«Пэкхо 백호 — Белый Тигр»

Ночь в палате стояла вязкая и тёмная, как будто больница сама выдохлась после дня. Аппараты мерно тикали, ритмично мигали лампочки капельниц, и всё казалось на своём месте. Тэхён сидел у кровати, как и всегда. Не отходил. Голова опущена на край, подбородок у руки Чонгука, пальцы сплетены с его. Он пытался держаться, не уснуть, но тело не выдерживало. Глаза сами закрылись. Он ушёл в какой-то беспокойный, неглубокий сон, всё ещё оставаясь рядом. И вдруг — крик. Разрывающий. Изнутри. Всё тело Чонгука дёрнулось, он выгнулся на кровати, как под ударом. Глаза распахнулись в панике. — НЕЕЕТ!! — Пожалуйста!! НЕ НАДО!! Тэхён подскочил. Его сердце в застучало, руки сразу схватили Чонгука, он прижал его обратно к подушке, удерживая, чтобы тот не сорвал капельницы, не вырвался. — Малыш! Смотри на меня! Это я! — Я здесь, слышишь?! — Всё хорошо, ты в палате. Это не он. Его нет! — Всё в порядке! Чонгук дрожал, бился в руках, кричал, как будто снова там. Слёзы текли по вискам, лицо бледное, губы в синеве ужаса. Он не узнавал Тэхёна. Его мир снова рассыпался. Тэхён наклонился ближе, взял лицо Чонгука в ладони, коснулся лба к его лбу. — Я здесь. Я с тобой. — Всё кончено, малыш. Всё позади. — Я не дам ему больше к тебе прикоснуться. Никогда. — Ты в безопасности. Он не отпускал. И уже, не отрываясь от него, крикнул в сторону двери: — ВРАЧА! Медсёстры и дежурный доктор прибежали сразу. Врач оценил состояние, кивнул, быстро приготовил успокоительное. Укол — и через несколько минут тело Чонгука стало расслабляться. Дыхание выровнялось. Он снова погружался в сон — теперь тихий, заторможенный, но нужный. Спасительный. Тэхён не ушёл. Сел обратно. Взял его руку. И остался — с открытыми глазами, охраняя его покой, как последний рубеж между светом и тьмой. Чонгук снова уснул. Глубоко, под действием лекарства, с дыханием спокойным, но тяжелым. Тэхён сидел рядом ещё несколько минут, глядя, как ровно поднимается и опускается его грудь. Только после этого он поднялся, вышел в коридор и пошёл в сторону ординаторской. Он нашёл врача в дежурной комнате — тот, не переодеваясь, заполнял карту. Услышав шаги, поднял голову. Тэхён вошёл резко. Его лицо было напряжённым, в голосе — глухая злость, смешанная с тревой. — Это не может продолжаться, — выдохнул он. — Пятые сутки, каждую ночь. Он срывается в истерику, орёт, как будто его опять режут. Это же… Он оборвался. Сжал кулаки. Слишком больно было даже произносить. Врач кивнул. Он не испугался — говорил ровно, спокойно, с профессиональной тяжестью. — Господин Ким, вы должны понимать: он пережил ад. Настоящий. — Пытки. — Резали наживую. — Я видел его шрамы. Все. Он сделал паузу и посмотрел Тэхёну прямо в глаза. — Вы — нет. — Но я видел. И потому говорю: это не исчезнет за неделю. Тэхён молчал. Его губы сжались в тонкую линию, глаза потемнели. — Сейчас с ним работает психолог. Но такие травмы — они не уходят быстро. Он в стрессе, и тело, и мозг по-прежнему реагируют так, как будто всё ещё в том подвале. — Я запрещаю пока показывать ему тело, — продолжил врач. — Ни зеркал, ни возможности рассматривать шрамы. — Рано. — Мы не знаем, как он отреагирует. — Может быть паническая атака, срыв, даже шок. Он выдохнул. — Вам нужно терпение, господин Ким. — И отдых. Тэхён отвернулся, подбородок дрогнул. Он стоял молча, впитывая каждое слово. — Езжайте домой, — добавил врач тише. — Поспите. — Он под действием снотворного до самого утра. Мы рядом. Всё под контролем. — Он