают приблизиться. Он хочет прикоснуться, хочет схватить, хочет почувствовать эту кожу под своими пальцами, но может только смотреть.       Чу, кажется, наслаждается этим больше всего. Он закусывает нижнюю губу, его глаза блестят, словно наполненные звёздной пылью, а пальцы, такие чувственные, скользят по собственному телу с такой медлительностью, что Мо готов закричать от ярости и желания.       — Ты же хотел меня? — голос Чу дрожит, но в нём столько вызова, столько насмешки, что Мо едва не рычит в ответ, ведь он хочет. Ваньнин лишь сильнее откидывает голову, его дыхание становится прерывистым, а движения — увереннее, и Мо понимает, что это не просто наказание. Это месть.       Пальцы Чу слегка дрожат, когда он медленно, словно в замедленной съемке, распахивает халат, скользит по животу и вытаскивает из белья и обхватывает собственный член, что сочится предэякулятом. Обнажённое тело, покрытое лёгким румянцем, напряжённые мышцы живота, дрожащие под прикосновениями собственных пальцев, — всё это создаёт картину, от которой у Мо перехватывает дыхание.       Ваньнин смущён, это видно по тому, как его ресницы трепещут, как губы слегка подрагивают между сладкими стонами, но он не может остановиться. Его ладони скользят по собственному телу с такой откровенностью, словно он забыл, что за ним наблюдают, — или, наоборот, помнит об этом слишком хорошо.       Мо Жань сходит с ума, его возбуждение достигает болезненной остроты, кровь пульсирует в висках, а низ живота сжимается от невыносимого напряжения. Он рычит — тихо, хрипло, почти по-звериному, когда Чу, игнорируя его, продолжает ласкать себя с той же невыносимой медлительностью.       — Ваньнин, золотце, умоляю, — его голос звучит сдавленно, хрипло, словно вырванный из самой глубины горла. Бёдра дёргаются в тщетной попытке привлечь внимание, наручники звонко брякают о металлические прутья кровати. — Я так хочу тебя… Я был не прав.       И в этот миг — наконец-то — Чу замирает.       — Хороший мальчик, — его голос, обычно такой чёткий, сейчас прерывается, сливаясь с собственным стоном. Пальцы, такие ловкие минуту назад, теперь заметно дрожат, когда тянутся к застёжкам наручников. Металл отзывается глухим щелчком, освобождая покрасневшие запястья Мо.       Мо рывком поднимается и накрывает супруга всей тяжестью своего тела. Его руки, ещё минуту назад скованные, теперь впиваются в бёдра Чу, прижимая к матрасу с такой силой, что из груди вырывается невольный взвизг. Но в нём — ни капли протеста, только:       — Ах ты! — смех, прерывистый, пьянящий, теряющийся между горячих поцелуев, которые Мо уже рассыпает по его плечам, шее, ключицам — будто метит, будто боится, что Чу исчезнет, растворится, как мираж.       Ваньнин постанывает под ним, пальцы впиваются в спину Мо, то ли пытаясь оттолкнуть, то ли притягивая ближе — он и сам уже не понимает. Всё смешалось: влажность дыхания, солёный вкус кожи, звон крови в ушах, и это — это чувство полной, абсолютной потери контроля, которое он так любил и так ненавидел одновременно.       — Ты… Ты же… — попытка Чу сохранить хоть каплю контроля рассыпается, как песок сквозь пальцы. Его слова тонут в горячем дыхании Мо, теряются между их сплетёнными языками.       В глазах Вэйюя тьма, первобытная и необузданная. Он снимает с себя кольцо, игнорируя боль, только чтобы освободить ту самую часть себя, что сейчас так отчаянно требует внимания. Его пальцы впиваются в кожу Чу, оставляя следы, — не от слабости, а от ярости желания, что вот-вот разорвёт его изнутри.       — Заткнись уже, ты сам этого добился,— Мо не целует, он берёт — без разрешения, без нежностей. Его губы жёстко прижимаются к Чу, зубы слегка царапают нежные губы, язык вторгается с властной требовательностью.       Мо кусает его нижнюю губу, заставляя Чу вскрикнуть, но тут же смягчает укус языком, будто извиняясь, только чтобы через секунду снова напасть. Он пьёт его, как умирающий, — глоток за глотком, глубже, ещё глубже, пока в лёгких не начинает заканчиваться воздух.       