«Пэкхо 백호 — Белый Тигр»

       Тэхён вышел из кафе быстро, почти стремительно, не сбавляя шаг, будто то, что только что произошло внутри, было не казнью, а необходимостью. Его одежда была залита кровью — рукава, грудь, даже лицо в тёмных пятнах, словно он вышел из пожара, а не из подвала. Охрана шла следом, не приближаясь. В его спине, в его движении читалось одно: не трогать. Не приближаться. Не задавать вопросов. Улицы уже начали наполняться огнём — вспышки горящих крыш, взрыв газа из склада на перекрёстке, бегущие фигуры, запах дыма и палёной древесины. Он ничего этого не замечал. Или не хотел замечать. Глаза были прямыми, тяжёлыми, как пули, в которых больше не оставалось слов. Он открыл дверь машины сам, без пауз, без оглядки, и сел внутрь. Дверь захлопнулась с глухим, тяжёлым звуком, как последнее слово приговорённого. Охрана заняла свои места. Колонна машин выстроилась за ним. Он не смотрел на зеркало, не говорил никому из своих. Только выдохнул. Медленно. Глухо. — Сжечь всё, — сказал он. — До тла. Ни одного дома. Ни одной улицы. Старика из подвала — в больницу. Остальных не щадить. Ни домов, ни лавок, ни стен. Стереть. Он смотрел в окно, на улицы, которые отдал за этих двоих. Сеул больше не спал. Огонь двигался по китайскому кварталу, как живая плеть. Люди бежали, дым полз по небу, и весь этот город знал — Пэкхо вернулся. Но Тэхён не чувствовал триумфа. Внутри не было ни гнева, ни удовлетворения. Только стук в висках, только вбитое в кожу: Чонгук. Чимин. Надо успеть. Надо приехать. Надо знать, что живы. Машина неслась вперёд. Он не ощущал дороги. Только ожидание. Только страх — тот самый, немой, хищный, который подступал к горлу и не отпускал. В этой машине пахло железом, кровью и дымом. Но громче всего была тишина. В квартале, где раньше шумели рынки, плыли ароматы специй и дымили уличные кухни, теперь пахло гарью, палёным мясом и бензином. Китайский район больше не был районом — он стал пеплом, разбросанным по бетонным остовам. Горели дома. Горели склады, погреба, машины. Горели имена, вывески, лица. Никто не кричал. Кто остался — прятался. Кто не успел — лежал. По улицам медленно шли бойцы Пэкхо. Молча. Холодно. Методично. Каждое здание проверяли. Каждую дверь. Каждого, кто осмеливался выглянуть — бросали лицом в пол, проверяли документы, затем отпускали. Или нет. Никто не знал, по какому принципу. Пожарные отказывались выезжать — слишком опасно. Медики работали из машин, не покидая бронированных боксов. Полиция молчала. Власти делали вид, что ничего не произошло. А Сеул знал — произошло. И это было имя: Пэкхо. Всё это — из-за одного. Одного, кто решил, что он бог. Что может ломать. Что может брать чужое, делать с ним, что захочется, а потом… смеяться. Этот больной китайский ублюдок думал, что в мире нет никого страшнее, чем он. Думал, что у власти нет боли. Что у зверя нет сердца. Он ошибся. И теперь весь город видел последствия этой ошибки. Они дымом висели над улицами. Они дрожали в воздухе. Они были в глазах тех, кто выжил — и теперь не смел произносить это имя вслух. Пэкхо не пришёл. Он прошёл. И всё, что осталось после — было тишиной, в которой никто не осмеливался дышать громко. Больница уже знала, кто едет. Машины Пэкхо въехали на территорию как единое тело, чёрное, плотное, и встали полукольцом. Вышла охрана — десятки мужчин, чётко, без суеты. В руках — оружие, на лицах — не было выражений. Они расставились по периметру