«Пэкхо 백호 — Белый Тигр»

            Трое суток. Ни сна, ни еды, ни покоя. Только он и Чонгук, под холодным светом реанимации, среди капельниц, приборов и мягкого писка мониторов, который стал для него звуком жизни. Трое суток он не отходил. Сидел, иногда просто держал его руку. Иногда гладил по волосам. Иногда говорил — не вслух, не как к человеку, а как к тому, кого боишься потерять. Он не слышал, как сменялись дежурства. Не замечал, как медсёстры заходили, проверяли капельницы и снова уходили в тишину. Он не чувствовал времени. Оно остановилось здесь, в этой комнате, где каждое дыхание Чонгука было важнее всех часов мира. На четвёртый день дверь тихо открылась. Юнги вошёл, неуверенно, как будто сам не верил, что имеет право сюда зайти. Он остановился у порога. В руках — контейнер с едой. На лице — усталость, смешанная с тревогой и пониманием. — Тэхён, — сказал он тихо. Тот не обернулся. Не ответил. — Ты не выходил отсюда трое суток. — Тебе нужно поесть. Ты даже не пил нормально. — Чимин пришёл в себя. Он очень слаб, но он держится. Он спрашивает о тебе. Хочет поговорить. Тэхён сидел у кровати, как и раньше. Его руки были сцеплены, плечи напряжены. Глаза — пустые. Он не поднял головы. — Уйди, — сказал он. Холодно. Голос не дрогнул, только осел глубже. Юнги сделал шаг ближе. — Он будет жить, Тэхён. Ты должен… — УЙДИ, — повторил тот, тише, но с такой тяжестью, что воздух будто остыл. Юнги замер. Он хотел что-то сказать, но передумал. Смотрел на него ещё секунду, а потом медленно вышел, прикрыв за собой дверь. В комнате снова осталась тишина. И Тэхён. Который не ушёл. Потому что пока Чонгук не откроет глаза — он не мог позволить себе жить. Дверь открылась бесшумно, как будто сама не решалась нарушить тишину этой палаты. Вошёл Джин. В руках — сумка, в ней еда, бутылка воды, сменная одежда. Он был сдержан, аккуратен, как всегда, но внутри него тоже что-то сжималось. Он видел, в кого превращается Тэхён. И это пугало. Тэхён сидел у кровати, всё так же, не двигаясь, словно врос в этот пол. Он не обернулся, не поздоровался, просто продолжал смотреть на Чонгука — на его лицо, бледное, как бумага, на закрытые глаза, на пальцы, в которые капала жизнь из системы. — Тэхён, — сказал Джин мягко, но достаточно чётко, чтобы вытащить его хоть на мгновение из внутренней пропасти. — Тебе нужно поесть. И привести себя в порядок. Ты сидишь здесь уже четвёртые сутки. Ты не бессмертный. Тэхён не ответил. — Слушай… в город приехали все китайские кланы, — продолжил Джин. — Все. Все крупные. Все к тебе. Они уже ждут. Ты нужен Пэкхо. Тэхён медленно повернул голову. Глаза были потускневшие, тёмные, обессиленные. Но в них всё ещё была боль, настоящая, раздирающая. И взгляд — не взгляд главы, не бойца. Человека. — Джин, — выдохнул он глухо. — Я не уйду. Пока он не очнётся. — Пусть ждут. Джин встретился с ним взглядом. Понял. И не стал спорить. Не стал уговаривать. Только чуть кивнул. — Хорошо. Но, прошу тебя, — тихо добавил он, — просто… поешь. И умойся. Хоть на минуту выйди из этого всего. Вернись, чтобы быть рядом с ним. Настоящим. Тэхён молчал секунду. Потом всё же поднялся. Сходил в душ. На этот раз быстрее. Холодная вода немного сбила тяжесть с кожи. Он переоделся, сел в комнате ожидания, быстро, молча съел то, что принёс Джин — не чувствуя вкуса. Это было не про еду. Это было про то, чтобы просто не упасть. Через двадцать минут он уже снова был в палате. Снова рядом. Сел. Взял его руку. — Я здесь, — сказал он тихо. — Я уже всё сделал. Теперь только ты. — Вернись, малыш. Ты можешь. Ты же Пэкхо. Ты — мой. — Вернись. Он не заметил, как провалился. Только что держал руку Чонгука, тихо нашёптывал что-то едва слышное — будто молитву, будто слова, за которые можно держаться. А в следующую секунду — будто выключили свет. Никакого зевоты, никакого движения — просто падение в тишину. Он не понял, спит ли. Всё было таким же. Та же палата. Те же звуки — глухое гудение оборудования, писк капельниц, ровное дыхание. Тело Чонгука всё так же под белой простынёй, повязки на лбу, капельницы, бинты. Но воздух — был другим. Он плотнее. Словно комната дышала отдельно от всего остального мира. Тэхён приподнял голову с матраса, медленно. Рука Чонгука всё ещё в его ладонях. Он не отпустил. Но по ту сторону кровати, прямо напротив, сидел тигр. Белоснежный. Чистый, как снег в безветренную ночь. И огромный.