Cat's Eyes

Чишия прошел весь коридор, прежде чем ему пришлось остановиться и задаться вопросом, что за черт это только что было. Он в своей жизни сделал много всего, чтобы получить желаемое. Определенно, он уже шел по пути флирта. Ему это не нравилось, но в крайнем случае он мог заставить это сработать. Но он НИКОГДА в своей жизни не флиртовал с кем-то, получая от этого удовольствие. Он был не из тех людей, кто интересуется другими, по крайней мере, не так, как остальные. Он не оценивал людей по физической привлекательности. Он всегда оценивал их по тому, насколько они были ему интересны. Арису, безусловно, был интересным, но если эти необъяснимые чувства о чем-то и говорили, так о том, что Арису стал для него гораздо большим, чем просто интересным объектом. Чишия до конца не осознавал, сколько его воспоминаний может быть заблокировано. Он чувствовал себя другим человеком, но что именно с ним произошло, что спровоцировало эту перемену? Он, должно быть, опустил свою защиту рядом с Арису, что было на него совсем не похоже. И в тот момент, когда они снова встретились здесь, он тут же снова опустил свою защиту! Ему это понравилось. Он мог бы остаться так с Арису навсегда, и он едва мог уложить это у себя в голове. Арису вытащил из него что-то такое, чего Чишия почти не узнавал. Это было опасно, чрезвычайно опасно. Тот, кто способен вызывать у Чишии такую реакцию, — это тот, кто может разорвать его на части. Если бы он действовал рационально, он бы бежал от Арису как можно дальше и никогда не оглядывался назад. Он знал, что не собирался этого делать. Не то чтобы Арису наложил на него какие-то магические чары. Он сознательно принял решение найти его, и именно он был инициатором всего, что произошло после. У Чишии не сохранилось никаких воспоминаний о том, о чем говорил Арису, но он казался до боли честным человеком. Он не стал бы лгать о чем-то подобном. Потребность Чишии выяснить, что стоит за этой блокировкой памяти, росла в геометрической прогрессии. Знал ли он вообще, каким человеком является теперь? Чтобы изменить его привычки, должно было произойти нечто грандиозное. Он никогда не имел иллюзий насчет того, что он хороший человек. Он был таким же ужасным, как и любой другой сотрудник больницы. С этим он смирился. Или, по крайней мере, думал, что смирился. Чувство вины за прошлые инциденты ощущалось все острее. Чишия был не из тех людей, кто паникует. Он не мог вспомнить, когда в последний раз делал это, но прямо сейчас, столкнувшись со случившимся, он начинал чувствовать, что находится на грани паники. То, как Арису смотрел на него своими большими, невинными глазами лани, засело в голове у Чишии. Никто никогда раньше не смотрел на него так. Знает ли Арису, какой он человек? Это невозможно. Если бы он знал, он бы не смотрел на него так. Тогда это какая-то манипуляция или обман? Это казалось слишком реальным для подобного. Возможно, Чишия начал что-то с Арису, чтобы получить желаемое, но где-то по пути что-то изменилось. Или, может быть, это было взаимное влечение с самого начала? Существовало слишком много вариантов, и не было способа сузить круг. Единственное, в чем он был уверен, так это в том, что Арису никак не мог узнать, кем он был на самом деле. Если он так долго держал Арису при себе, то это означало, что Арису был для него чем-то ценным. Должен был быть какой-то скрытый мотив. Всегда есть скрытый мотив. Он не знал, как примириться с этим, если скрытого мотива нет. Чишия тяжело вздохнул, проводя рукой по волосам, отступая в свою комнату. Ему придется что-то с этим делать, но на этот раз логическая часть его была заглушена. Та часть, которая хотела наслаждаться этим, звучала намного громче. Она говорила ему, что битва окончена. Что он может расслабиться. Через что бы они с Арису ни прошли, все было улажено. Он может немного ослабить оборону. Но правда ли это? К сожалению, у него не было никакой возможности узнать наверняка. Он не доверял собственным эмоциям. Он не доверял ничьим эмоциям. Эмоции лишь все усложняли. Этот урок был вбит в него снова и снова с юных лет. Ему не нужно было учить его заново. Или, может быть, нужно. Он был готов доверять эмоциям Арису. Он отчаянно хотел доверять эмоциям Арису. Он хотел, чтобы между ними было что-то настоящее. Арису сказал это сам. Чишия и не думал, что способен на такую связь с кем-либо. Если он действительно был на нее способен, то тот факт, что он совершенно ничего не помнил, был особенно жестоким поворотом судьбы.