здания, как будто готовились к бою. Никто не подходил, никто не пытался возражать. Люди внутри уже слышали, что случилось в китайском квартале. Никто не хотел оказаться под этой же лавиной. Двери открылись автоматически, когда Тэхён вошёл. Он шёл быстро. Прямо. Без задержек, без взгляда по сторонам. Но каждый, кто стоял в коридоре, поворачивался. Медсёстры, охрана, регистраторы, даже пациенты на каталках. Всё вокруг будто замедлилось. Но Тэхён не видел их. Ни одного лица. Ни одного тела. Ничего. Он шёл, как через пустоту. В голове стучало только одно: жив. Только бы был жив. Только бы ещё дышал. Он свернул за угол. И увидел Юнги. Тот стоял, опершись о стену. Вся его одежда была в крови. Он не переодевался, не двигался — просто стоял. Смотрел на него. И молчал. Потому что знал: сейчас нельзя задавать вопросы. Сейчас не время говорить. Тэхён подошёл. Лицо каменное. В голосе — ничего. Только металл. — Как они. — Когда я могу к Чонгуку. Юнги опустил глаза, а потом поднял снова. Вздохнул. Ответил ровно, но в голосе дрожала усталость, сдержанная злость, и боль, которую уже невозможно было прятать. — Живы. Оба. Пока. Сейчас оба в реанимации. Идёт переливание. Потеря крови — критическая. Я не знаю как они дотянули… Врачи делают всё, что могут. Он замолчал. Тэхён смотрел прямо на него. Ждал. Юнги чуть качнул головой. — Чимин стабильный. Пока. — А вот Чонгук… очень плох. — Он держится, но… сам понимаешь. Он был на грани. Очень близко. Юнги сглотнул. Слово «был» отозвалось как шрам. — Его сердце слабое. Была остановка сердца. — Если он переживёт ночь… Он не договорил. Тэхён смотрел сквозь него. Молчал. В груди всё опустело. Как будто весь огонь, весь гнев, вся боль… ушли туда, где лежал он. Он развернулся. И пошёл дальше. К реанимации. Потому что только там он мог быть хоть чуть-чуть ближе к тому, кто был для него всем. Врач вышел из отделения медленно, как будто даже дверь за собой закрывал с усилием. На вид — спокойный, без выражений. Но глаза у него были уставшие. Он подошёл к Тэхёну, остановился перед ним и сказал ровно, чётко, без эмоций, как будто проговаривал сводку новостей: — На Чонгуке… триста двадцать пять порезов. Мы считали. Мелкие, глубокие, рваные. Всё тело. Есть старые, которые начали затягиваться — они поверхностные. Но большинство свежие. Некоторые из них длиной по пятнадцать сантиметров. Он… был как карта. Тэхён слушал, не перебивая. Не моргнув. Лицо не шевелилось. Только в пальцах чуть сильнее напряглись суставы. — Переломы. Рёбра — два. Челюсть — трещина. Лодыжка — правая. У него ожоги. Несколько глубоких, — врач сделал паузу. — На спине следы… будто от клейма. Мы не сразу поняли, чем это сделано. Металл, скорее всего. Нагретый. Поверхность прожжена. Глубже, чем казалось на первый взгляд. Он выдохнул, опустив взгляд. — Потеря крови критическая. Мы запустили переливание сразу. Две группы крови — переливаем, меняем. Он в бессознательном состоянии. Мы боремся за каждую минуту. Его сердце всё ещё слабое. Тэхён стоял, как камень. Ни одного вопроса. Только взгляд — прямой, выжигающий. Врач выдержал паузу. Потом добавил: — Я разрешу вам зайти. В реанимацию. Он посмотрел на куртку, залитую чёрной, уже сухой кровью. — Но вы должны переодеться. И принять душ. Не для нас. Для него. Он сказал это так, как будто знал, что Тэхён всё равно согласится. — Я выдам вам больничную форму. И маску. Пойдёмте. Тэхён ничего не сказал. Он пошёл следом. Тихо. Словно