Чу отвечает ему с той же жадностью, ногами обвиваясь вокруг бёдер супруга. Он чувствует, как тот дрожит — не от страха, а от попытки сдержать себя, не сорваться окончательно.       — Мо… — его имя на губах Чу звучит как молитва и проклятие одновременно.       Но Мо Жань уже не слушает. Его руки скользят вниз, хватают Чу за бёдра и притягивают к себе вплотную так резко, что тот вздрагивает.       Ваньнин тает, его тело мгновенно отзывается, он обвивает руками шею Мо, пальцы впиваются в его волосы, притягивая ближе. Его язык отвечает на каждый толчок, каждый захват — он не сопротивляется, не дразнит, а отдаётся, как будто только этого и ждал.       — М-м… — его стон звучит пошло, даже неприлично, когда Мо сжимает его задницу, грубо прижимая к себе так близко, что между ними не остаётся ни миллиметра свободного пространства.       Чу уже не помнит, зачем вообще всё это затевалось. Его мысли путаются, тело горит, а единственное, что он может прошептать, задыхаясь между поцелуями:       — Возьми меня, — щёки Чу пылают, глаза блестят от влаги, и для Мо нет в мире ничего прекраснее этого вида — его Чу, покрасневшего, запыхавшегося, добровольно отдающегося ему.       — Ты сам напросился, похотливый котёнок, — хрипит Мо, переворачивая его на живот, а Ваньнин сам встаёт в коленно-локтевую позу, чувствуя себя невероятно открытым.       Мо Жань, не теряя ни секунды, стягивает нижнее бельё с супруга, смазывает пальцы и осторожно, но решительно вводит сразу два внутрь, чувствуя, как тело Чу Ваньнина, хоть и сжимается в лёгком сопротивлении, но принимает его с готовностью. Это осознание — что его супруг готовился, думал о нём, ждал этого момента — заставляет сердце биться чаще, а кровь горячей пульсировать в жилах.       Он проводит подготовку быстро, но не грубо, следя за каждым изменением в дыхании Чу, за каждой дрожью его тела. Ваньнин сладко стонет, сильнее прогибаясь в пояснице, и в этом движении столько доверия, столько открытости, что Мо на мгновение замирает, поражённый красотой этого зрелища.       Мо больше не сдерживается и входит в него медленно, на всю длину. Они оба задерживают дыхание — Чу опускается ниже, подложив подушку под грудь, его стон рвётся наружу, тихий и прерывистый, а Мо чувствует, как его собственное тело дрожит от сдерживаемого напряжения.       — Ты в порядке? — его голос звучит хрипло, но в нём столько заботы, сколько и страсти.       Чу кивает, не находя слов, и Мо начинает двигаться, сначала осторожно, давая ему привыкнуть, но вскоре ритм становится быстрее, глубже, и они уже не могут остановиться. Рука Мо скользит по спине Чу, ощущая под пальцами бархатность и нежность кожи, а затем обхватывает его хвост, ощутимо дёргая на себя.       — Какой же ты узкий, — шепчет Мо, наклоняясь к его уху.       И Ванинь отзывается на это не просто стоном, а чем-то более глубоким — он поворачивает голову, их взгляды встречаются, и в этот момент между ними проходит что-то большее, чем просто страсть.       Вид Чу сводит Мо Жаня с ума — изящный изгиб спины, очерченный мягким светом, нежные ямочки у основания позвоночника, тонкая шея, обрамлённая сбившимися прядями волос. Полуспущенный халат, всё ещё болтающийся на плечах, и кошачьи ушки, трепещущие от каждого движения, делают картину невыносимо соблазнительной.       Мо притягивает его ближе, крепко обхватив за талию, заставляя выпрямиться, и этот новый угол делает проникновение глубже, заставляя обоих застонать в унисон.       — Моя Чу Фэй, — голос Мо звучит властно, губы прижимаются к шее супруга, оставляя за собой след влажных поцелуев и один резкий укус, после которого он тут же смягчает боль нежным касанием языка.       Чу вздрагивает, шипит, но не отстраняется — напротив, его тело само тянется навстречу, будто ища ещё большего контакта.       Ритм Мо становится всё более настойчивым, каждое движение точным, он знает каждую чувствительную точку, каждый изгиб тела супруга. И когда волна накрывает их, это происходит почти одновременно.       