«Пэкхо 백호 — Белый Тигр»

            День был на редкость тихим. Даже солнце, казалось, всходило с опаской, окрашивая небо сероватым светом. Чонгук сидел на краю кровати в просторной спальне особняка, уже одетый, но никак не мог заставить себя встать. Он внимательно рассматривал часы на запястье, будто в них был скрыт ответ на тревогу, которая не покидала его с ночи.       Сегодня был день рождения Юнги. Тот настоял на встрече в своём любимом ресторане, в узком кругу — только свои. Тэхён с утра был в делах, и они договорились, что Чонгук приедет сам. Это казалось удобным и простым решением, но почему-то внутри всё стягивалось, как перед бурей. — Всё будет нормально, — пробормотал он сам себе, подходя к зеркалу и поправляя манжеты чёрной рубашки.       Внизу его уже ждала машина. Он вышел, молча кивнул охране — к которой, несмотря на всё, так и не привык, — и уселся на заднее сиденье.       Город за окнами выглядел чужим и тревожным. Казалось, что даже тени сегодня движутся чуть иначе.       Когда он прибыл к ресторану, Юнги уже был там. Курил на улице, одетый в тёмное пальто, с привычным безразличным лицом, за которым Чонгук научился различать множество оттенков эмоций. — Здорово, — сказал Юнги без улыбки, стряхивая пепел с сигареты. — День рождения, говорят, у меня. Чонгук кивнул и выдавил слабую улыбку: — Поздравляю, хён. Будет тихо сегодня? — Да... — Юнги медленно выдохнул дым. — Слишком тихо. Это уже пугает. И он не пошутил.       Ресторан дышал полусном. Свет приглушённых ламп тонул в тяжёлых бархатных шторах, оставляя на столах золотистые блики — будто следы давно ушедшего праздника. Классическая музыка, что-то томное и скрипичное, лилась сверху, словно дождь за окном: едва слышно, но неотвратимо.       Юнги заказал виски, просто скользнув взглядом по официанту, — тот кивнул, будто ждал именно этого. Чонгук упёрся пальцами в холодный стакан с водой. Лёд уже начал таять, капли скатывались по стеклу, как слёзы. Алкоголь казался ему сейчас предательством: будто если он расслабится, то тут же сорвётся в ту пропасть, что зияла у него внутри. — Знаешь, Чонгук, — Юнги откинулся на спинку кресла, и тень скользнула по его лицу, подчеркнув резкие скулы, — я уже лет пять не жду от дней рождения ничего, кроме этого... чувства. Будто тебе вручают часы с обратным отсчётом и говорят: «Вот, смотри, сколько ты ещё не успел». Чонгук приподнял взгляд. В голосе Юнги не было ни злости, ни горечи — только усталость, въевшаяся в каждый слог, как дым в одежду. — А я раньше любил, — Чонгук провёл пальцем по краю стакана, и стекло заныло тонким звуком. — Дженни устраивала дурацкие сюрпризы. Прятала торт в шкафу, завязывала мне глаза перед входом в комнату... Смешно же. — Губы его дрогнули, но улыбка не сложилась. — А теперь... Теперь я просто хочу, чтобы этот день закончился. Юнги медленно кивнул. Его спокойствие было обманчивым — как гладь воды перед штормом. — Ты стал другим, — сказал он, изучая Чонгука взглядом. — Раньше ты... светился. А сейчас сидишь, сжимаешь кулаки, будто готовишься к удару. Ты боишься? — А ты нет? — Чонгук встретил его взгляд. Юнги на секунду замер. Виски в его бокале колыхнулось, поймав свет, и на мгновение стало похоже на жидкое золото. — Боюсь, — ответил он просто. — Все боятся. Просто кто-то притворяется, что нет. Тишина между ними не была неловкой. Она была как старый шрам — привычная, но всё ещё чувствительная. — Скажи, Юнги... — Чонгук понизил голос, будто боялся, что их подслушают даже в этом полупустом зале. — С Тэхёном всегда так? — Как? — Как... будто ты идёшь по канату. Каждый день. И если оступишься — не факт, что упадёшь именно ты. Но кто-то упадёт точно. Уголок губ Юнги дрогнул. — С ним — да. Без него было бы скучнее. И опаснее.       