***

Агуни был в сознании, хотя ему этого и не хотелось. Такеру исчез. В одно мгновение его лучший друг был рядом, а в следующее Агуни уже лежал подключенный к аппаратам на больничной койке, лишившись всего, что имело для него наибольшее значение. Он ушел. Его замечательный, сумасшедший, невыносимый, незаменимый лучший друг ушел. Такеру был больше самой жизни, и все же каким-то образом эта жизнь оборвалась. Эта жизнь закончилась раньше, чем жизнь Агуни. Какого хрена он все еще здесь? Это почти заставило его рассмеяться. Он столько раз обманывал смерть. Что бы он только ни отдал, чтобы заключить сделку со смертью сейчас. Обменять свою душу на душу Такеру. Из них двоих было очевидно, кто мог дать миру больше. К тому же, если бы до этого дошло, Такеру смог бы обойтись без Агуни. Агуни не мог сказать того же о себе. Насколько он понимал, его выживание было шатким. Его разум был затуманен лекарствами, которые закачивали в его тело, но если верить доктору (а он, вероятно, говорил правду), было удивительно, что Агуни вообще удалось выкарабкаться. Он обманул смерть. И все же его лучший друг, блестящий продавец, не смог сделать то же самое. Почему? Это был вопрос, который стоял на первом месте в мыслях Агуни. Почему он все еще здесь? Без Такеру у него ничего не осталось. У него не было причин для выживания. Его существование стало бессмысленным. Тот образ жизни, который он знал, был невероятно искажен. Он не сможет жить так один, как и не сможет свернуть на другой путь. Он застрял. Он был одинок. Ему хотелось ударить чертов монитор сердечного ритма. Пиканье сводило его с ума. Ему снились очень странные сны. Часто он видел во сне огонь и сгорающий рай. Он видел два пистолета в своей руке: один, из которого выстрелили, и второй, который никогда не был заряжен вовсе. Он смотрел в глаза полуслепому человеку. Больше всего ему снились люди, хотя он никогда не видел их лиц. Они всегда были размытыми, мелькая на краю сознания. Мальчик, упавший в искривленную темную дыру в мире, который Агуни не мог вспомнить. Девушка, быстрая, как кролик. Кто были эти люди? Чем больше Агуни думал о них, тем больше людей приходило на ум. Он не мог их узнать... но они имели для него значение. Это было странно, он предполагал, что только к Такеру он испытывал такие сильные чувства. Был ли он тоже важен для этих людей? Агуни прожил свою жизнь как защитник, а когда обстоятельства требовали этого (что случалось часто) — как сдерживающая сила, удерживающая Такеру от слишком безумных поступков. Без людей, которых нужно защищать, он даже не был человеком. Потеря Такеру сделала его пустым, но одиночество стирало его полностью. Он хотел вернуться ко сну и никогда не просыпаться. Он подумывал вырвать трубки, поддерживающие в нем жизнь, но у него не было сил. Он был совершенно беспомощен, лишившись всего, что делало его собой. Его взгляд скользнул по стеклянной двери, глаза расширились. За дверью в инвалидном кресле сидела девушка, ее взгляд был прикован к нему. Она была молода, возможно, всего лишь старшеклассница. Одна ее нога отсутствовала, превращенная в забинтованный обрубок. Но это никогда ее не замедляло. Знал ли он... ее? Агуни решил, что это не имеет значения. Он закрыл глаза, желая уснуть, надеясь, что девушка не поняла, что его глаза вообще открывались. Агуни жалел, что они открылись.

