«Пэкхо 백호 — Белый Тигр»

            — Ну что, мальчик мой, — сказал Лянь, с усмешкой склонившись к Чонгуку. — Начнём с тебя. Он развернулся, щёлкнул пальцами. — Положите его на стол. Двое сразу подошли. Руки в перчатках, холодные, цепкие. Чонгук начал сопротивляться, как мог — ногами, плечами, телом, но его вырвали из стула, швырнули на ржавый металлический стол с грязной простынёй. Холод прострелил спину. Пальцы сжались в кулаки. — Зря ты это делаешь, — выдохнул Чонгук, глядя Ляню прямо в глаза. Голос дрожал, но не от страха — от злости. — Он не придёт быстрее, если ты начнёшь меня пытать. Лянь рассмеялся. Чисто, легко. Почти весело. — Да нет, детка. — Мы ему кино запишем. Он поднял телефон, навёл объектив. — Чтобы он быстрей думал. — Чтобы помнил, как звучат те, кого он любит. Он подмигнул. И позади щёлкнул замок ящика с инструментами. — Держи, — спокойно сказал Лянь и протянул. — Снимай всё. Тот взял телефон молча. Даже не кивнул. Просто встал в позицию. Уровень глаз. Никакой дрожи. Он делал это не в первый раз. Лянь усмехнулся. — Снимай их обоих. Лица, тело, кровь — всё, что будет. Он бросил взгляд на Чонгука, потом — на Чимина. — Я хочу, чтобы этот фильм стал для Пэкхо самым личным адом. Он обернулся, потянулся к столу с инструментами. — Начинаем. Лянь приказал растянуть Чонгука на металлическом столе. Ремни впивались в запястья и лодыжки, кожа натягивалась, обнажая каждый мускул его тела. Сам Лянь сбросил рубашку, его торс покрывали шрамы — карта жестокости. Он неторопливо раскладывал инструменты: скальпели, зажимы, длинные иглы. Чимин дергался в своих оковах, голос сорванный, почти истеричный: — Отпусти его, тварь! Возьми меня! Лянь обернулся, улыбка кривая, до сумасшествия страшная. — Не переживай, малыш. До тебя тоже дойдет очередь. Он провел ладонью по животу Чонгука, ощущая дрожь под пальцами. — Понимаю твоего Тигра… Ты и правда сладкий. Он наклонился, облизал его щеку — медленно, смакуя. Чонгук с отвращением плюнул ему в лицо. Лянь не моргнул, лишь рассмеялся, вытирая слюну тыльной стороной руки. — Ну что, сучка… Начнем. Скальпель блеснул в тусклом свете. Лезвие коснулось предплечья — едва, словно поцелуй. Кожа раздвинулась, тонкая алая полоска. Чонгук стиснул зубы от боли, но не закричал. Лянь цокнул языком и углубил разрез. Кровь хлынула. — А-А-А! — вопль вырвался сам собой. Второй надрез. Третий. Четвертый. Их было столько, что Чонгук уже не чувствовал ни чего. Лянь выводил узоры — мелкие, неглубокие, но бесконечные. Живот. Плечи. Грудь. Каждый раз — новый истошный крик. Чимин кричал и вырывался. — Остановись! УБЕРИ РУКИ ОТ НЕГО! Лянь игнорирует. — Успокойте его . Прорычал Лянь. Один из людей подошел к Чимину и вырубил его. А Лянь продолжал свои игры. Он откладывает скальпель, погружает пальцы в свежий разрез на боку. Ковыряет. Раздвигает. Играет с плотью. Чонгук закидывает голову, вопль раздирает глотку. — Н-НЕТ! ПРЕКРАТИ! Лянь смеется, вытирает окровавленные пальцы о его лицо. — Твой Тигр скоро придет… Но тебя уже не соберешь. Наверное. Скальпель снова в руке. Новый надрез. Новый крик. Кровь стекает на стол, капает на пол. Тишина в подвале стояла мертвая. Лянь ушёл. За ним — охрана. Дверь захлопнулась глухо, как крышка гроба. На столе лежал Чонгук. Связанный. Кровавый. Не двигающийся. Грудь еле поднималась. Глаза полуприкрыты. Губы шепчут воздух, которого нет. С пола донеслось дрожащие: — …Чонгук? Голос — сломанный, хриплый. Чимин. Он очнулся. Лежал, привязанный к стулу, но не так плотно. Плечо сожжено — остаточный ожог от шокера пульсировал огнём. Он не чувствовал левой руки. Но он видел Чонгука. Он зашевелился. Тихо. Медленно. Сполз на пол вместе со стулом. Каждое движение — как нож в кости. Глаза налились слезами от боли, но он полз. Прямо по бетону. Кровь с губ стекала на пол. Он даже не пытался её стереть. — Чонгук… ты… слышишь? Чонгук шевельнулся. Чуть-чуть. Словно не поверил, что живой голос рядом. Словно не верил, что не один. Чимин добрался. Подтянулся к