Глаза — ярко-синие, глубокие, как небо перед бурей. Он просто сидел. Не рычал. Не шевелился. Смотрел. На него. На Чонгука. И снова на него. И это было не существо, не зверь. Это была тень. Символ. Знак. То, что приходило только в крайних границах. Там, где живое почти уже не живое. Тэхён замер. А потом — голос сорвался сам, резко, с грудной яростью: — Нет. Он встал. Схватил сильнее руку Чонгука, прижал её к груди. — Нет! — Я не отдам его тебе. — Ты слышишь меня? — Уходи. Он смотрел в эти синие глаза, полные молчаливого знания, и чувствовал — это не угроза. Это ожидание. Тигр ничего не делал. Он просто сидел. Смотрел. Спокойно. Как будто давал право выбора. Как будто пришёл не забрать, а — дождаться. Тэхён шагнул вперёд, заслонил Чонгука собой. — Ты не посмеешь. — Я заплатил. Я отдал всё. Я сжёг этот город ради него. — Если хочешь, забери меня. Но его — нет. Белый зверь слегка качнул головой. Он посмотрел ещё раз — долго, тяжело — прямо в глаза Тэхёна. Потом — на Чонгука. И встал. Медленно, величественно. Развернулся. И, не оглядываясь, пошёл к стене. Растворился в воздухе, как дым. В тот же миг Тэхён резко вскинулся. Проснулся. Комната была всё та же. Чонгук всё так же лежал. Но ладонь в его руке — тёплая. Словно чуть-чуть — чуть больше, чем минуту назад. Его сердце стучало глухо, неровно, как будто всё ещё где-то между сном и явью. Он сидел, с трудом выныривая из тишины, в которую упал, не отпуская руки Чонгука, и вдруг… почувствовал. Сначала это был просто отклик. Лёгкое, почти незаметное движение. Тепло. Дрожь. Сила, которой давно не было. Ладонь в его руке — дрогнула. И на долю секунды сжалась. Тэхён застыл. Дыхание оборвалось. Он поднял глаза. И в этот момент — услышал. Глухо, хрипло, будто сквозь вязкую воду, сквозь сон, сквозь край: — Тэ… ты тут? Голос. Его голос. Сломанный. Тихий. Но живой. Тэхён привстал, наклонился ближе. Его пальцы дрожали, как будто за эти четыре дня он впервые позволил себе почувствовать. — Я здесь, — прошептал он, не сдерживая ни боли, ни слёз. — Я тут, малыш… я здесь… я с тобой. Слышишь? Он коснулся лба Чонгука, горячего, чуть влажного. Прижал его ладонь к своей щеке. — Всё хорошо. Ты вернулся. Ты слышишь меня? Всё… хорошо. И впервые за всё это время мир сдвинулся. Снова стал дышать. Потому что он — дышал. Потому что он был здесь. Он не осознал сразу, что кричит. Слово «врач» сорвалось с губ так резко, будто выстрел. Он вскочил, одной рукой всё ещё сжимая пальцы Чонгука, другой — рывком нажал на тревожную кнопку у изголовья. Голос сорвался, хриплый, рваный, но в нём была такая отчаянная сила, что тишина палаты треснула. — Врача! Быстро! Он очнулся! — голос взлетел, ломаясь. Дверь распахнулась мгновенно. Забежала медсестра, за ней двое врачей в белых халатах. Один из них уже подносил фонарик, второй проверял аппаратуру. Они не задавали вопросов — только работали. Чонгук снова застонал, еле слышно, и попытался открыть глаза, но веки дрожали. — Он сказал моё имя, — выдохнул Тэхён, не отрываясь от него. Глаза были полны слёз, но голос — твёрдый. — Он дышит. Он со мной. Делайте всё, что нужно. Всё, чёрт возьми. — Мы всё сделаем, — коротко ответил врач, проверяя пульс. — Не паникуйте. Но Тэхён не мог не паниковать. В груди что-то рвалось, будто за эти минуты снова пришлось прожить всё заново: ночь, ожидание, боль, страх, молчание. Он отступил на шаг, но не ушёл далеко. Всё ещё держал угол простыни, взгляд не отрывая от Чонгука. Он жив. Он сказал его имя. И это было больше, чем жизнь. Врачи работали быстро, слаженно, молча. Один держал руку на пульсе, другой проверял зрачки, третий корректировал капельницы и настройки монитора. Никакой суеты — только движение, отточенное и точное. Тэхён стоял в стороне, но не уходил ни на шаг. Он следил за каждым движением, за каждым писком приборов, за каждым миллиметром на лице Чонгука. — Давление стабильное, — сказал один из врачей. — Пульс ровнее, чем до этого. Сатурация держится. — Всё в пределах, — коротко подтвердил другой. — Он держится. Тэхён стоял, сжав руки в кулаки. От напряжения белели костяшки. Он не говорил ни слова. Только смотрел. Как будто боялся, что, если моргнёт, всё исчезнет. Чонгук снова зашевелился. Лёгкий, почти незаметный поворот головы. Брови дрогнули. Губы чуть шевельнулись, но слов не было. Глаза снова открылись — на секунду. И тут же закрылись. — Это нормально, — сразу сказал врач. — Он ослаблен. Сознание может плавать. Тело борется. Ему нужно время. Всё снова стихло. Тэхён сел рядом. Медленно, осторожно, как будто боялся снова нарушить хрупкое равновесие. Он положил ладонь на руку Чонгука — там, где кожа была не под бинтами, где ещё можно было почувствовать тепло. И сидел. Тихо. Без слов. Чонгук то приходил в себя, то снова уходил в темноту. Веки дрожали, губы подрагивали, иногда срывался слабый выдох — будто он что-то пытался сказать. Иногда просто морщился, будто чувствовал боль. Но он был. Он дышал. И это было единственным, что держало Тэхёна в реальности. Он не уходил. Не собирался. Потому что теперь — он будет рядом. Каждую секунду. До тех пор, пока тот снова не откроет глаза и не скажет: «Тэ, я здесь». Ночь опустилась на больницу медленно, вязко. Свет в палате был приглушён до мягкого золотистого — такого, что не тревожит сон, но и не даёт утонуть в темноте. За окнами город жил своей жизнью, но здесь, в этой комнате, время шло по-другому. Тэхён сидел всё так же — не шелохнувшись, с прямой спиной, глазами, прикованными к лицу Чонгука. Он почти не моргал. Не смел. Внутри него всё замерло. Молча ждал. Как молитву. Как чудо. И оно случилось. Сначала он не поверил. Тонкое движение век, еле заметное. Потом — чуть дрогнули пальцы, подрагивая в его руке. И наконец — глаза. Чонгук открыл глаза. Медленно. Ясно. Без расфокусированного взгляда, без стеклянной пустоты — он смотрел прямо на него. Осознанно. Живо. Слабый, но настоящий. Тэхён замер. Мир как будто замкнулся в этот один миг. Он смотрел на него, как будто не верил. И в следующую секунду — лицо его дрогнуло. Губы сжались, плечи повело. Слёзы полились сразу — сильно, бесстыдно, с шумным, хриплым вдохом, будто всё, что он держал в себе эти трое суток, сорвалось. — Прости… — вырвалось из него. Голос надломленный, сдавленный. — Прости меня, милый… прости, я не уберёг… — Я не пришёл вовремя… я… Он вытирал глаза рукой, но слёзы не прекращались. Он пытался сдержаться, но боль была больше него. Он склонился ближе, прижимаясь лбом к краю подушки, хватаясь за пальцы Чонгука, будто боялся, что снова потеряет. И вдруг — тишину пронзил тихий, хриплый голос: — Тэ… я пить хочу. Тэхён вскочил. Мгновенно. Слёзы ещё текли, но он уже поднимался, уже метался по комнате. — Конечно! Конечно, малыш, подожди, сейчас… Он подбежал к тумбочке, налил воду в пластиковый стакан, поднёс с осторожностью, приподняв его голову. Следил за каждым глотком, как за спасением. — Медленно… не спеши… вот так… молодец. Когда Чонгук откинулся на подушку, глаза его были чуть прикрыты, но взгляд всё такой же ясный. Он посмотрел на него — с этой слабой, уставшей, но настоящей улыбкой, такой, что сердце Тэхёна снова рвануло. — Не вини себя, — прошептал Чонгук. — И не плачь… — Всё же хорошо. Эти слова упали в грудь Тэхёна, как дождь после пожара. Он взял его руку, прижал к губам. Долго. Без слов. Он снова был здесь. Он говорил. И Тэхён снова мог дышать. Чонгук лежал, усталый, но уже по-настоящему живой. В глазах была боль, да, но в них снова появилось то светлое, своё — то, что знал только Тэхён. Он морщился от каждого движения, губы подрагивали от слабости, но когда наконец смог говорить, голос его был мягким, чуть сиплым и с горькой, детской ноткой: — У меня всё болит… — прошептал он. — И теперь я не буду таким красивым, как раньше. Сломанный весь. В шрамах. Перекошенный… Он опустил взгляд, как будто не хотел, чтобы Тэхён видел, что эти слова были настоящими. Что за ними — страх. И уязвимость. И то, чего он не говорил раньше: что ему действительно больно не только телом. Тэхён сразу подался ближе. Взял его лицо в ладони — бережно, как будто боялся навредить ещё хоть на каплю. Он не позволил ему отвести глаза. — Малыш… — сказал он, голос дрожал от эмоций, — ты самый невероятный, самый прекрасный мужчина на свете. Был. Есть. И будешь. Для меня. Он склонился ближе, прижался губами к его виску, не спеша, с трепетом. — Мне всё равно, сколько на тебе шрамов. — Всё, что на тебе, — это знак того, что ты выжил. — Что ты вернулся. — А остальное… мы вылечим. Всё вылечим. Потихоньку. Вместе. Чонгук тихо выдохнул, глаза заблестели. Он слабо сжал его руку. И впервые за всё это время позволил себе — просто быть рядом. В безопасности. С ним.