«Пэкхо 백호 — Белый Тигр»

            Утро наступило медленно. Сквозь полупрозрачные шторы в спальню проникал мягкий свет. Комната была тёплой, тихой. Всё спало — город, дом, их тела. Всё, кроме Тэхёна. Он открыл глаза первым. Несколько мгновений просто лежал, слушая, как ровно дышит рядом Чонгук. Потом аккуратно повернулся, пододвинулся ближе. Рука легла на талию, подтянула его к себе. Он прижался, уткнулся носом в затылок. Губами коснулся шеи, мягко, почти не дыша, и медленно провёл носом вдоль позвоночника нежно касаясь кожи. Чонгук пошевелился и буркнул сквозь сон: — Тэ… Я спать хочу… Тэхён улыбнулся и ничего не ответил. Только крепче обнял. Через секунду Чонгук развернулся и сам прижался к нему — носом в шею, пальцами в грудь. — Я тебя люблю, — шепнул он. Тихо. Ели слышно.Как дыхание. Но Тэхён услышал. Он закрыл глаза на миг. — Я тоже тебя люблю, — выдохнул. — Очень. Он провёл ладонью по его спине, медленно. — Просто сейчас… не очень хорошие времена наступают. Будь осторожен. Прошу. Чонгук замер на мгновение. Потом отстранился чуть, посмотрел в глаза. Серьёзно, нахмурившись. — Тэхён, я всё равно поеду на эту выставку. Я обещал Чимину. Да и сам ждал её весь чёртов год. Тэхён кивнул. Не спорил. Только сказал: — Хорошо. Едь. Но с тобой поедет не меньше двадцати охранников. Ни шагу без них. — Уже двадцать? — Чонгук хмыкнул. — Ну ты ещё армию со мной отправь. Или танк. — Если бы мог, я бы и танк тебе отправил. Тэхён провёл рукой по его щеке, сжал затылок. — Ты всё время забываешь, Чонгук… — Что? — Что ты — глава Пэкхо. А не я. Они молчали. Несколько секунд. — Хорошо, Тэ, — тихо сказал Чонгук. — Я согласен. Не хочу с тобой ругаться. Он чуть подался вперёд, снова уткнулся носом в его шею. — А теперь… поцелуй меня. Тэхён не ответил. Просто положил ладонь ему на щёку, притянул ближе и коснулся губами его губ. Медленно. Без торопливости, без настойчивости — будто проверял, дышит ли он через этот поцелуй. Чонгук не отстранялся. Его пальцы скользнули по груди Тэхёна, остановились на ключице, тёплые, живые. Он приоткрыл губы, и Тэхён углубил поцелуй — нежно, ласково, но с той силой, которая говорила больше любых слов: ты мой, я здесь, и никого больше нет, ни кому не отдам. Он целовал его, как будто хотел запомнить вкус его кожи, этих губ, этого дыхания. Пальцы прошлись по спине, вниз, к пояснице, задержались, но без настойчивости — не чтобы забрать, а чтобы побыть рядом. Он знал каждую точку на его теле. И прикасался к ним, как к святыне. Без шума, без спешки. Чонгук зашептал сквозь поцелуи: — Я люблю, когда ты такой… — Какой? — прошептал Тэхён, прикасаясь лбом к его лбу. — Спокойный. Мой. Нежный. Он улыбнулся уголком губ. — Я могут позволить себе быть таким только рядом с тобой. Тэхён снова поцеловал его — глубже, крепче. А потом лёг рядом, обнял сзади, прижавшись всем телом. — Полежи со мной ещё чуть-чуть, — сказал он тихо. — Конечно Тэ...