столу, взялся привязанными руками за край. Пальцы не слушались, но он вцепился. Уткнулся лбом в край металлической плиты, пытаясь хоть как-то прижаться ближе к Чонгуку. Хоть как-то быть с ним. — Ты… держись… — Он тебя не сломал, слышишь? — Ты ещё здесь. Ты… Пэкхо. — Ты Чонгук. Ты… сильный. Из глаз текли слёзы. От боли, от страха. От отчаяния. Он чувствовал под щекой кровь. Но знал — Чонгук жив. Пока он дышит — надежда ещё тлеет. Он не слышал, как снаружи начали работать глушители, как в квартале уже двигались группы людей в чёрном, как первый выстрел прорвал тишину. Он слышал только: — …Чимин… Хрип. Чонгук. Он открыл глаза. И в этот момент Чимин, весь залитый чужой и своей кровью, выдохнул через стиснутые зубы: — Я с тобой. До конца. Комната была небольшой — бетонные стены, старый стол, пара стульев. Сюда почти не доносились звуки из подвала. Только гул лампы и шелест вентиляции. Лянь сидел, откинувшись назад, ноги на стол, сигарета в зубах, в пальцах — телефон. Лю Боця́н стоял у стены, смотрел на него с непроницаемым лицом. — Ты опять переборщил. — Это уже не допрос, Лянь. Это мясорубка. — Они могли быть полезны. Особенно этот пацан — Чонгук. Его можно было… — Тише, — перебил Лянь, не глядя. Он нажал на экран, поднес палец к кнопке. «Отправить» — мигнуло на экране. Секунда, и видео ушло. — Мы только что отправили Тигру то, что он никогда не забудет, — сказал он спокойно. Повернул голову к Лю, прищурился. — Пусть почувствует, что значит потеря не из рук врага, а из собственных. Лю покачал головой. — Ты его не испугаешь. Он не из тех, кто ломается от крика. — Он будет резать. Без эмоций. Без боли. Просто — резать. Лянь улыбнулся. — Вот и хорошо. Он затянулся. — Потому что теперь мы оба переступили точку невозврата. Машина мчалась по ночному Сеулу. Салон был залит мягким светом экранов, отражающих хищные лица. Тэхён сидел впереди, молча, взгляд в окно. Юнги листал планшет, проверяя обновления от сети. И вдруг — приглушённый звук входящего уведомления. Телефон Тэхёна мигнул. Он взглянул. Номер Чонгука. На секунду дыхание сбилось. Палец дрогнул. Он нажал. Видео. Экран вспыхнул. Из динамика вырвался чужой смех. Низкий, липкий, знакомый. — Ну здравствуй, Тигр. Смотри, как красиво он кричит… Картинка — дрожащая камера. Металлический стол. На нём — Чонгук. Голый по пояс. В крови. С ремнями на запястьях. На теле — свежие порезы. Десятки. Кровь стекала по бокам, капала с локтей. Он кричал. Резко. Истошно. Так, как никогда в жизни не слышал Тэхён. Лянь Цзиньгу появляется в кадре — обнажённый по пояс, в шрамах, в латексных перчатках, с окровавленным скальпелем в руке. — Смотри, Тигрёнок, как твоя сучка плачет. — Он у тебя такой мягкий… тёплый… дрожит — прямо под пальцами… — Ещё немножко — и он будет шептать твоё имя… в предсмертном экстазе. Чимин тоже был в кадре. Привязанный. Кричал, рвался. Пока один из охранников бил его прикладом в живот, в лицо чтоб тот замолчал. Лянь подошёл к камере вплотную. Глаза — холодные, губы в крови. — Ты можешь его спасти. Просто… отдай мне всё. — Людей. Территории. Каналы. — Будь хорошей киской. — У тебя осталось три часа. Он подмигнул. — Или я пришлю тебе голову — в подарочной коробке. Запись оборвалась. В салоне мертвая тишина. Тэхён сидел неподвижно. Лицо — камень. Руки дрожали. Он впился пальцами в подлокотник, так что кожа на костяшках побелела.Потом — выдох. Один. Глубокий. И голос: — Почему до сих пор не определили геолокацию? — Телефон у него. — Он включён. — Где он? Юнги медленно поднял голову. Голос глухой: — Глушат. Или используют переброс сигнала. Телефон не даёт координаты. — Он не подключён к сети напрямую. Это была односторонняя передача. Тэхён молчал. Несколько секунд. Потом — повернул голову к Юнги. Голос холодный. Ровный. Как выстрел в затылок. — Сжечь всё. Юнги вздрогнул. — Весь китайский квартал. — Каждую дверь. Каждую крышу. — Будем выкуривать. Пока не найдём. Сеул ещё не знал, что в эту ночь проснётся настоящий Пэкхо. И город будет захлёбываться кровью.