Спишь?

Гермиона шагнула из камина и замерла, будто пол под ногами внезапно превратился в тонкий, хрупкий лёд, готовый в любой момент треснуть под её весом. Зелёное пламя за спиной с тихим шипением угасло, оставив после себя слабый, быстро тающий отсвет на тёмном ковре. В квартире стояла абсолютная тишина. Лишь где-то вдали, за двойными стёклами окон, доносился гул ночного Лондона — и её собственное дыхание, слишком громкое и неровное для этой тишины. Она стояла, не в силах пошевелиться, пока мир медленно обретал привычные очертания. Взгляд рассеянно скользнул по теням, по знакомым силуэтам мебели и остановился на панорамном окне. Оттуда лился холодный, безжизненный свет уличных фонарей, разрезающий полумрак гостиной. Что-то в этом свете притянуло её к себе, как магнит. Она сделала неуверенный шаг вперёд, потом второй. Каблук глубоко утонул в мягком ворсе ковра. Не глядя, Гермиона сбросила туфли на ходу — они глухо упали и остались лежать на полпути к окну, двумя чёрными пятнами на серой шерсти. Подойдя вплотную к стеклу, она увидела, что за окном шёл снег. Крупный, пушистый, он падал медленно и беззвучно, будто небо наконец решило подарить ей то, чего она так долго ждала. Снежинки кружились в жёлтых кругах фонарного света, превращая ночной город в тихую, холодную, почти нереальную сказку. Не имея сил больше стоять, Гермиона тяжело опустилась на пол у самого окна. Подтянула ноги к груди, обхватила их руками так сильно, что побелели пальцы, и уткнулась подбородком в колени. Платье красиво расплылось вокруг складками, обнажив ногу до бедра, но она этого даже не заметила. Макияж на лице оставался безупречным, причёска — безукоризненной. Вот только глаза… глаза были сухими, пустыми, равнодушными ко всему. Внутри всё застыло — будто в ней кто-то выключил свет, звук, чувства. Вечернее платье, которое ещё несколько часов назад казалось таким красивым и праздничным, теперь ощущалось траурным. Хотя, наверное, так оно и было. Сегодня она потеряла друга. Навсегда. Рон умер для неё — так же необратимо и окончательно, как если бы он и вправду перестал дышать. Она обхватила колени сильнее, до боли в пальцах и просто дышала — медленно, глубоко, стараясь удержать себя в этом теле, чтобы не рассыпаться на куски прямо здесь, на полу. Слёз не было. Внутри зияла пустота — холодная и тяжёлая, как этот бесконечный снег за окном, который падал и падал, заваливая всё вокруг белым, беззвучным саваном. Взгляд расфокусировался, стал мутным и стеклянным. И мир вокруг растворился. Перед глазами снова возникло искажённое лицо Рона — багровое, перекошенное яростью и болью, с чертами, которые она знала с самого детства. Залитое кровью. С глазами, полными такого чистого, обжигающего отвращения, что внутри у неё всё сжалось в один тугой, болезненный ком. В носу защекотал призрачный, металлический запах крови. В ушах зазвенел, навязчиво повторяясь, его голос — пропитанный ненавистью, ядом, горьким разочарованием: — Слизеринская шлюха. Губы Гермионы непроизвольно дрогнули, изогнувшись в горькой, беззвучной усмешке. Вот, значит, кем он её теперь считает. Шлюхой. Отвратительной. Мерзкой. Грязной. Мерлин… как быстро всё может перевернуться за один короткий миг. Ещё недавно — искренние объятия, смех, сияющие глаза. А теперь — эта густая, осязаемая ненависть, которую можно было почувствовать на коже, как дуновение ледяного ветра. Ненависть лишь за то, что осмелилась выбрать «не того». За то, что позволила себе быть счастливой. Любимой. Желанной. За то, что нашла в себе силы простить. Гермиона знала, что с Роном возникнут сложности. Это знал Драко. Даже Гарри с Джинни догадывались. Но никто не мог предположить, что всё зайдёт настолько далеко. До кулаков, летящих в лицо. До крови, впитывающейся в узор ковра. До слов, которые вонзились в неё, как отравленные лезвия, разрывая все те швы, что она с таким трудом накладывала годами. Она тонула в этих мыслях, ощущая странное, пугающее оцепенение — будто её тело стало чужим, а душа ушла куда-то далеко, наблюдая со стороны, как эта пустая оболочка сидит у окна. Счастье этого вечера — ослепительное, оглушительное, такое настоящее — в один миг обратилось в пепел, замешанный на крови и желчи. В голове зазвучали голоса друзей, отдаваясь в груди глухим, болезненным эхом. — Пожалуйста, простите нас за весь этот кошмар! — пролепетала Джинни, вцепившись в собственные рыжие пряди. Глаза её лихорадочно блестели, мечась между Драко и Гермионой, полные вины и бессильной ярости. — Надо было вышвырнуть его сразу, как только он