будет в порядке. Но он нуждается в вас сильным, не выгоревшим. — У него уже нет другой защите, кроме вас. Тэхён медленно кивнул. Повернулся к двери. На выходе остановился. — Если он снова закричит, — сказал он тихо, — звоните мне. Даже среди ночи. И ушёл, не оборачиваясь. Машина двигалась плавно, почти бесшумно, улицы Сеула оставались позади, погружённые в ночной свет и равнодушие. Внутри салона — тишина. Ни слов, ни музыки, ни шума. Только равномерный гул мотора и редкие всполохи фар, скользящие по лицу Тэхёна. Он сидел, откинувшись в кресле, но спина оставалась прямой. Руки сжаты, взгляд — в окно, мимо города, мимо ночи. Мысли — там, в больничной палате. У кровати Чонгука. Тэхён зажмурился. Перед глазами всё снова и снова всплывало: Этот крик. Не просто испуг, не просто сон. Крик, который раздирал. Крик, в котором была вся боль, весь страх, вся невозможность забыть. Он слышал, как Чонгук бился, хватался за простыню, как в бреду шептал: "Не надо... не трогай... мне больно..." И потом — тишина. Укол. Сон. А после — извинения. Шепот на грани рыдания: "Прости, Тэ... я не хотел... я пугаю тебя, да?" От этих слов Тэхёна сжимало изнутри. Потому что он был тот, кто должен был защитить. Он — тот, кто не успел. А теперь человек, которого пытали, сам извиняется за крик. За то, что борится со своими страхом. Он провёл ладонью по лицу, как будто хотел стереть это ощущение бессилия. Но оно не уходило. "Я рядом, малыш," — подумал он. "Даже когда ты спишь. Даже когда кричишь. Даже если боишься, я буду рядом. До конца." Машина свернула к особняку. Ворота раскрылись. Свет двора осветил тёмные глаза Тэхена. Он вышел. Не сказал ни слова. Просто пошёл внутрь — зная, что сразу не уснёт. Тэхён сидел в своём кабинете, не включая верхний свет. Часы показывали три ночи, но для него время давно утратило смысл. Комната была освещена только настольной лампой — тёплый круг света ложился на бумаги, не распечатанные документы, папки, которые он не трогал. Он сидел в кресле, с бокалом виски в руке, смотрел в одну точку. Но видел не её. Он видел, как сжимались в судорогах пальцы Чонгука. Слышал его крик. Вспоминал, как сам держал его за лицо и не мог ничего сделать, кроме слов: «Я здесь, малыш, я рядом» — когда всё уже было внутри него сломано. Он потянулся за телефоном, нажал вызов. Гудки. Юнги ответил быстро. Голос был хриплый, но собранный. — Да? Тэхён не сразу заговорил. Пауза была короткая, но ощутимая. — Это я. — Ты не спишь? — Теперь — нет, — сухо ответил Юнги, и в его голосе уже звучала настороженность. — Что-то случилось? — Нет. — Тэхён провёл ладонью по виску, посмотрел в темноту за окном. — Пока ничего. Но послушай. Он заговорил ровно, без эмоций, как будто уже всё для себя решил: — Пока Чонгук не придёт в нормальное состояние... — Пока он не перестанет просыпаться от криков и страха... — Я не вернусь к делам. — Все вопросы, всё, что требует внимания — будете вести вы с Джином. Он говорил спокойно. — Я не прошу. Я говорю, как будет. — Надеюсь, ты понимаешь. На том конце провода повисла тишина. Но Юнги знал Тэхёна слишком давно. Он знал, когда спорить бесполезно. И когда — не нужно. — Понял, — сказал он просто. — Мы справимся. — Ты оставайся там, где должен быть. Тэхён кивнул сам себе, опуская взгляд на стол. — Спасибо, — тихо бросил он. — Доброй ночи. И сбросил звонок. Он остался сидеть в тишине, в этом полутёмном кабинете, как в ожидании рассвета. Потому что теперь он знал: всё остальное — подождёт. Главное — чтобы Чонгук спал до утра,без боли. Без крика. Хотя бы одну ночь. Прошло две недели. Долгие, тяжёлые, с запахом лекарств и сонной тишины. Две недели боли, ночных криков и тихих голосов. Но жизнь, как бы медленно ни двигалась, всё равно шла вперёд. Чимин уже мог ходить. Медленно, неуверенно, с поддержкой вдоль стен, но сам. Его движения были осторожными, как у человека, который только учится доверять собственному телу. Шрамы под одеждой ещё ныли, раны болели, но он двигался — потому что лежать больше не мог. Он прошёл по коридору, всё ещё слегка прихрамывая. Медсестра хотела было остановить его — он только взглянул. Улыбка на губах была мягкой, но в глазах стояла та самая решимость, которая не спорит, а проходит сквозь. Он дошёл до палаты Чонгука. Тихонько постучал. Не дождавшись ответа, приоткрыл дверь и заглянул. Чонгук сидел на кровати, у окна. Спина полусогнута, на плече — лёгкий плед. Он облокотился локтем на подлокотник, взглядом — куда-то в серый свет за стеклом. Лицо осунувшееся, но в нём уже был свет — хоть и слабый, будто только начавший возвращаться из темноты. Когда он повернулся, и их взгляды встретились — тишина ожила. Чимин шагнул внутрь. Закрыл за собой дверь. Молча подошёл ближе. Без слов. Просто встал рядом. — Привет, — тихо сказал Чонгук. Голос был хрипловатым, но живым. Настоящим. Он чуть улыбнулся, и в этом было больше, чем в любом объятии. — Привет, — ответил Чимин. Тоже сел рядом, осторожно, чтобы не тянуло швы. — Ты как? Чонгук пожал плечами. — Живу. — Сижу. — Дышу. Иногда даже не боюсь закрыть глаза. Они оба чуть усмехнулись. Но коротко. Чимин посмотрел на него внимательно. — Я хотел прийти раньше. Но сам только начал… Он не договорил. Не нужно было. Чонгук посмотрел на него. Долго. А потом тихо сказал: — Спасибо, Чимин. — За то, что был там. — Что не дал мне умереть. И Чимин, не отвечая, просто накрыл его ладонь своей. Молча. Мягко. По-настоящему. — Прости меня, Чимин, — тихо выдохнул Чонгук, не поднимая взгляда. — Прости, что потащил тебя с собой. — Это всё я. Я виноват, что ты пострадал… Голос дрогнул. В этих словах не было саможалости — только тяжесть. Глубокая, жгущая изнутри. Он всё ещё не мог до конца смотреть в глаза тому, кто прошёл с ним этот ад. Потому что внутри — не отпускало ощущение вины. Чимин не ответил сразу. Он лишь сильнее сжал его ладонь. И только потом, глядя прямо на него, ровно сказал: — Ты не виноват. Он говорил спокойно, но в голосе стояло всё, что копилось в эти дни. — Никто из нас не знал. Никто не мог представить, что за этим всем стояло. — Мы просто… хотели поехать. Жить. Быть свободными. Он чуть выдохнул, уголки губ дрогнули. — И я сам сделал этот выбор, Чонгук. Сам. — Не ты меня потащил. Мы поехали вместе. — И если бы нужно было снова — я бы пошёл за тобой ещё тысячу раз. Он смотрел прямо, не отводя взгляда, мягко, но с твёрдостью. — Так что хватит это тащить. — Ты и так несёшь слишком много. Чонгук сжал губы, глаза наполнились влагой, но он быстро отвёл взгляд к окну. Промолчал. А потом сказал чуть тише: — Спасибо… что не отпустил. И Чимин, не отвечая, только снова сжал его руку. И этого было достаточно. — Мне сегодня снимают все повязки, — тихо сказал Чонгук, глядя в окно. Свет ложился на его лицо мягко, но глаза оставались тусклыми. Он говорил медленно, будто взвешивал каждое слово, чтобы не дрогнуть. — Мне не разрешали смотреть на себя при перевязках. — Он провёл пальцами по краю одеяла. — Ни зеркал, ни даже взгляда