Чу выгибается, его глаза закатываются, пальцы впиваются в ногу супруга, а всё тело содрогается в приятной неге, словно он парит где-то между небом и землёй, когда кончает. Мо, чувствуя, как супруг сжимается рефлекторно вокруг него, не может сдержаться — он глухо стонет, прижимая супруга к себе и заполняя его горячим семенем, пока волны удовольствия медленно отступают.       Тело Чу Ваньнина расслабляется, окутанное сладкой истомой, но в глубине ещё тлеют отголоски недавнего наслаждения. Он тяжело дышит, раскинувшись на смятых простынях, а Мо Жань прижимается к нему всем весом, не давая и пошевелиться.       — Пусти, — Чу слабо пытается оттолкнуть его, но Мо лишь крепче обвивает руками его талию, прижимая к своему разгорячённому телу так, что между ними не остаётся ни миллиметра свободного пространства. Его губы скользят по вспотевшей шее Чу, оставляя за собой след нежных поцелуев, а затем зубы игриво прикусывают загривок, заставляя супруга вздрогнуть.       — Как же я люблю тебя, золотце, — шепчет Мо, и его голос звучит так тепло, так искренне, что Чу на мгновение забывает о своём сопротивлении.       Поцелуи перемещаются ниже, к задней поверхности шеи, а пальцы Мо скользят по его боку, лениво, но настойчиво, будто напоминая, что он всё ещё здесь, всё ещё его. И тогда Чу чувствует это — лёгкое, но уже заметное возбуждение, снова пробуждающееся внизу живота.       — Мо Жань, — его голос звучит тихо, скуляще, но в нём нет протеста — только нетерпение.       Мо, кажется, понимает его без слов. Он медленно выходит и ложится на бок рядом, а Чу наконец переворачивается на спину. Ощущение тёплой жидкости, вытекающей из него, заставляет Ваньнина слегка дрогнуть.       Их взгляды встречаются — Чу, покрасневший, запыхавшийся, с растрёпанными волосами и блестящими глазами, а Мо — с выражением такой нежности и желания, что это заставляет сердце биться чаще.       — Золотце, — шепчет Мо и мягко целует супруга в губы, а его пальцы скользят по бедру Чу, уже намекая на продолжение.       Чу Ваньнин перекатывается на бок — его движения плавные, наполненные усталым удовлетворением — и притягивает к себе Мо Жаня, зарываясь пальцами в его короткие волосы. Их губы встречаются в неспешном поцелуе — уже без жадности, без спешки, только тепло и глубокая, всепоглощающая любовь. Они будто исследуют друг друга заново: Мо засасывает нижнюю губу Чу, потом осторожно прикусывает, вызывая тихий вздох, который растворяется в тишине комнаты.       — Хочу тебя, — шепчет Мо, слова смешиваются с их дыханием, становясь частью поцелуя, а возбуждение Вэйюя упирается в Ваньнина.       Он устраивается между согнутых ног Чу, одна рука поддерживает его спину, а другая медленно скользит по бедру, лаская кожу. Когда они наконец разъединяются, Чу отводит взгляд, щёки его горят, но через секунду он снова смотрит на мужа — и не может оторваться.       Горячий. Невероятно любящий. Ласковый. Именно таким он знает Мо — таким, каким его не видит больше никто. Чу прижимается лбом к его лбу, их дыхание смешивается, а пальцы сплетаются.       — Мой муж, — его голос охрипший от недавних стонов, но в нём столько любви, что сердце Мо, кажется, вот-вот разорвётся. Его сердце сжимается от этих слов — таких знакомых, таких тёплых. Он отвечает нежным поцелуем, впитывая в себя каждую букву, каждый оттенок голоса.       Пальцы Вэйюя скользят по бедру Ваньнина, наслаждаясь мягкостью кожи, её теплом, её откликом на каждое прикосновение. А потом губы опускаются ниже — к ключицам, оставляя на них следы, лёгкие укусы, которые заставляют Чу вздрагивать и глубже впиваться пальцами в его волосы.       — А-Жань, — его прерывистые вздохи становятся громче, когда Мо движется ещё ниже, целуя живот, оставляя яркую метку у подвздошной кости, чувствуя, как тело под ним выгибается.       Но он нарочно избегает самого желанного, сосредотачиваясь на внутренней стороне бёдер — то нежно целуя, то слегка покусывая, пока Чу не закидывает ему ногу на плечо с нетерпеливым стоном. Мо ухмыляется, целуя его икру, щиколотку, наслаждаясь каждой реакцией.       — Ты ещё в жопу меня поцелуй, — Чу закатывает глаза, но его голос дрожит, а щёки пылают.       Вэйюй задерживается на секунду, его взгляд становится темнее, а потом он намеренно медленно наклоняется и оставляет мягкий, почти невинный поцелуй именно там, где было предложено. Он не может удержаться от довольной усмешки, когда переворачивает Чу Ваньнина, заставляя того встать на колени, и его пальцы впиваются в нежные ягодицы супруга, оставляя на коже лёгкие розовые отпечатки.       — А ведь ты клялся, что никогда не попросишь о таком, — его голос звучит бархатисто-насмешливо, пока губы скользят вдоль чувствительной кожи ягодицы. — Но в прошлый раз твои стоны были такими сладкими, что я не смог забыть.       Он наклоняется и слегка впивается зубами в мягкую плоть, заставляя Чу вздрогнуть и попытаться отпрянуть, но крепкие руки Мо надёжно удерживают его на месте.       — Прекрати кусаться, как бездомный пёс! — фыркает Чу, но его протест мгновенно превращается в прерывистый стон, когда горячие губы супруга прижимаются к самому интимному месту, обжигая кожу дыханием.       Мо не спешит, наслаждаясь тем, как дрожит Чу под его ладонями, как мурашки пробегают по телу, как он горячо стонет. На языке ощущается слегка вяжущий вкус собственной спермы и вкуса Чу, что сводит с ума. Он мягко скользит вглубь языком, шумно выдыхая и теряясь в некотором изощрённом удовольствии.       — Пожалуйста… — голос Чу звучит сдавленно, хрипло, почти умоляюще, но Мо намеренно не прерывает ласки и медленно скользит пальцем внутрь, а после вновь вытаскивает.       — Что именно «пожалуйста»? — губы Мо растягиваются в хищной ухмылке, когда он наблюдает, как бёдра Чу предательски вздрагивают, бессильно пытаясь увеличить наслаждение. Его палец продолжает свои мучительные круги, намеренно избегая нужного места.       Чу резко поворачивает голову, и в его обычно холодных глазах теперь пляшут настоящие молнии:       — Либо ты немедленно перестанешь издеваться и возьмёшь меня, либо я закончу это сам.       Мо замирает — всего на мгновение, — а затем, не сводя с него тёмного, полного обещаний взгляда, он глубоко вводит два пальца, заставляя Чу выгнуться с беззвучным стоном. Его губы в это время скользят вдоль позвоночника, оставляя влажные следы и укусы на горячей коже.       — Угрозы? — он приподнимается, его дыхание обжигает ухо Чу. Голос звучит почти невинно, если бы не низкий, хриплый подтекст: — Знаешь, мне это нравится.       Чу Ваньнин сдавленно стонет, его бёдра непроизвольно подрагивают, отчаянно ища большего контакта, но получая лишь дразнящее, невыносимое раздражение. Слёзы, застывшие на ресницах от чрезмерной стимуляции, смешиваются с румянцем на щеках, создавая поразительный контраст между его обычно утончённым обликом и нынешним распутным видом.       Мо Жань задерживает взгляд на этом зрелище — его супруг, одновременно беззащитный и порочный, покорный и требовательный, — и волна возбуждения накрывает с головой так, что он не может сдерживаться.       Одним резким движением он входит в него, заполняя до предела и заставляя Чу вскрикнуть от неожиданности и наслаждения. Его рука прижимает мужа к постели, заставляя ягодицы соблазнительно приподняться, и Мо не выдерживает — его ладонь со звонким шлепком опускается на упругую плоть, оставляя алый отпечаток.       — Мо… Ах!.. — Чу не успевает договорить, потому что ритм сразу становится быстрым, глубоким, не оставляющим места для мыслей.       Их секс — это не просто страсть, это ураган, сметающий всё на своём пути. Они мечутся между кроватью, стеной и креслом, как одержимые, каждая новая поверхность — лишь ступень к новым вершинам безумия. Мо прижимает Чу к ледяному зеркалу, заставляя его кожу гореть от контраста, затем резко разворачивает и пригибает к столу — глубже, жёстче, безжалостнее.       