— выдохнул Чонгук. Они дышали в такт. Сердце в спине. Тепло под рукой. За окнами мир жил, спешил, приближался. Но здесь — была только тишина. И два тела, которые знали: любовь — это тоже оружие. Только самое опасное из всех. После завтрака Тэхён задержался у ворот. Он говорил по телефону — коротко, сухо, отдавая распоряжения. Охрана стояла в напряжённой готовности, машины у периметра сменили позицию. Чонгук наблюдал за ним с крыльца. В руках — чашка кофе, на губах — легкая улыбка, но внутри всё ещё отголосок той ночной тревоги. — Вечером увидимся, — бросил Тэхён, подходя к машине. — С меня сегодня свидание. И уже через минуту сел в машину. Чёрный автомобиль плавно выехал за ворота и скрылся среди городского движения. Чонгук остался стоять, ещё немного провожая взглядом машину. Потом глубоко вздохнул, вернулся в дом. К полудню приехал Чимин. Как всегда — слегка опоздав, в тёмных очках, с наполовину распущенными светлыми волосами и пакетом в руке. — Привёз нам ланч и настроение, — сказал он, проходя в дом. — Надеюсь, ты не передумал? — Ни за что, — Чонгук усмехнулся и хлопнул его по плечу. — Я, может, и не спал толком, но выставку не пропущу. — Ты же знаешь, она сегодня вечером, да? — Тем более. У нас есть время. Хоть полежим немного. Или, как ты любишь, поперекидываемся фразами о смысле жизни и ценности мотоциклетных зеркал. Чимин рассмеялся. — Зеркала — это важно. Они отражают не только дорогу, но и того, кто ты на самом деле. — Вот опять началось. Они поднялись на верх. В комнату Чонгука, которая напоминала тёплое убежище: чуть открытое окно, мягкий дневной свет, разбросанная одежда, открытая сумка с шлемами, перчатками и билетами на выставку. — Шлем ты будешь брать вот этот? — спросил Чимин, доставая чёрный матовый с боковой надписью. — Да. Я в нём катался весь прошлый сезон. — Круто. Тогда я возьму вот этот, он идеально под мои ботинки. — Под ботинки, серьёзно? — Конечно. Я не только киллер, но и человек вкуса. — Ты вообще псих. — И ты меня за это любишь. Они смеялись, перебрасывались словами, делали вид, что всё по-прежнему. Но где-то глубоко внутри — особенно в Чонгуке — уже поселилось ощущение, что что-то не так. Он не говорил об этом Чимину. Не хотел портить день. Тем более — вечер будет громким, ярким, с гулом моторов и светом прожекторов. Тем более — он пообещал. Тем более — он был с ним. К вечеру город зажёгся — неоном, гулом, музыкой. Выставка мотоциклов занимала всю центральную площадь: сцена, зоны с экспонатами, временные шатры, уличные киоски, дым от фастфуда и прожекторы, рассекающие небо. Здесь гудело, пульсировало, двигалось, как будто весь Сеул собрался посмотреть на скорость и силу. Чонгук и Чимин появились ближе к восьми. Чонгук — в чёрной куртке, светлой майке и рваных джинсах, волосы собраны, на лице — очки с тёмными линзами. Он шёл спокойно, уверенно, но плечи его были чуть напряжены. Чимин — рядом, как всегда свободный, улыбчивый, двигающийся мягко, но точно. Вся лёгкость — маска, под которой давно прячется инстинкт. Они двигались среди толпы, идущих на них почти не замечали. Зато охрана замечала всех. Десять человек окружали их по периметру. Два сзади, два впереди, остальные вперемешку с толпой, в наушниках, вежливые, но внимательные. Ещё пятеро — где-то в зоне наблюдения. Тэхён выстроил охрану, как карту. И Чонгук это чувствовал. Он сжал кулак в кармане. Челюсть напряжена. Он ничего не говорил, но шаг был чуть быстрее, чем нужно. Чимин, конечно, всё понял. — Ты злишься, — прошептал он, наклоняясь ближе. — Молчи. — Молчу, молчу. Просто… ты сам знал, что будет так. — Знал. Но одно дело знать, другое — идти с колонной за спиной, как какой-то генерал. — Ну, вообще-то ты не генерал. Ты — глава Пэкхо. — Не начинай, — отрезал