Он отпил виски, поставил бокал с тихим стуком. Потом посмотрел на Чонгука так, будто видел его насквозь — до самой дрожащей тени в глубине души. — Но если ты думаешь, что можешь просто любить его и остаться в стороне... — Юнги наклонился чуть вперёд, и в его глазах вспыхнуло что-то предостерегающее. — Ты уже внутри, Гуки. Глубже, чем тебе кажется.       Чонгук почувствовал, как холодок пробежал по спине. Он хотел что-то ответить, но в этот момент официант мягко поставил перед Юнги ещё один виски — тот даже не просил. Как будто все уже знали, что сегодня будет долгая ночь.       Юнги посмотрел на часы, потом снова на Чонгука. На мгновение его лицо стало серьёзнее, чем прежде. — Знаешь, Тэхён сильно изменился с тех пор, как ты появился. Он стал мягче… может, не всегда внешне, но я-то его знаю. Раньше он был как камень. Холодный, расчётливый, жёсткий. Сейчас он живой. А живой человек — уязвим.       Чонгук прикусил губу. Ему не хотелось слышать это, но в глубине души он сам это понимал. — Ты — его слабость, Чонгук, — тихо сказал Юнги. — И это не упрёк. Просто… если кто-то захочет ударить Тэхёна — бить будут по тебе. Он замолчал, но Чонгук вдруг заговорил сам, голос у него был немного хриплым: — Я знаю… — Он медленно перевёл взгляд на стол, пальцы нервно сжались в замок. — Мне тоже страшно. Постоянно. Иногда я просыпаюсь ночью и просто… смотрю, дышит ли он рядом. И каждый раз думаю: а если завтра его не станет? Или меня? Юнги смотрел на него, не перебивая. — Я люблю его, Юнги, — признался Чонгук, всматриваясь в одну точку, будто боялся встретиться с его взглядом. — Не знаю, как это получилось. Не планировал. Я вообще не собирался в это всё влезать. Но теперь я не представляю себя без него. А потерять… — Он выдохнул. — Я этого не переживу.       Юнги немного смягчился в лице. Он подался вперёд и положил ладонь на стол, ближе к Чонгуку. — Тогда держись крепче, Гуки. Потому что любовь — это не только сила. Это и крест. Особенно здесь, в нашей жизни.       Чонгук сидел за столом, постукивая пальцами по стакану с водой. В ресторане играла тихая инструментальная музыка, но она не заглушала внутреннее беспокойство. — Что-то они долго, — пробурчал он наконец, бросая взгляд на вход. — Уже бы доехали. Сколько можно собираться? Юнги, сидящий напротив, лениво откинулся на спинку кресла и хмыкнул: — Ты ворчишь как моя бабка в очереди за кимчи. Неужели тебе всего двадцать три? Чонгук скосил на него взгляд. — Ну, извини, что я не из поколения «жду и молчу». Юнги фыркнул, а потом рассмеялся: — Правда интересно, как тебя Тэхён терпит. Он ведь сам не подарок, но ты — просто ходячий сигнал тревоги. Мелкий, дёрганый и с характером. Чудо, что вы не поубивали друг друга. — Спасибо за комплимент, — с ухмылкой буркнул Чонгук, вставая. — Пойду на улицу подышу, может, быстрее появятся, если я встану на страже. — Ишь какой стратег. Только не забудь обратно вернуться, если вдруг решишь сбежать, — подколол Юнги, тоже вставая. — Не дождёшься, дед, — огрызнулся Чонгук с усмешкой. — Вот опять! — Юнги рассмеялся и хлопнул его по плечу. — Ладно, пошли, может, и правда они уже подъезжают. А то начнёшь сейчас ещё погоду ругать и цены на проезд.       Они вместе вышли на улицу, и атмосфера между ними стала чуть легче. Тот редкий момент, когда можно было выдохнуть. Вечер был прохладным, почти ледяным, но воздух уже звенел предчувствием весны — лёгким, обманчивым, как обещание, которое никто не собирался исполнять. Неон ресторанных вывесок отражался в витринах, размазываясь кроваво-синими бликами по мокрому асфальту. Иллюзия спокойствия. Ловушка.       Чонгук закурил, затянулся, выпустил дым в ночь. Сигарета дрожала в его пальцах. Юнги стоял рядом, молчаливый как тень; глаза — два острых лезвия, сканирующих темноту.       