Чу уже не стонет — он рычит, кричит, его пальцы впиваются в мебель, в тело Мо, в собственные бёдра, лишь бы удержаться в этом бешеном ритме. Его тело блестит от пота, мышцы дрожат от напряжения, но Мо не даёт ему передышки. Сам же Мо почти безмолвен — только тяжёлое, хриплое дыхание да редкие, низкие стоны, когда он входит особенно глубоко, будто хочет пронзить Чу насквозь.       А когда их наконец накрывает волной разрядки, они дрожат, сплетённые в единый клубок дрожащих мышц и липкой кожи. Слова бессмысленны — они просто цепляются друг за друга, слишком переполненные, чтобы дышать, слишком сломленные, чтобы мыслить. Всё, что остаётся — это стук сердец в унисон и влажный след от сцепленных пальцев.       Глубокая ночь окутала их, как бархатный полог, нарушаемый лишь ленивым плеском воды в просторной ванне. Воздух пропитан влажным теплом и едва уловимым ароматом дорогого масла — сладким, с горьковатой нотой сандала. Вокруг царит роскошный хаос — шёлковый халат Чу, некогда безупречный, теперь безнадёжно смят и порван, лежит на полу, сброшенный в пылу страсти. Рядом валяются кошачьи ушки — капризный аксессуар, который он в ярости желания сорвал с себя, когда Мо в очередной раз заставил его потерять контроль.       Чу Ваньнин растворён в этой мгле — его затылок покоится на груди Мо Жаня, веки тяжелеют от сладкого изнеможения, а губы чуть приоткрыты в неслышном вздохе. Тёплая вода мягко обволакивает их, смывая следы бурного безумия, но не в силах стереть память о том, как тело горело под чужими пальцами. Пальцы Мо лениво скользят по его плечам, рисуя невидимые узоры, — то ли ласка, то ли немая метка, напоминание.       И они молчат. Потому что после такой ночи слова — лишние. Остаётся только дрожь на коже и глубокий, томный покой, в котором пульсирует обещание: это ещё не конец.       — Золотце, не спи… — шепчет Мо, его губы касаются нежной кожи за ухом Чу, оставляя лёгкий, едва ощутимый поцелуй — мимолётный, как крыло бабочки, но от этого ещё более сладкий.       — М-мгм, — ответ Чу тонет в шее Мо, его лицо утопает в ней глубже, дыхание выравнивается, тяжёлое и тёплое. Он уже на грани, уже почти там — в этом тёплом, тёмном мире, где нет ничего, кроме покоя и запаха любимого человека.       Мо улыбается, чувствуя, как его супруг постепенно отключается, его дыхание становится ровным, а тело — расслабленным и тяжёлым. Он не настаивает, не тревожит его — вместо этого лишь крепче прижимает к себе, будто хочет впитать каждое мгновение этой близости. Тёплая вода окутывает их, а тепло их тел сливается в одно, согревая Чу не только снаружи, но и изнутри.       В этом тихом, хрупком моменте после бури — вся их вселенная. Усталость, сладкая и приятная, как после долгого дня, проведённого вместе. Удовлетворение, глубокое, как сама любовь. И безопасность — абсолютная, нерушимая, как клятва, запечатлённая в их кольцах.       Сердце Мо Жаня сжимается от нежности. Он бережно переплетает их пальцы, и взгляд его скользит по обручальным кольцам. Гибкие линии колец повторяли нежность ивовых веток — будто не металл, а первые весенние побеги обвили их пальцы. Те самые, которые они когда-то выбирали с трепетом и сомнением, едва веря, что их брак переживёт первые месяцы.       Губы Мо непроизвольно распускаются в улыбке от воспоминаний — тёплой, беззащитной, словно первый луч солнца после долгой зимы. Он подносит руку Чу к губам, и его поцелуй ложится на холодный металл кольца — лёгкий, как дуновение ветра, но весомый, как клятва. Снова и снова, будто время не властно над этим моментом.       И тогда — словно в ответ на безмолвный зов — Чу приоткрывает глаза. В их глубине вспыхивает искра, а на губах расцветает та самая улыбка — редкая, как счастливый случай, искренняя, как признание, и предназначенная только для него. Его пальцы слабо, но твёрдо сжимаются в ответ — этот простой жест значит больше, чем все слова на свете.       Вода вокруг них уже остывает, но какая разница? Тепло, которое они дарят друг другу, не знает границ. Оно — в каждом взгляде, в каждом касании, в каждом тихом биении сердца. Оно — навсегда.