появился… Гарри тяжело вздохнул. Его плечи поникли под невидимой тяжестью. — Да… простите. — он взглянул на Гермиону, и ярко-зелёные глаза за стёклами очков были полны немого, искреннего сожаления. — Я должен был остановить это раньше. Гермиона молчала. Слова застряли в горле колючим комом, который невозможно было ни сглотнуть, ни вытолкнуть наружу. Всё внутри онемело, словно её выключили из этого разговора, из этой комнаты, из этой реальности. Драко внимательно наблюдал за ней. Его лицо едва заметно дрогнуло, в уголках глаз пролегла тень. Он неуверенно протянул руку и кончиками пальцев коснулся её запястья — легко, осторожно, будто боялся, что она рассыплется от одного неосторожного движения. — Нам, наверное, пора, — произнёс он тихо, не отводя взгляда от её лица — такого бледного, что казалось, будто кровь ушла из него навсегда. Джинни с шумом выдохнула, заламывая руки в знакомом жесте отчаяния, который Гермиона помнила ещё по Хогвартсу. — Ну… не уходите… — её голос сорвался, став тонким и жалобным. — Ещё ведь… десерт должен был быть… Она и сама, кажется, поняла, как глупо это прозвучало, и скривилась, нервно дёрнув плечом. Драко бросил на неё короткий взгляд и усмехнулся. — Как-нибудь... в другой раз. Было видно, что Джинни готова была настаивать, но Гарри мягко покачал головой, и она, стиснув зубы, отступила. Затем он обратился к Драко. — Пока вы ещё здесь, пойдём со мной… — Куда? — резко отозвался Драко. Всё его тело мгновенно напряглось, как у животного, почуявшего опасность. Поттер провёл рукой по взъерошенным волосам. Его взгляд стал деловым, отстранённым — явная попытка вернуть этому вечеру хоть какое-то подобие нормальности. — Я забыл отдать тебе пропуск в Мунго. Разрешение на свободное посещение матери. Мы говорили об этом наверху, когда пили. Раз уж вы уходите, забери сейчас. Мне нужно только подписать и поставить печать — она в кабинете. Драко сверлил его тяжёлым, оценивающим взглядом, затем снова посмотрел на Гермиону. Она казалась полностью отсутствующей — взгляд прикован к какой-то точке на полу, веки не моргали. Он наклонился к ней ближе. Голос стал тише, мягче, в нём прозвучал оттенок почти незаметной мольбы. — Ты не против, если я отлучусь на две минуты? Смысл его слов дошёл до неё не сразу. Когда она наконец поняла, что вопрос обращён к ней, быстро кивнула, и, так и не взглянув на него, тихо ответила: — Конечно. Иди. Не против. Голос прозвучал неестественным, пустым, лишённым всякой жизни. Он смотрел на неё, не отрываясь. В серых глазах на миг вспыхнуло что-то тёмное — яростное и беззащитное одновременно, — и тут же погасло. Он шумно выдохнул, уже готовый послать всё к чёрту и просто забрать её отсюда, но Джинни, уловив его колебания, шагнула вперёд. — Всё хорошо… Драко. — сказала она тихо. — Ты можешь идти. Я побуду с ней. Он уставился на неё, всё ещё разрываясь в сомнениях, но через несколько секунд нехотя, с видимым усилием кивнул. Бросив последний, полный немой тревоги взгляд на застывшую Гермиону, он пробормотал так тихо, что это прозвучало почти как клятва: — Я сейчас вернусь, и мы отправимся домой. Не дождавшись от неё ответа, он резко развернулся и быстрыми шагами направился к двери. Гарри, прежде чем уйти, ласково — с привычной братской нежностью — провёл рукой по её спине. Она едва ощутила это прикосновение сквозь толщу оцепенения. Затем он пошёл следом за Драко, который уже исчез за дверью, хлопнув ею громче, чем следовало. Джинни с бесконечно виноватым выражением лица подошла ближе и, не выдержав, мягко обняла её. Гермиона не ответила на объятие. Её руки безвольно повисли вдоль тела, как у тряпичной куклы, лишённой каркаса. — Гермиона… ради всего святого, забудь каждое слово, что сказал этот идиот, — шептала Джинни быстрым, срывающимся шёпотом, прижимаясь щекой к её плечу. — Ты и Малфой… чёрт с ним, с прошлым. Важно только то, что у вас есть сейчас. И не смей даже думать, что его слова имеют хоть каплю правды. Рон — ослеплённый дурак! Она слегка отстранилась, надеясь увидеть в ответ хотя бы тень реакции, и попыталась поймать взгляд подруги. Но наткнулась лишь на пустые, потухшие глаза, прикованные к узору на ковре. Тяжело вздохнув, Джинни взяла Гермиону за руки и сжала их, пытаясь передать хоть немного своего тепла. — Послушай меня! Я завтра же притащу его сюда и заставлю извиняться. Перед тобой и перед Драко. Клянусь, он будет ползать на коленях и выть от раскаяния! Он обязан… Гермиона вздрогнула и наконец подняла взгляд. — Джинни… — голос был хриплым, слова продирались сквозь пепел в