Чонгук, не оборачиваясь. Ты знаешь кто на самом деле глава. Они подошли к выставочному шатру. Новые модели стояли под стеклом, зеркальные шлемы, кастомные кожаные сидения, карбоновые обвесы. Свет бликовал на лаках, всё сверкало и отражалось. Чимин наклонился к одному из мотоциклов и присвистнул: — Смотри, какая пушка. Ты бы на таком смотрелся как сам чёрт на колёсах. — Ага. Только у чёрта, по ходу, теперь двадцать телохранителей в придачу. — И не просто телохранителей. Твоих. — Моих, — выдохнул Чонгук. — Вот и проблема. Они замолчали. Толпа двигалась вокруг. Кто-то фоткал. Кто-то разглядывал. Кто-то смеялся. Чонгук заметил взгляд — короткий, мимолётный. Человек в толпе. Он замер. Но фигура исчезла. Он ничего не сказал. Только крепче сжал ремешок шлема в руке. И сделал вид, что всё в порядке. Толпа становилась плотнее к ночи. На главной сцене включили прожекторы, на экране крутили кадры с трюками, а под шатром в центре выставки выставили уникальные модели — не для продажи, а для демонстрации. Чонгук долго смотрел на одну из них. Матовый корпус, гладкие линии, звук — низкий, глубокий. Мотоцикл словно жил. — Я хочу прокатиться, — вдруг сказал он. Чимин повернулся к нему, резко. — Что? — На этом. Здесь дают тест-драйв, я видел. Пара кварталов вокруг, огорожено. — Ты с ума сошёл? — Серьёзно. Я просто проедусь. Пять минут. Чимин бросил взгляд на охрану. Те уже двигались ближе. — Нет, Чонгук. Ни в коем случае. Это слишком. — Я не спрашивал разрешения, — спокойно сказал Чонгук. Он уже шёл к организаторам. — Я сказал, что хочу. Он говорил тихо, без агрессии. Но его нельзя было остановить. Охрана переглянулась. Один из бойцов сказал в микрофон: — Он настаивает. Чимин догнал его, положил руку на плечо. — Тогда я еду с тобой. Иначе — нет. Чонгук посмотрел на него, немного мягче. — Хорошо. Едем вдвоём. Мотоцикл был чёрным, обтекаемым, блестящим. Чонгук сел вперёд, Чимин — сзади, руки обвили талию. Охрана четыре машины выстроилась сзади, как положено. Они выехали за пределы выставки. Шум остался позади. Только улицы, ночь и мотор. Гул моторов всё ещё звучал позади, как далёкое эхо, когда Чонгук уверенно вырулил на боковую улицу. Асфальт был ровным, тёмным, влажным от вечернего воздуха. Лишь редкие фонари разрывали тьму жёлтыми пятнами. Чимин сидел позади, с руками на его талии, напряжённый, сдержанный. Он чувствовал, как под ладонями дрожали мышцы Чонгука — не от страха, от решимости. Он поехал, как хотел, несмотря ни на что. Они оторвались. Охрана не свернула вместе с ними. И это была ошибка. Секунда — и с обеих сторон вынырнули два тёмных внедорожника. Без фар, без сигналов. Один ударил сбоку, подрезая — мотоцикл пошатнулся, но Чонгук удержал. Второй моментально встал поперёк дороги, загнав их в капкан. — Твою мать! — успел выдохнуть Чимин. Двери распахнулись одновременно. Вышли шестеро. Маски. Перчатки. Электрошокеры и металлические дубинки. Чонгук успел вытащить ногу, развернуться — его руку схватили и выкрутили назад. Удар — короткий, целенаправленный — пришёлся в область почки. Воздух вышибло. Второй — по колену. Тело дёрнулось, мотоцикл рухнул. Чимин закричал и пошёл в драку — как зверь, голыми руками. Один нападавший получил удар в челюсть, но тут же — дубинка по затылку. Он рухнул на колени, оглушённый. Кто-то схватил его за волосы, резко