Опекун моего сердца

Одиннадцатый класс стал для Дана самым странным, сложным… и в то же время — самым ярким годом в его жизни. После летнего счастья возвращение в школу казалось шагом в другую реальность: звонки, контрольные, списки для поступления… Но Дан уже не был прежним. Он стал увереннее. Спокойнее. Взрослее. Он знал, что дома его ждут. Что его любят. Без условий. Учителя сначала растерялись: прежний, замкнутый мальчишка будто исчез. Вместо него перед ними стоял юноша с тихой внутренней силой. Он не стремился выделиться. Не бросался в глаза. Но это чувствовалось — в том, как он смотрел, как держался, как молчал. И, конечно, продолжались шепотки. Один педагог заметил у него на шее тонкую цепочку с кольцом. Другой — дорогую ручку с гравировкой: «От луны и обратно» — символ любви, безграничной, как вселенная. Третий отметил, что Дан периодически выходит с уроков, чтобы поговорить по телефону — с кем-то очень важным. А потом, на одном из родительских собраний, раздались голоса: — У вас мальчик с серьёзным покровителем, да? Мы слышали… бизнесмен? — Наши дети только и говорят о нём. Что Киму Дану всё сходит с рук. — Да. Показывают его фото из поездок, как он хвастается подарками… Классный руководитель вздохнула и пожала плечами: — Честно? Мы ничего не знаем. Да и знать не хотим. К Дану такое же отношение, как ко всем. А что у него дома — это за пределами нашей ответственности. — Как это не можете? В опеку нужно писать! — И что мы туда напишем? Что его… балуют? Простите, но это абсурд. Никто не хотел связываться с Джу Дже Гёном. Слишком громкое имя. Слишком влиятельный человек. А Дан… он не просил поблажек. Он учился. Сдавал. Старался. И окончил школу почти на отлично. К концу года он стоял уверенно, почти по-взрослому, на пороге новой жизни. Он сдал экзамены, прошёл через предвыпускную лихорадку, сфотографировался в костюме на фоне школы. А потом, уже дома, аккуратно подписал свою последнюю школьную фото для поста в инстаграм: «Спасибо. Я ухожу. Но лучшее — только начинается.» Выпускной был тихим. Без пафоса. Он пришёл, потанцевал с друзьями, получил ленты, обнимашки и пару слёз от одноклассников и учитилей. А потом, когда часы перевалили за полночь, у выхода его ждала чёрная машина с затемнёнными стёклами. Рядом стоял он. — Ну что, школьник. Выпустился? — спросил Гён с мягкой улыбкой. — Угу, — Дан кивнул, с трудом сдерживая слёзы. — А теперь?.. — А теперь — твоя новая глава. С настоящей свободой. С нами. Он поцеловал его в лоб, крепко обнял и прошептал: — Ты справился. Ты прошёл через всё. И теперь мы можем быть вместе. Без страха. Без пряток. — Я всегда мечтал быть рядом с тобой вот так… по-настоящему, — признался Дан. — Тогда поехали домой. В наш. Там, где ты можешь быть собой. Всегда. И машина мягко тронулась, унося их прочь от огней школы — навстречу лету и новой, долгожданной свободе.