горле. — Пожалуйста… не надо. Давай не будем. Мне… мне не нужны его извинения. Уверена, что и Драко — тоже. Рот Джинни приоткрылся от возмущения. Её пальцы сжали руки Гермионы ещё сильнее. — Как это не нужны?! Он должен извиниться за каждое сказанное слово! Ты не заслужила такого! Джинни продолжала говорить — голос её креп, наполнялся гневом, рисуя всё более жёсткие картины возмездия. Но глаза… глаза выдавали совсем другое. В них плескалась та самая удушающая, беспомощная жалость, от которой у Гермионы внутри всё сжималось в тугой, тошнотворный ком. Эта жалость была хуже злости. Она лишала последних сил. Напоминала, что теперь её видят жертвой. В какой-то момент Гермиона уже физически не смогла больше выдерживать ни этого потока слов, ни этого взгляда. Она мягко, но неумолимо высвободила свои руки и, не поднимая глаз на подругу, нетвёрдым шагом направилась к камину — стараясь не смотреть на кровь на полу. — Не уходи… — донёсся до неё сломленный, виноватый голос Джинни. Но она уже зачерпнула горсть летучего пороха, шагнула в очаг и, уже поворачиваясь, бросила на ходу: — Джинни, прости… ужин был прекрасным. — Гермиона мельком увидела, как глаза подруги наполнились слезами. — Всё… нормально. Честно. Мне просто нужно побыть одной. Джинни выдохнула. Её плечи беспомощно опустились. Она лишь кивнула, не в силах ничего возразить. Больше не сказав ни слова, Гермиона бросила порох под ноги и растворилась в сполохах зелёного пламени. И вот теперь, сидя перед окном в долгожданной тишине, глубоко уйдя в водоворот собственных мыслей, Гермиона даже не заметила, как позади неё в камине вспыхнуло пламя. Не заметила она и того, как Драко резко замер, увидев её одинокий, сгорбленный силуэт на полу у окна. Он нахмурился, внимательно вглядываясь в её неподвижную фигуру. Затем его взгляд скользнул вниз — туфли, брошенные посреди комнаты, будто она сняла их машинально и сразу забыла. Постояв мгновение, словно собираясь с духом, Малфой сделал несколько шагов вперёд и, так и не решившись подойти вплотную, остановился в нескольких шагах за её спиной. — Гермиона… — выдохнул он. Голос прозвучал приглушённо. Она не обернулась. Ничто не выдало, что она его услышала. Просто продолжала смотреть в ночь — отстранённо и холодно, словно он был лишь тенью, призраком, не имеющим права на существование в её мире. Где-то глубоко, под слоем усталости и тревоги, в нём шевельнулось нечто тяжёлое и вязкое. Нехорошее, слишком знакомое предчувствие. Пальцы непроизвольно сжались в кулаки, в висках застучала тревожная, нарастающая дробь. Эта звенящая тишина и её молчание ударили по нему больнее любого проклятия. В горле мгновенно пересохло, дыхание сжалось. Сразу же захотелось выпить целую бутылку огневиски залпом — чтобы жгучий спирт выжег изнутри этот поднимающийся, леденящий кровь ужас. Драко стоял, не в силах сдвинуться с места. Не в силах позвать её снова. Потому что… боялся. Боялся признаться даже самому себе, что если она сейчас обернётся и посмотрит на него пустыми, безразличными глазами — его жизнь закончится. Прямо здесь. И всё, что они с таким трудом выстраивали эти месяцы, рассыплется в пыль за один вдох. Он закрыл глаза. Сердце колотилось где-то в горле, в ушах загудела кровь, заглушая все остальные звуки. В голове роились ядовитые, липкие мысли — одна отвратительнее другой. Его мутило. Он тяжело сглотнул, отчаянно цепляясь за реальность этой комнаты, а не за тот тёмный омут кошмаров, куда его неумолимо утягивало. Тишина давила на барабанные перепонки. Её упрямое молчание медленно вытягивало из него жизнь. В голове так некстати всплыл виноватый, надтреснутый голос Джинни, когда он, вернувшись из кабинета Поттера, не застал Гермиону в гостиной. «Она сказала, что хочет побыть одна. И… ушла». И вот тогда ему стало по-настоящему страшно. Потому что на один короткий миг он подумал, что не найдёт её дома. Что она просто возьмёт и исчезнет. Как когда-то. Но она была здесь. И молчала. Хотя бы так. Драко едва слышно выдохнул, провёл ладонью по лицу, ощущая под пальцами холодную кожу. Он не сомневался: слова Уизли вскрыли в ней всё то мерзкое, застарелое прошлое, что он так отчаянно старался не трогать. Он видел, как сильно она побледнела. Видел, как каждое слово рыжего ублюдка оставляло на ней невидимые синяки. И всё это было из-за него. Малфоя. С его именем. С его прошлым. С его выбором были связаны весь тот позор, ужас и унижения, через которые ей пришлось пройти. Драко едва не застонал, в который раз возненавидев себя за это так сильно, что аж свело челюсти. Салазар! Если