И тогда подъехали машины.       Первая — чёрная, огромная, будто вырезанная из самой ночи. Вторая — серебристая, быстрая, сверкающая как лезвие. Они остановились почти синхронно, и мир на секунду замер.       Из первой вышел Тэхён. Его пальто развевалось на ветру, воротник поднят, лицо — каменная маска, но в глазах, когда он увидел Чонгука, мелькнуло что-то тёплое. Живое.       Из второй выпорхнула Дженни — лёгкая, яркая, как вспышка магния. Она засмеялась, что-то крикнула Тэхёну, и он повернулся к ней, и в этот момент —       Всё пошло наперекосяк.       Где-то в стороне Хосок, только что вышедший из машины, резко замолк, уставившись в телефон. Его лицо исказилось. — Стоять! — прошипел он, но было уже поздно.       Рёв моторов. Из-за угла, словно демоны, сорвавшиеся с цепи, вылетели два мотоцикла. Чёрные. Без номеров. Лица водителей скрывали шлемы — безликие, пустые как сама смерть.       Первый поднял руку. Вспышка. Грохот. Автоматная очередь прошила воздух, разорвав тишину на клочья.       Первая пуля угодила Дженни в плечо — она вскрикнула, её тело дёрнулось как у куклы на нитках. Вторая — в живот. Третья — в грудь. Алая струя брызнула на светлое пальто, и она рухнула назад как сломанный цветок. — ДЖЕННИ! Тэхён рванулся вперёд — но не к ней. К Чонгуку. Он накрыл его собой в тот самый миг, когда четвёртая пуля вошла ему в спину. — ТЭХЁН! Голос Чонгука разорвал ночь. Он рванулся вперёд, но Юнги вцепился в него, пальцы впились в плечи как когти. — Нет! Не подходи! — рычал он, голос хриплый от ужаса. Мотоциклы уже исчезали в темноте, оставив после себя только запах пороха, кровь и тишину. Тишину хуже самой смерти.       Тэхён медленно опустился на колено. Кровь сочилась сквозь пальцы — тёмная, густая, бесконечная. Он поднял взгляд на Чонгука. Улыбки больше не было. Только пустота. Только боль. — Гук…       Его голос был тише шёпота, но Чонгук услышал. И тогда Тэхён рухнул на асфальт. Беззвучно. Навсегда.       А Чонгук закричал. Не словом — воем. Звериным. Бесконечным.       Юнги всё ещё держал его, но Чонгук не чувствовал ничего. Только пустоту. Только ледяной ужас. И один вопрос, который теперь некому задать: «Почему?» Чонгук упал на колени, не чувствуя земли под собой. Он схватил Тэхёна за плечи, за грудь, за окровавленное пальто — тряс его, как будто мог вытрясти из него жизнь обратно. — ТЭХЁН! ТЭХЁН! — Голос сорвался, превратился в хрип, а потом в рык: животный, страшный, разрывающий пространство. — НЕ-Е-Е-Е-Т!       Он зажимал рану руками, как будто мог остановить кровь, мог не дать ей вытечь, мог спасти его — если просто будет держать крепче. Кровь была на ладонях, на пальцах, под ногтями, на лице. Всё было ею залито. Всё: Тэхён, асфальт, сердце Чонгука.       Хосок бросился к Дженни. Он встал на колени возле неё, проверяя пульс; голос его дрожал, а лицо было совершенно бескровным.              А вокруг был туман. Звуки будто исчезли — только искажённые голоса, как из-под воды. Кто-то подбежал, тянул Чонгука за плечи, за руки, за куртку, пытался разжать его пальцы. — Пусти… ПУСТИ!       Чонгук вцепился в Тэхёна мёртвой хваткой. Он не чувствовал ни боли, ни времени, ни реальности. Юнги с силой дёрнул его назад так, что у Чонгука перехватило дыхание. — ОТПУСТИ ЕГО! — крик Юнги разрезал воздух как плеть. — ДАЙ ВРАЧАМ РАБОТАТЬ, ТЫ СЛЫШИШЬ?! ДАЙ ИМ РАБОТАТЬ!       Только тогда Чонгук заметил: две скорые уже стояли, мигалки ярко резали ночь. Врачи выбежали, один бросился к Тэхёну, другой — к Дженни. Люди суетились, кричали, тянули носилки, открывали чемоданы, но для Чонгука всё это было как сквозь стекло.       Он не слышал. Он не чувствовал. Он только видел Тэхёна: бледного, безжизненного.       И всё вокруг погружалось в серый туман.       