дёрнул голову назад и ударил лбом об колено. Чонгук поднялся, кровь пошла из губы. Он успел выдернуть руку, ударить локтем. Один из нападавших отлетел, но остальные — сбили с ног. Двое повалили его, колено в грудь, шокер к шее — и разряд. Мир вспыхнул белым. Он слышал, как кричит Чимин, как ему заламывают руку. Как ломают что-то — возможно, палец. Слышал свой собственный хрип. Потом — чёрный капюшон на голову. И тишина. Кожа на шее горела, мышцы не слушались. Сильные руки волокли его, тело сотрясалось от остаточной судороги. Темнота. Железо. Вонь пластика и крови. Холод. Спустя пару минут, охрана свернула на пустую улицу. Фары выхватили из темноты упавший мотоцикл. Два шлема валялись рядом, в пыли. Больше ничего. Радиосвязь взорвалась голосами. — Объектов нет. — Повторяю, мотоцикл найден. Людей нет. — Нет тел. Нет сигнала. — Они исчезли. А в движущемся внедорожнике, на заднем сиденье, у Чонгука дёрнулась рука. Он начал приходить в себя. Капюшон не давал видеть. Руки связаны. Рот заклеен. Но рядом, почти касаясь его плеча, Чимин тихо дышал. Живой. Пока живой. И это было единственное, что им сейчас оставалось. Через двадцать минут чёрная машина встала у обочины с таким визгом, что охрана вздрогнула. Дверь распахнулась — и из неё вышел не человек, а сама ярость. Тэхён. Без пальто, без спокойствия. Лицо каменное, но глаза горели — так, будто внутри него что-то рвалось на части. За ним — Юнги, быстрый, с телефоном в руке. Он что-то пытался говорить, но был уже не слышен. Тэхён подошёл к мотоциклу, посмотрел на шлем, валяющийся в пыли. Потом — на охранников. — Где он?! — вырвалось из груди. — Где, блядь, он?! Где Чонгук?! Охрана молчала. Юнги шагнул ближе, но Тэхён уже сорвался. — Вы охуели? — голос срывался, и каждый удар его слов звучал, как пощёчина. — Вы, блядь, за что деньги получаете?! За то, что стоите тут как мебель и нюхаете асфальт?! Он обернулся к Юнги, ткнул пальцем в грудь: — Ты следишь за маршрутом. Ты координируешь людей. Ты, мать твою, голова! А не просто статист! — Мы потеряли их сигнал через поворот. Было меньше минуты… — МЕНЬШЕ МИНУТЫ? — Тэхён заорал. — Знаешь, что можно сделать за минуту? Убить. Забрать. Разрезать. Сжечь. Ты проёбал их! Он пошёл вперёд, размахивая рукой: — Они, сука, пропали. Пропали два человека! Один из них — мой. Один — моя жизнь, понял?! — А вы… вы стоите. И дрожите. Он остановился. Резко. Тишина сгустилась. — Раз вы все забыли, кто я такой — я напомню. Голос стал тише. Опаснее. — Я Ким Тэхён. Глава Пэкхо. — И если вы думаете, что можете расслабиться то вы глубоко ошиблись. — Я не позволю никому тронуть его. Никому. Ни врагу. Ни судьбе, если надо. Он глянул на Юнги. — У вас, сука, три часа. — На что? — Найти его. Юнги кивнул. Но не двигался. Тэхён подошёл вплотную. Тихо, без крика: — Если через три часа я не узнаю, где он — я снесу этот квартал. Понял? Я опущу весь город на колени. И начну с вас. Он выдохнул. Глубоко. Медленно. — А потом я пойду по цепочке. И кто бы ни был за этим — я отрежу ему всё. Я сделаю так, что вся Корея будет знать, как выглядит месть Пэкхо. — Он мой. И я его верну. — А кто тронул — сдохнет. Жёстко. Грязно. Без права на выбор. Позади, на дороге, в пыли, валялся мотоцикл. А где-то в тишине подвала, у Чонгука дрогнули веки. И боль сковала тело — настоящая. Настоящая, как страх.