бы он только мог вернуться в прошлое и всё изменить. Он сделал бы это не раздумывая. Но не мог. Все маховики времени были давно уничтожены, и эта беспомощность разъедала его изнутри. Бывали ночи, когда он лежал без сна и искренне считал, что не заслуживает её. Она была самым светлым, самым умным, самым лучшим человеком в его жизни. Той, ради кого он убил бы без колебаний любого, кто осмелился бы причинить ей боль. Разорвал бы на куски. Сжёг дотла. Даже не оглянувшись. Но при этом он слишком хорошо знал: никто и никогда не причинял ей столько боли, сколько причинил он сам. Своими поступками. А потом — своим бездействием. Самим фактом своего существования рядом с ней. Это осознание злило. Медленно, методично убивало. Давило на виски тупой, пульсирующей яростью, от которой хотелось бить — стены, людей, себя. А то, что случилось сегодня… Сколько ещё раз её будут унижать, оскорблять, топтать и окунать в грязь — по его, чёртовой, вине? В какой-то момент, стоя над избитым Уизли, Драко даже мельком пожалел, что ударил его первым. Лучше бы его самого избили до полусмерти. И напоследок добавили Круциатус. Потому что он заслужил это. Каждый удар. Каждую секунду боли. Он стоял, раздираемый этими мыслями, не в силах оторвать взгляда от её одинокого, хрупкого силуэта. Ему до боли в мышцах хотелось подойти, обнять её, прижать к себе так сильно, чтобы все её осколки срослись обратно. Но он не мог. Тело отказывалось слушаться, словно его приковали к полу невидимыми цепями. Снег за окном продолжал свой бесшумный танец, а она всё так же сидела — неподвижная, немая, будто его здесь не было вовсе. Будто она уже вычеркнула его из своей жизни навсегда… И тогда его пронзило по-настоящему страшное осознание. А что, если она молчит не потому, что не может говорить… А потому, что набирается смелости? Чтобы сказать ему, что между ними всё кончено. Что сейчас она обернётся — и спокойно, без истерик, скажет, что всё это было огромной ошибкой. Что она только сегодня поняла, что так и не смогла простить его до конца. Что глубоко сожалеет, что подарила ему ложную надежду и на эмоциях сказала «да». Снимет кольцо — то самое, от которого у неё весь день сияли глаза, — и положит ему в ладонь. Скажет, что вопрос с опекой над их сыном они решат как-нибудь позже, цивилизованно. А потом просто соберёт свои вещи и уйдёт. Туда, откуда он не сможет её вернуть. Всё. Конец. В глазах резко потемнело, в носу защипало. К горлу подкатила едкая, обжигающая волна тошноты, и он едва удержался на ногах, вцепившись в спинку ближайшего кресла. Это было невыносимо. Он с болезненной, пугающей чёткостью представил, как она поднимается с пола, не глядя на него. Как проходит мимо — молча, отстранённо — и скрывается в спальне. Как аккуратно, почти педантично складывает в сумку свои любимые книги, ту самую старую толстовку, которую она носила по дому, закатывая рукава. А потом уходит. В ночь. В снег. Туда, где для него больше нет места. Туда, где он больше никогда не услышит её смех. Не вдохнёт её запах. Не увидит, как она смешно щурится, читая утреннюю газету. Драко сжал кулаки так, что ногти впились в ладони, оставляя на коже глубокие, болезненные следы. Он не переживёт этого. Просто не сможет. Без неё его жизнь снова станет бесцельной, выгоревшей пустыней — такой, какой была до неё. Он уже терял её однажды. И это едва не свело его с ума. А теперь… Теперь, когда он наконец позволил себе поверить, что она — его. Что они вместе. Что у них есть будущее… Слёзы жгли глаза, но он не позволял им пролиться. Не здесь. Не сейчас. Однако боль была такой острой, такой всепоглощающей, что казалось — грудная клетка вот-вот треснет изнутри. Это была не просто тревога. Это была агония. Медленное, вязкое удушье от собственного воображения. Он знал — это его вина. Всегда было его виной. И если она сейчас уйдёт — это будет справедливо. Он не заслуживает её. Никогда не заслуживал. Но Мерлин… как же он хотел жить. Жить — ради неё. Дышать — ради неё. Быть лучше — ради неё. И, больше не в силах выносить эту пытку молчанием, он рвано, судорожно выдохнул — звук получился надломленным, болезненным, словно воздух с трудом пробился сквозь сжатое горло. Для Гермионы время текло медленно и тягуче — как холодный мёд. Она не знала, сколько прошло минут или секунд, пока она сидела, погружённая в оцепенение, когда позади неё раздался звук. Резкий, надрывный выдох. Он прозвучал так внезапно, что она вздрогнула всем телом. Сознание резко вырвалось из пустоты обратно — в комнату, в настоящее. Зрение прояснилось. Она