Юнги усадил Чонгука в машину, сам сел рядом, резко захлопнув дверь. Внутри пахло кожей, дымом улицы и чем-то металлическим — может, от крови, которая всё ещё была на Чонгуке. Он глянул на него сбоку и заговорил спокойно, но жёстко, как человек, привыкший жить на грани: — Ты тут не при чём. Понял меня? Чонгук молчал, глядя в лобовое стекло. — У Тэхёна было слишком много врагов ещё до того, как ты появился. Много лет он держит эту систему на своих плечах, и его ненавидят за то, что он сильный. Ударить по нему всегда было целью. Ты — не причина, Чонгук. Ты — повод. Но не причина.       Он достал телефон и набрал номер. Голос его стал холодным, как лёд. — Пак Минхо. Срочно. Кто был на маршруте? Кто отвечал за охрану? — Пауза. — Нет, не потом. Сейчас. Ищите, кто купился. Протечка была, и вы её не нашли.       Чонгук резко повернулся к нему. — Ты думаешь, кто-то из охраны слил? — Уверен. Иначе бы они не подгадали настолько точно. Ударить одновременно по нему и по Дженни? Это слишком точный выстрел, чтобы быть случайностью, — Юнги посмотрел на него серьёзно. — Но мы это выясним. Обязательно. Он убрал телефон и положил руку на плечо Чонгука. — Сейчас главное — держаться. Ты ему нужен. Когда он откроет глаза, он первым делом спросит про тебя.       Машина резко затормозила у приёмного покоя, почти подпрыгнув на бордюре. Чонгук будто пружина распахнул дверь и выскочил наружу. Он бежал как безумный, не разбирая дороги, крича: — Тэхён! Пропустите! Я с ним! Где он?! Пустите меня! — Голос срывался на хрип.       Весь коридор уже был оцеплен охраной. Медики в спешке катили носилки, кто-то отдавал распоряжения в рацию. У дверей стоял Хосок — тоже весь в крови, лицо заляпано, пальцы дрожат, но он всё равно держал себя. Он поймал Чонгука, обнял его, крепко вжал в себя, будто пытался удержать от распада. — Он жив. Пока жив, Чонгук. — Голос Хосока звучал глухо, но уверенно. — Я должен к нему! Мне плевать на правила! Это он! Он мой!       Из-за их спин подошёл Юнги. Его лицо было холодным, собранным — только глаза выдавали бурю. Он подошёл и сильно встряхнул Чонгука за плечи, глядя прямо в глаза: — Эй! Слушай! Хватит! Возьми себя в руки! Сейчас врачи делают всё, что могут! Ты ему нужен — но не такой, сорванный и в истерике! Держись, ясно?       Чонгук, всё ещё дрожащий, глотал воздух, как рыба на суше. Он стиснул зубы, и тяжело дыша, кивнул — решительно, по-мужски, сдержанно.       Двери операционных распахнулись почти одновременно. Два врача вышли: один направился к Юнги, второй — к Чонгуку. Коридор будто застыл, воздух стал тяжелым, как перед грозой. Первый врач, уставший, но собранный, заговорил сдержанным голосом: — Операция прошла успешно. Дженни стабильна. Мы ввели её в медикаментозный сон на несколько дней, чтобы дать организму восстановиться. Сейчас её переведут в реанимацию; состояние тяжёлое, но угрозы жизни нет.       Юнги коротко кивнул, как будто что-то в груди отпустило, но глаза его сразу метнулись ко второму врачу — к тому, что остановился перед Чонгуком. Он был моложе, но по лицу видно: усталость и тревога едва скрываемы. — Ким Тэхён... — Врач сглотнул, прежде чем продолжить. — Он потерял очень много крови. Пуля задела жизненно важные органы. Мы дважды запускали его сердце. Сейчас он в состоянии глубокой комы. Прогнозы... — Он не договорил, сделав паузу. — Сейчас рано что-то говорить. Ближайшие сутки — решающие.       Мир для Чонгука перестал существовать. Он стоял будто окаменевший: ни звука, ни движения. Только по щекам, одна за другой, медленно текли слёзы. Он не всхлипывал, не плакал вслух — просто стоял, будто потерянный мальчишка посреди рушащегося мира. Его губы дрогнули, но ни слова так и не сорвалось. Всё вокруг стало глухим, как будто звук выключили. Только боль, пустота и нескончаемое ожидание.