всё, что у него осталось сейчас, — это шаги, ведущие к двери, за которой лежал он. Тот, кто всё ещё держался. Тот, кого он не мог потерять. Он стоял под душем, не чувствуя ни воды, ни температуры. Потоки стекали по телу, смывая кровь, пепел, запах чужой смерти, но внутри — ничего не отмывалось. Ни мысли, ни руки, ни дыхание. Он мылся машинально, не торопясь, не думая, не осознавая, где и кто он сейчас. Просто смывал то, что не смывается. Когда вода перестала быть розовой, он вышел. Вытерся. Переоделся в выданную ему больничную форму. Белая ткань на нём смотрелась, как издевка. Слишком чисто для того, кто только что прошёл через ад. Он шёл по коридору в тишине, как в глухом сне. Весь путь — будто под водой. Охрана осталась у выхода. Дверь в реанимацию открылась перед ним без звука. Он вошёл. Пахло антисептиками, железом и страхом. Тело Чонгука лежало под проводами и капельницами, бледное, тонкое, будто выжатое. Каждый миллиметр кожи был в бинтах, в сетке, в следах, в разметках. Он не двигался. Тэхён подошёл ближе. Сел рядом. Долго смотрел. Он не дышал. Не говорил. Не моргнул. Потом… просто сполз на колени. Опрокинулся вниз. Обнял его руку, перебинтованную, с проколами от катетеров. И выл. Без слов. Без формы. Без защиты. Он выл, как зверь, которому выдрали сердце. Как будто этот крик был единственным, что могло ещё держать его в живых. Он выл в ладони, в ткань, в холод больничного пола. За всё. За то, что не успел. За то, что не услышал. За то, что не был рядом. Он выл, пока не остался только воздух в груди. Сухой. Рваный. Он был Пэкхо. Он был Тигр. Он был глава. Но сейчас он был просто человек, который молился в тишину: живи. Пожалуйста. Живи. Он всё ещё стоял на коленях. Не как глава, не как мужчина, не как тот, кого боится весь город. А как тот, кто остался с пустыми руками перед тем, кто теперь не может ему ответить. Он склонился ниже, лбом к краю кровати, к простыне, и стиснул руками покрытое повязками запястье Чонгука. Тело было холодным, но живым. Пока. И это «пока» разрывало его изнутри. — Прости, — выдохнул он, шепотом, как будто Чонгук мог услышать. — Я не пришёл вовремя. Он зажмурился, зубы сжались, дыхание сорвалось. — Я… не уберёг тебя. — Я думал, что защищаю, что всё под контролем. Думал, ты в безопасности. — А ты… ты был там. Один. Он уткнулся лбом в бинты, в руку, в кожу, которую кто-то чужой резал, жёг, ломал. — Он трогал тебя… — Этот ублюдок… — А я даже не почувствовал, что тебя вырывают у меня. Он выл, но теперь без звука. Грудь ходила мелко, руки дрожали. Слёзы капали на простыню. Он не плакал годами. С тех пор, как впервые стал Пэкхо. Там, в грязи, в крови, на коленях перед смертью, он дал себе слово: никогда. Никогда снова. Но сейчас он плакал. Потому что эта боль была больше него. — Ты… ты отдал себя за меня, — прошептал он, — ты сказал ему… чтобы он не трогал меня… — Ты защищал меня. — А я… Он замолчал. Секунда. Две. А потом зашептал тихо, отчаянно, будто молитву, будто заклинание: — Ты не имеешь права умирать. — Я отдам за тебя всё. Всю свою жизнь. — Только бы ты жил. — Только бы ты остался. Он поднял голову, медленно, и посмотрел на лицо Чонгука. Бледное. Без движения. Он провёл пальцами по его щеке — осторожно, чтобы не задеть повязки. — Вернись ко мне милый. — Пожалуйста. — Я не дышу без тебя. Ты же знаешь. — Ты мой. — Вернись. Тэхён склонился, осторожно коснулся губами его лба. И снова прошептал: — Вернись.