подняла голову с колен, обернулась — и сердце пропустило удар. Позади неё стоял Драко. Их взгляды встретились — её тёплые, карие и его холодные, серые. Время в гостиной будто застыло, а весь мир за её спиной — снег, ночь, город — растворился, оставив только эту комнату, эту тишину и его фигуру в полумраке. Они замерли, не в силах оторваться друг от друга. Казалось, оба даже на мгновение забыли, как дышать. Гермиона, которая знала Драко лучше, чем кто-либо на свете, почувствовала, что с ним что-то не так, ещё до того, как осознала это умом. Он был бледен. В тусклом свете лицо казалось высеченным из холодного мрамора — гладким, непроницаемым, лишённым всякого выражения. Но глаза… В них горел не просто огонь — в них клокотала целая буря, запертая за железной стеной самоконтроля. Они выглядели пугающе живыми на фоне этого мёртвого спокойствия. Малфой стоял в нескольких шагах от неё, но даже на таком расстоянии она видела, насколько сильно он был напряжён. Плечи неестественно прямые, челюсти крепко сжаты. Он напоминал хищника, застывшего за миг перед решающим прыжком. Его тяжёлый, пронизывающий взгляд пригвоздил её к месту. Она не могла пошевелиться, даже когда онемевшие ноги заныли от неудобной позы. Она нахмурилась, и только сейчас к ней пришло осознание: она бросила его там — одного, в эпицентре хаоса — и ушла, не дождавшись, не подумав о том, что он почувствует, вернувшись и не найдя её в гостиной Поттеров. Чувство вины жгучей волной разлилось в груди, и, тяжело вздохнув, она не выдержала и опустила глаза на собственные руки. Взгляд сразу же притянуло кольцо. Даже в этом тусклом свете оно ловило малейший отсвет и дробило его на десятки ослепительных, холодных искр, которые красиво танцевали на её бледной коже. Когда тишина стала давить на уши невыносимым грузом, Гермиона собралась с духом и с трудом заставила свои голосовые связки работать: — Драко… — её голос прозвучал тихо, сдавленно. Она всё ещё не решалась поднять на него глаза. — Ты прости меня… за то, что я так быстро ушла. Я просто… Драко перебил её, не дав договорить. — Всё в порядке, — его голос был ровным, бесстрастным. — Мне передали, что ты хотела побыть одна. Я… понимаю. Гермиона подняла голову и увидела, что он уже разворачивается, собираясь уйти, чтобы оставить её в одиночестве. И от этой его готовности так просто подчиниться, от этого холодного «понимаю» ей стало почти физически больно. Она торопливо выпалила, непроизвольно повысив голос: — Нет! Драко резко остановился, словно наткнулся на невидимую преграду. Он медленно повернул голову, и его тёмный, внимательный взгляд снова упал на неё. Гермиона принялась сбивчиво объяснять, слова путались, накатывая одно на другое: — Я… так сказала для Джинни. Потому что… она начала говорить… о Роне. Это имя обожгло язык, как кислота. Глаза Драко при его упоминании сузились, превратившись в холодные осколки льда. Взгляд мгновенно ожесточился, подёрнувшись опасной стальной изморозью. — Она сказала, что заставит его извиниться. Передо мной. И… перед тобой. Я просто не могла больше там находиться. Мне нужно было уйти. Она замолчала, до боли прикусив губу. Драко криво усмехнулся уголком рта — но в этой усмешке не было ни тени веселья. Только горечь. Глубокая, въедливая, как яд. — Извинения Уизли мне ни к чему, — сказал он после короткой паузы. — Он получил ровно то, на что напрашивался. А вот перед тобой… — Мне они тоже не нужны, — перебила она, в голосе впервые прозвучала твёрдость. — Плевать, что он сказал. Мне всё равно. Драко склонил голову набок. Его глаза, словно вобрав весь скудный свет комнаты, потемнели до угольного мрака. — Гермиона… я видел, что тебе было не всё равно, — его голос стал тише, но от этого только весомее. — Тебе было больно. Она замерла. Сердце провалилось куда-то в бездонную пустоту. Тишина между ними снова сгустилась, становясь такой плотной, что её, казалось, можно было коснуться рукой. — Не мне одной, — прошептала она спустя несколько мучительно долгих секунд. Застывшая, безупречная маска на лице Драко впервые дрогнула. По ней прошла трещина, обнажив что-то живое, уязвимое. Он тяжело сглотнул — кадык резко дёрнулся под бледной кожей — и на мгновение закрыл глаза, словно пытаясь стереть возникший перед ним образ или заглушить ту правду, которую она только что озвучила. Гермиона почувствовала, как на плечи опускается тяжёлый, свинцовый груз. Грудь сдавило. Она прерывисто вздохнула и, не отрывая взгляда от его лица, лихорадочно начала искать в голове слова — любые, лишь бы увести разговор подальше