на живот или грудь. Только ощущения… Он замолчал, глотая напряжение. — А сейчас… — выдохнул он. — Сейчас все ждут Тэхёна. — Он сказал, что не позволит снять бинты, если не будет рядом. Чимин молчал. Слушал. Чонгук снова отвернулся, чтобы не видеть реакции. — А я боюсь, — вырвалось почти шёпотом. — Боюсь, что он увидит и… — Он будет в ужасе. — Что он больше не сможет смотреть на меня, касаться, желать. Он чуть стиснул зубы, голос предательски дрогнул. — Я же весь… изуродован. — Это больше не я. Не тот, кого он любил. Он замолчал. Боялся даже вдохнуть — как будто признание вслух сделает всё окончательным. И тогда Чимин встал. Медленно, опираясь на край кровати. Подошёл ближе. Сел рядом. И положил ладонь на плечо Чонгука. — Послушай меня. — Он видел тебя на том столе. В крови. Без сознания. — Видел тебя, когда врачи говорили, что шансов почти нет. — И остался. — Дышал с тобой, спал у кровати, жил только твоим пульсом. Он крепче сжал его плечо. — Думаешь, какие-то шрамы его остановят? — Он не из-за тела твоего в тебя влюбился. Он тебя спас, потому что не смог бы жить без тебя. — А не без идеальной кожи. Чонгук ничего не ответил. Только закрыл глаза. И в тишине этой комнаты, наполненной напряжением и нежностью, чуть сильнее сжал одеяло. Ждал. И боялся. Чимин ушёл, оставив после себя лёгкий след тепла, но тревога осталась. Чонгук сидел тише обычного, взгляд устремлён в пол. Он знал — сейчас. Сейчас то самое утро, которого он боялся с первой минуты в сознании. В палату вошёл Тэхён. За ним — врач и две медсестры, подготовленные, с перчатками и стерильными инструментами. Они поздоровались негромко, с уважительной сдержанностью, словно понимали: сегодня здесь будет происходить нечто важное, но хрупкое. Тэхён подошёл к кровати. Он не сказал ни слова, просто встал рядом и взял Чонгука за руку. Тот сжал его пальцы, не глядя. Слишком боялся. Начали с плеч. Потом грудь. Живот. Предплечья. Бёдра. Слой за слоем бинты исчезали. И под ними — карта боли. Глубокие рубцы, неровные швы, иссечённая кожа, следы ожогов, длинные, кривые, затянутые раны, как будто кто-то пытался вырезать из него всё живое. Чонгук смотрел, как бинт тянется и исчезает. Как появляется новое. Как под кожей в нём что-то медленно ломается. И вдруг — глаза расширились. Он вдохнул — резко, как будто захлебнулся. И потом… слёзы. — Боже… — прошептал он. — Что он со мной сделал… Он заплакал. Сначала тихо, потом — с надрывом. Грудь сотрясалась от рыданий, и он уже не мог их остановить. Тэхён наклонился ближе, обнял, попытался удержать его. — Всё хорошо, милый… слышишь? — Ты жив. Это главное. — Мы всё залечим, всё восстановим. Я рядом, я всегда с тобой… Но Чонгук вдруг оттолкнул его. Слёзы обернулись гневом. Страхом. Ужасом. — Не смотри на меня! — закричал он. — Уходи! — УЙДИ ОТСЮДА И НЕ СМОТРИ!! Тэхён замер. Будто всё вокруг остановилось. Он стоял, не веря. Раненый не словом — но криком того, кого он спасал всем собой. — Чонгук… — прошептал он, — это я… — Я просто рядом… я не могу уйти… — УЙДИ! — снова выкрикнул Чонгук. — — Я УРОД! — Я больше не тот, кого ты любил! — ТЫ НЕ ДОЛЖЕН ЭТО ВИДЕТЬ! Медсёстры замерли. Врач быстро шагнул вперёд, повернулся к Тэхёну. — Господин Ким… прошу. — Дайте ему выдохнуть. Тэхён стоял ещё мгновение. Словно тело не слушалось. А потом медленно кивнул. Сжал губы. Отпустил руку. И вышел. За дверью он остановился. Закрыл глаза. И медленно, глубоко вдохнул, удерживая в себе крик, который теперь рвался уже из него.