***

Но в том учебном году происходили не только светлые, радостные вещи. Тень легла на всё в конце октября, когда в класс Дана перевели новенького — Пак Юнхо. Он был из тех, кого узнаёшь сразу: самодовольный, наглый, с той самой ухмылкой, после которой хочется умыться антисептиком. С первого дня он будто выбрал Дана своей мишенью. Садился рядом, нашёптывал что-то на ухо во время уроков, кидал записки с «Ты симпатичный, знаешь?» — и смотрел. Слишком долго. Слишком близко. Сначала Дан игнорировал. Потом просил — сначала мягко, потом холодно. Но Юнхо, похоже, считал это флиртом. — Ты слишком милый, чтобы быть один, — сказал он однажды в столовой, наклоняясь к уху. — Уверен, тебе нужен кто-то… чтобы не было одиноко. Чтобы провести течку — Я не один, — отрезал Дан. — И мне никто не нужен. Особенно ты. Слухи о Дане уже давно ползали по школе: про дорогую машину, особняк, опекуна, встречи в ресторанах с мужчиной старше. Юнхо ловил каждое слово. Он был из тех, кто чувствует, где больно — и давит туда. В середине ноября Дан задержался в школе, помогая украсить класс к конкурсу осенних презентаций. Друзья уже ушли, коридоры опустели. Он выключил гирлянды, собрал канцелярку — и как только повернулся к выходу, за спиной раздался щелчок двери. Он обернулся — и замер. Юнхо стоял у двери, заперев её изнутри. — Привет, малыш, — сказал он с липкой ухмылкой. — Поговорим? — Открой дверь. Немедленно. — Не кипишуй. Я просто хочу понять, во что ты играешь. — Ни во что. Я ясно сказал — отстань. — А сам каждый вечер катаешься с каким-то папочкой на «Бентли». Знаешь, сколько таких, как ты, ломаются, пока не признаются, чего на самом деле хотят?.. Я помогу тебе, малыш. Я чувствую, ты хочешь просто толстый член Он резко схватил Дана за запястье. Слишком сильно. — Отпусти! — закричал Дан, дёргаясь. — Я сказал — отвали! — и толкнул так сильно как смог. Юнхо немного отстранился но быстро собрался и прижал его к стене, одной рукой удерживая, второй шаря по его бёдрам. — Я знал, что ты горячий… Дай мне, и я никому не скажу… Мы быстро и пойдёшь себе прыгать на старом члене. Или у его уже не стоит? — НЕТ! — завопил Дан, вырываясь. Его сердце колотилось в груди, дыхание сбилось. Паника сжимала горло. Он чувствовал, как мерзкие пальцы лезут под рубашку. Дрожь. Страх. Отчаяние. И тут — БАХ! Дверь распахнулась с грохотом. В проёме возник Гён. — ОТОЙДИ ОТ НЕГО! — прорычал он, и в его голосе было всё: ярость, угроза, страх. Он подскочил к Юнхо, схватил его за шиворот и отшвырнул от Дана. Тот отлетел к парте, врезался в неё, закричал: — Я не хотел! Он сам! Он… — ТЫ ЗАПЕР ЕГО В КАБИНЕТЕ И ПЫТАЛСЯ ЕГО ИЗНАСИЛОВАТЬ! — Гён подошёл, прижал его к стене, глядя в лицо с ледяной яростью. — ТЫ ПОНЯЛ, КОГО ТЫ ТРОНУЛ? — Я… я не знал… — МОЛЧИ. ЕЩЁ ОДНО СЛОВО — И Я СДЕЛАЮ ТАК, ЧТО ТЫ ЗАБУДЕШЬ, КАК ГОВОРИТЬ. Из коридора уже доносились шаги — охрана, кто-то из учителей… Но Гёну было всё равно. Он развернулся. Дан сидел на полу, прижавшись к шкафу, закрыв лицо руками. Он дрожал. — Дан… — голос Гёна стал другим. Тихим. Ломким. — Я здесь. Я с тобой. Всё хорошо. Он больше не тронет тебя. Никогда. Он опустился рядом, обнял его, прижал к груди, гладя по волосам. — Всё хорошо, малыш. Всё хорошо… Ты в безопасности… — Он… он дотронулся… — Дан всхлипывал, зажимаясь. — Я не смог… я… — Ты ни в чём не виноват. Ни в чём, слышишь? — Я испугался… — Конечно, испугался. Всё в порядке. Я рядом. Я с тобой. Гён сам дрожал. От ярости. От боли. От бессилия. — Я грязный Но держал его крепко. Целовал в макушку. Шептал: — Ты — мой свет. Ты целый. Ничто тебя не запачкало. Никто не отнял у тебя чистоту. Ты мой, Дан. Мой родной. После того как Дану дали успокоительное он остался под присмотром медсесестры. Пока Дже Гён пошёл разбираться со всем. Директор уже ждал его в кабинете. Рядом — завуч, классный руководитель и психолог школы. Все нервно