от этой пропасти, от общей раны, которая всё ещё кровоточила. Пальцы правой руки бессознательно потянулись к левой и начали нервно крутить кольцо на безымянном пальце. — Драко, послушай, я хотела тебе сказать, что… — начала Гермиона сдавленным голосом. Но он уже не смотрел ей в глаза. Его взгляд был прикован к её рукам. И в тот миг, когда палец сделал слишком резкое, неосознанное движение — поддел кольцо, едва приподняв его над основанием пальца, — Драко дёрнулся. Почти незаметно, но она уловила это. — Ты… — его голос прозвучал слишком резко, обрывая её на полуслове. — Может, тебе что-нибудь нужно? Воды? Или… Гермиона уставилась на него в полном изумлении. Пальцы замерли на кольце. — Что? — глупо переспросила она, словно не расслышала. — Я имею в виду… — он поспешно махнул рукой куда-то в сторону. — Может, ты хочешь есть? Или пить? У тебя… ничего не болит? — Не-ет, — пролепетала Гермиона, глядя на него широко открытыми, растерянными глазами. — Всё… нормально. Она едва не поморщилась от собственной лжи. Ничего не было нормально. Ни у неё. Ни у него. Ни между ними. Драко быстро кивнул и провёл рукой по волосам, нарушая безупречную укладку. — Ну, тогда… — его голос дрогнул, но он тут же взял себя в руки. — Если тебе вдруг что-то понадобится, скажи мне сразу, хорошо? А я… — короткая пауза. — Сегодня буду спать в гостевой спальне. Чтобы не мешать тебе. Он больше не посмотрел в её сторону. Не дожидаясь ответа, возражений или протеста, резко развернулся и бесшумно вышел из гостиной. Через мгновение в глубине квартиры раздался глухой щелчок захлопнувшейся двери. Гермиона даже рот приоткрыла от неожиданности. Она сидела, поражённо глядя на пустое место, где он только что стоял, не в силах выдавить из себя ни звука, чтобы позвать его обратно. Из сжатого горла вырвался какой-то хриплый звук — не то стон, не то подступающие рыдания. Сердце в груди колотилось так, будто вот-вот разорвётся. Всё тело мелко дрожало — от макушки до кончиков пальцев, словно её только что вытащили из ледяной воды и бросили на холодный пол. — Вот и поговорили… — прошептала она в гнетущую тишину комнаты. Она попыталась пошевелиться — и скривилась от неприятного ощущения: в онемевшие ноги вонзились тысячи острых иголок. Горячие слёзы навернулись на глаза. Гермиона закрыла лицо ладонями, изо всех сил стараясь взять себя в руки, чтобы не разрыдаться прямо здесь, на полу. Она заставила себя дышать глубже — так, как учил её он. Когда-то. В другой жизни. Казалось, с тех пор прошла целая вечность. Спустя несколько долгих, мучительных минут дрожь немного отступила. Но слёзы всё же успели пропитать кожу ладоней. Она убрала руки от лица, резко смахнула солёные дорожки на щеках и с тихим, бессильным стоном поднялась на ноги. Комната плыла перед глазами. После долгого сидения на полу ноги казались ватными и едва слушались. Гермиона стояла на месте, не зная, что ей делать дальше. Идти спать? Одна? Без него? Она бессильно кусала губы, взгляд то и дело соскальзывал в сторону тёмного коридора, поглотившего Драко. Спустя пару минут лихорадочных раздумий её брови сдвинулись, а в груди зашевелилось что-то знакомое, тёплое и упрямое. То самое гриффиндорское упорство, которое не раз вытаскивало её из самых безнадёжных ситуаций. «Нет, чёрт возьми». Она не позволит ему вот так просто отстраниться. Не позволит ему сидеть там в одиночестве и медленно разрушать себя — это читалось в каждом его взгляде, в каждом напряжённом мускуле. Гермиона слишком хорошо понимала, что сейчас с ним происходит: эта знакомая, пожирающая изнутри боль, которую он годами прятал за маской холодности и контроля. Рон своими словами хотел ударить по ней — унизить, сделать больно именно ей. Может быть, даже увидеть её слёзы, злорадно оскалившись. Но он и представить не мог, что в той же комнате был человек, для которого его слова стали не просто ударом, а медленным ядом, выжигающим всё изнутри. И на фоне боли, что сквозила в глазах Драко, её собственная вдруг показалась чем-то второстепенным. Гермиона стиснула зубы. По телу прокатилась волна бессильной ярости — не столько на Рона, сколько на всю эту ситуацию, на стену, выросшую между ними всего за один вечер. Пальцы сжались в кулаки. Она не даст этому сломать их. Не позволит ему снова утонуть в этом старом, привычном болоте самобичевания, где он всегда винил себя за всё на свете. Этот внезапный, горячий прилив злости придал ей твёрдости. Она расправила плечи, приподняла подбородок и решительно шагнула вперёд — в темноту коридора, готовую поглотить её вместе с ним. Она шла осторожно, босые ступни бесшумно касались прохладного пола. Подойдя к двери гостевой спальни, Гермиона была уверена: Драко не услышал её приближения. Рука уже потянулась к ручке, но внезапно замерла, и вся её решимость на миг дрогнула, начав таять. Может, стоит постучать? Войти, как полагается? А вдруг он уже спит? Хотя… как после такого вообще можно уснуть? Она наклонила голову, прислушиваясь.За дверью было тихо. Слишком тихо. И эта тишина напугала её куда сильнее, чем если бы он там крушил мебель. «Может, он наложил на дверь оглушающие чары?» Ещё несколько секунд колебаний — и Гермиона тихо вздохнула, подняв руку, чтобы вежливо постучать. Но пальцы дрогнули и застыли в воздухе. Сердце в груди сделало болезненный кульбит. «Чтобы не мешать тебе…» — слова Драко всё ещё звенели у неё в ушах, вызывая злую, горячую волну протеста. «Да пошло оно всё». Плевать на вежливость. Плевать на правила. Он сам сказал, что это был и её дом тоже. Это была её жизнь. И её Малфой. Поэтому она просто повернула ручку и толкнула дверь, войдя внутрь прежде, чем страх успел остановить её. Небольшая комната была залита мягким, золотистым светом лампы на прикроватном столике, который отбрасывал на стены длинные, дрожащие тени. Драко сидел к ней спиной на краю широкой кровати, сгорбившись так, словно на его плечи давила не просто тяжесть этого дня, а целая каменная глыба — всех его прошлых ошибок, решений и слов, которые невозможно было забрать обратно. В одной руке он держал откупоренную бутылку огневиски, в другой — пробку, сжатую так сильно, будто хотел раздавить её в порошок. Когда дверь резко распахнулась, Драко вздрогнул всем телом и медленно оторвался от горлышка. Он не обернулся. Лишь склонил голову набок, позволяя тени скрыть лицо. — Что-то случилось? — его голос прозвучал сухо, выжженно, как шелест старого пергамента. — Ты… передумала? Что-нибудь хочешь? Гермиона выдохнула сквозь стиснутые зубы. Он всё ещё пытался играть с ней в эту грёбаную отстранённую вежливость — в «хозяйку и гостя», лишь бы не обернуться и не встретиться с ней взглядом. Словно был перед ней в чём-то виноват. Словно должен был оправдываться за само своё существование рядом с ней. Она коротко вздохнула, сметая последние сомнения, и сделала несколько твёрдых шагов вперёд. Остановившись почти вплотную к его спине, Гермиона почувствовала, как воздух вокруг был пропитан терпким, обжигающим запахом алкоголя, смешанным с его холодным, дорогим парфюмом. Она постояла так несколько секунд, наблюдая, как под её молчаливым присутствием его плечи напряглись ещё сильнее — будто он готовился к удару. Она медленно протянула руку и нежно коснулась его волос, зарываясь в них пальцами. И произнесла так тихо, что этот шёпот перекрыл весь шум его внутренних демонов: — Да. Тебя. Едва слова сорвались с её губ, его плечи бессильно опустились, и он склонил голову, словно вся броня, которую он держал так долго, рухнула в одно мгновение. Её пальцы выскользнули из его шелковистых волос, рука повисла в воздухе. Из его груди вырвался сдавленный, надтреснутый вздох — будто он только сейчас позволил себе дышать. Не говоря больше ни слова, Гермиона обошла кровать и встала перед ним. Он с видимым усилием поднял к ней лицо, и только теперь она увидела перед собой не мраморную, безупречную маску, за которой он прятался от всего мира. Она увидела его. Солдата своей внутренней войны, который стоял на ногах до последнего, даже когда внутри всё рушилось. В глубине потухших серых глаз плескалась такая нестерпимая, клокочущая боль и вина, что у Гермионы болезненно сжалось сердце. Это был не тот Драко Малфой, который носил перед всеми маску холодного, надменного, уверенного в себе чистокровного волшебника. Только рядом с ней он не боялся быть таким. Сломленным. Уязвимым. Настоящим. Гермиона ласково улыбнулась ему, протянула руку и с невероятной бережностью коснулась его щеки. Кожа под её пальцами была горячей, напряжённой. Он закрыл глаза, ресницы дрогнули, будто это прикосновение оказалось болезненно-прекрасным. — Гермиона… — его голос сорвался, заметно дрожа. Подушечка её большого пальца мягко, но недвусмысленно легла ему на губы, заставляя замолчать. Влага его дыхания коснулась её кожи, заставляя сердце пропустить удар. Сейчас не нужно было слов. Ни объяснений. Ни оправданий. Вторая ладонь легла на его другую щёку, и она приподняла его лицо, заставив встретиться с ней взглядом. Несколько долгих, мучительных секунд они просто смотрели друг на друга, дыша в унисон. А затем она склонилась к