переглядывались. Секретарь прятала глаза, будто сама чувствовала вину за случившееся. — Господин Джу, пожалуйста… присядьте, — начал директор. — Я предпочту стоять, — голос Гёна был ледяным. — Начнём с простого: как вы допустили, что один из ваших учеников смог запереть другого в кабинете и начать к нему домогательства? Директор побледнел. — Мы… мы не знали. Это всё произошло так быстро. Школа большая, и— — Это не оправдание, — отрезал Гён. — У вас должна быть система безопасности. Камеры. Дежурные. Ответственные лица. И, как минимум, доверие между учениками и учителями, чтобы такие вещи не замалчивались. Психолог взяла слово: — Дан никогда не жаловался. Он не говорил, что кто-то к нему пристаёт. — Потому что он не хотел проблем. Потому что вы — не дали ему ощущения, что он будет услышан, — Гён резко посмотрел на неё. — Как долго этот… Пак Юнхо позволял себе вольности? — У нас не было официальных жалоб… — Я подам жалобу. И не только в полицию, если потребуется, — холодно сказал он. — Я могу устроить, чтобы на эту школу обратило внимание Министерство образования. Уверяю вас, после такого случая оно заинтересуется, как вы обеспечиваете безопасность учащихся. — Пожалуйста… — директор нервно вытер лоб. — Мы уже приняли меры. Ученик исключён. Родителям сообщили. Мы готовы провести внутреннее расследование, улучшить контроль… — Вам придётся не “провести расследование”, а предоставить мне отчёт. Чёткий. Подробный. С датами, камерами, описаниями. И вы выделите отдельного человека, который будет курировать Дана, пока он учится в этом заведении. Один неверный шаг — и я выведу его отсюда, устроив вам такое разбирательство, что забудете, как вас зовут. Он говорил спокойно. Без крика. Но каждый его слог был как удар молота. Классный руководитель неловко кашлянула: — Мы… действительно сожалеем. Дан очень тихий, старательный ученик. Мы не ожидали, что— — Вот в этом и проблема. Вы “не ожидали”. А я — ожидал. Потому и приехал сегодня в школу. Потому что знал: ему не доверяют здесь настолько, чтобы почувствовать себя в безопасности. Вы не заметили, что его избегают? Что о нём шепчутся за спиной? Что новенький следил за ним каждую перемену? — Вы закрывали глаза. А мой омега чуть не пострадал. — В...ваш? — завуч сжала губы. — Да. И что? — Простите. Просто… мы не знали. — Вы не должны были знать. Вы должны были обеспечить безопасность любому ученику. Альфа, омега, бета — это не имеет значения. Ваша задача — не смотреть, кто перед вами, а защищать. Вы провалили её. Он оставил визитку на столе. — Свяжитесь с моим адвокатом. Всё, что я сказал, оформим официально. Папки с копиями внутренних протоколов и видеонаблюдения — пришлите до конца недели. И учтите: если хоть одна деталь исчезнет или будет скрыта, вы не избежите ответственности. И, уже уходя, он добавил: — Я вернусь через неделю. Проверить лично, какие изменения вы ввели. Не ждите поблажек. Директор, увидев записи с камер, вызвал полицию. Но Гён решил действовать иначе. Через адвоката. Родителям Пак Юнхо строго и очень официально предложили «немедленно покинуть город, если они не хотят, чтобы материалы передали в прессу и дело дошло до суда». Они уехали. Молча. Без формы, без бумаг, без права на перевод. Исчезли. Дан долго приходил в себя. Несколько дней он почти не говорил. Спал рядом с Гёном, крепко прижимаясь к нему, будто боялся снова остаться один. Но Гён был рядом. Днём и ночью. Он не позволил ему замкнуться. Он говорил снова и снова: — Ты не испорчен. Ты не сломан. Ты — мой свет. Самый чистый человек, которого я знаю. — Я чувствую себя грязным… — Дан плакал, прижимаясь к груди. — Нет. Он был грязным. А ты — нет. И никто не сможет это изменить. Он целовал его ладони. Щёки. Лоб. Слёзы. Обнимал. — Я люблю тебя. И останусь рядом столько, сколько нужно. Пока ты сам не скажешь: «Я готов дальше». — Не отпускай меня… — прошептал Дан. — Никогда.