нему. Её губы коснулись его — мягко, медленно, с бесконечной, терпеливой нежностью. Она попыталась одним этим прикосновением передать всё то, для чего не находилось слов: «Я здесь. Я с тобой. Это наша боль, а не только твоя». Драко ответил не сразу. Он застыл, будто боялся сделать неверное движение, будто сомневался — а можно ли? Позволено ли ему это после всего, что случилось? Но когда её губы стали настойчивее, а язык мягко, но требовательно коснулся его, он сдавленно выдохнул прямо ей в губы. И, потеряв последние остатки контроля, ответил — глухо, мучительно, с тихим стоном, углубляя поцелуй. Рука, всё ещё сжимавшая бутылку, разжалась. Стекло глухо стукнулось о ковёр, разливая остатки огневиски, пропитавшего воздух терпкой горечью. Его пальцы вцепились в ткань её платья, притягивая её ближе — так, словно он боялся, что она исчезнет, если ослабит хватку хоть на мгновение. Гермиона не сразу осознала, как оказалась у него на коленях. Его руки скользили по её спине, по талии, по бёдрам — жадно, дрожа, наконец позволяя себе то, что он так долго сдерживал. То, на что имел полное право. Он прижимал её к себе так сильно, что становилось трудно дышать, но ей было всё равно. Только быть ближе. Только не отпускать. И чтобы не отпускал он. Время перестало существовать. Они целовались, забыв обо всём на свете. Мир сузился до гула в ушах, до горячего дыхания, до негромких стонов, растворяющихся в тишине комнаты. Гермиона тонула в нём — в знакомом вкусе его губ, в руках, державших её так, будто он держал весь свой мир, в его запахе, который узнала бы из тысячи. Она прижималась к нему с отчаянной, болезненной жадностью, хотя между ними уже не оставалось ни миллиметра пространства. Но и этого было мало. Хотелось быть ещё ближе — проникнуть ему под кожу, в самую суть, раствориться и исчезнуть в нём навсегда. И он, казалось, хотел того же — руки дрожали, дыхание сбивалось, а каждый поцелуй становился глубже, словно они оба боялись остановиться. Когда лёгкие начали гореть от нехватки воздуха, Драко с видимым усилием оторвался от её губ. Их взгляды встретились — тёмные, затуманенные, слишком откровенные. Его дыхание обожгло кожу, когда он прошептал: — Я так сильно люблю тебя. Прости меня за… Гермиона улыбнулась припухшими от поцелуев губами и тут же снова коснулась его рта, не дав договорить. Ему не за что было перед ней извиняться. Но он, видимо, ещё не до конца отпустил страх, потому что сквозь поцелуй, почти неслышно, выдохнул: — Ты… точно на меня не... Она тихо рассмеялась и покачала головой. Подушечка пальца мягко скользнула по его щеке, будто стирая остатки тревоги. — Точно, — голос дрожал от нежности. Она отвела взгляд, рассеянно окинув комнату, а затем снова посмотрела на него — уже с лукавым прищуром. — Неужели ты всерьёз думал, что я позволю тебе спать отдельно? Искренняя улыбка тронула его губы, в глазах вспыхнули знакомые мальчишеские искры веселья. — Ну… не то чтобы, — он театрально вздохнул, опуская ресницы. — Может быть, я ночью всё-таки бы пришёл к тебе. Я, если честно, уже и забыл, что это такое — спать без тебя… Гермиона ласково провела пальцами по его волосам, вдоль линии скул, запоминая каждую знакомую черту заново, будто боялась забыть. Потом прикусила губу и прошептала: — Мы всегда будем вместе, Драко. Ты ведь мне обещал, помнишь? Её улыбка стала шире. Она убрала руку от его щеки и чуть приподняла её в воздухе. Кольцо на пальце ослепительно вспыхнуло в свете лампы. — Вечность, чтобы любить. Он перевёл слегка растерянный взгляд с её руки на лицо — сияющее, живое. И в его глазах отразилось всё сразу. Дикая, всепоглощающая любовь — такая сильная, что, казалось, могла сжечь весь мир. Бездонная нежность. Горькая, почти болезненная благодарность. И такое чистое, беззащитное счастье, что у Гермионы перехватило дыхание, а слёзы сами навернулись на глаза. Никто. Никто и никогда не смотрел на неё так. Он попытался что-то сказать, но слова застряли где-то глубоко внутри, спутанные в тугой ком. Вместо них он просто с силой притянул её к себе, уткнувшись лицом в её шею. Гермиона обвила его руками и закрыла глаза, позволяя себе раствориться в этом моменте. Его пальцы запутались в её волосах, и шпильки с лёгким звоном выпали из пучка, покатившись по полу вслед за бутылкой. Густые каштановые пряди рассыпались по её спине и его рукам. Он с глухим, сдавленным стоном зарылся в них лицом, вдыхая знакомый до боли аромат. Его шёпот прозвучал у самого уха — обжигающе тихий, бесконечно нежный: — Мне даже вечности будет мало, чтобы быть с тобой…