***

Настал шанс Коты! Медсестра, которая присматривала за ним сегодня, была новенькой. Ему было ее жаль, он не хотел, чтобы у нее были проблемы, но ему нужно было воспользоваться этим шансом! У него заканчивалось время. Его семья из деревни приехала навестить его, что было приятно, но это означало, что его выписка из больницы все ближе. Он беспокоился, что если поедет домой, то больше никогда не увидит своих друзей. Кота подождал, пока медсестра отвернется. Это был не самый умный побег, но он уже впадал в отчаяние. Как только она отвела от него взгляд, Кота сорвался с места и побежал. Он заранее спланировал свой маршрут для этой попытки побега. Если бы он замешкался, решая, куда идти, медсестра бы его поймала. Кота побежал прямо к лестнице, лавируя между людьми, когда проскакивал через дверь. Он будет подниматься на этаж, а потом перебежит на другую сторону больницы. Затем спустится на этаж ниже и, как он надеялся, сможет найти своих друзей! То, что Усаги его не помнила, было сокрушительным ударом. Он почти потерял надежду после этого, но был уверен, что она узнала его хотя бы чуть-чуть. Может быть, новая встреча поможет ей вспомнить. У него просто не было других идей. Кота добрался до следующего этажа, но не осмеливался обернуться, чтобы посмотреть, следует ли за ним медсестра. Ему нужно было больше времени с друзьями, поэтому он должен был создать как можно большее расстояние между собой и ней. Его не волновали возможные неприятности. Друзья были для него гораздо важнее. Кота поспешил по этажу больницы, уворачиваясь от пациентов и персонала. Несколько человек крикнули ему вслед, но он проигнорировал их. Нужно было просто продолжать бежать. Наконец, он заметил другую лестничную клетку. Он был почти там! Он распахнул дверь и сбежал вниз по ступенькам, выскочив через следующую дверь. Он запыхался, но у него получилось! Он пытался сбежать достаточно раз, чтобы неплохо изучить планировку больницы, и знал, что находится близко. Ему оставалось лишь незаметно прошмыгнуть мимо стойки регистрации у входа в отделение, и тогда... — Подожди-ка! — раздался голос. Кота замер. Проклятье, женщина за стойкой его заметила. Она оглядела его с ног до головы, явно сбитая с толку. — Что ты здесь делаешь без взрослого? — Я навещаю своих друзей, — сказал Кота, изо всех сил стараясь выглядеть так, будто имеет полное право здесь находиться. Медсестра нахмурилась. Очевидно, получалось у него не очень хорошо. — Ты пациент? — спросила она. — Да, — медленно ответил Кота. Он не любил лгать. Ему не нравилось врать. Госпожа Уруми говорила ему, что иногда ложь — это нормально, если ты пытаешься получить то, что тебе действительно, очень хочется, но Коте все равно это не нравилось. От мыслей о госпоже Уруми у него заболело в груди... — Все равно тебя должен сопровождать взрослый, — строго сказала дама за стойкой. — Нельзя просто бегать тут одному. С тобой есть взрослый? — Ну... — Кота судорожно искал ответ. — Мне кажется, ты должен быть в детском отделении, — сказала леди, потянувшись к телефону на столе. О нет. Кота начал искать пути отхода... — Вот ты где! — Кота вздрогнул, когда к стойке подошла пожилая женщина в цветастой юбке. — Прошу прощения. Мой внук доставляет вам хлопоты? Дама за стойкой положила телефон обратно. — Ох, это ваш внук? Он не доставляет хлопот. Кажется, он сказал, что пришел навестить друзей. Кота уставился на нее, ничего не понимая. Что сейчас происходит? Неужели он магическим образом призвал взрослого? Он на мгновение посмотрел на свои руки. — Да, мы именно за этим и пришли, — сказала старая женщина, вписывая свое имя в журнал посетителей. — Пойдем, дорогой, — добавила она, жестом подзывая Коту следовать за собой, и заковыляла по коридору. Кота решил не смотреть дареному коню в зубы. Он последовал за старой женщиной, торопясь, чтобы поспеть за ней. Она оказалась на удивление быстрой. — Спасибо, — тихо сказал Кота, как только дама за стойкой перестала их слышать. — Меня здесь быть не должно. — Меня тоже, — старая женщина подмигнула. — Правда? — спросил Кота. — Я тайком выбрался, чтобы прийти сюда. — Какое совпадение! Я тоже, — приятно сказала пожилая женщина. ― Я подумала, что мы могли бы помочь друг другу. Те, кто меня ищут, будут искать одинокую старушку. Готова поспорить, те, кто ищет тебя, будут искать одного маленького мальчика. Мы можем быть маскировкой друг для друга. Ооо, это было умно. Коте очень понравилась эта идея. — Ты тоже пришла навестить друзей? — Я пришла навестить своего внука, — ответила старая женщина. ― Ты знаешь, где находятся комнаты твоих друзей? — Я знаю, где находится один из них, — сказал Кота. Эта старая женщина была немного странной, но Кота решил, что она ему нравится. Из всех людей, которых он встречал, именно странные всегда были к нему добрее всего. — Тогда мы можем сначала пойти туда, — сказала старая женщина. ― Я никуда не тороплюсь. А вот ты, похоже, да. — Да, — кивнул Кота. ― Меня зовут Кота. А как вас зовут? — Меня зовут Нанако, — с доброй улыбкой сказала женщина. ― Но, пожалуйста, можешь звать меня просто Нана.

***

— Хочешь, я позову медсестру? — обеспокоенно спросил Татта. — Я в порядке, — прохрипел Нираги. Он наконец-то вернулся в свою кровать. На мгновение ему показалось, что он видел Чишию, но этот ублюдок исчез почти так же быстро, как и появился. — Ты не выглядишь в порядке, — заметил Татта. — А тебе какое до этого дело? — спросил Нираги, немного приподнимаясь, чтобы посмотреть на Татту. Татта пожал плечами. — Мне не нравится видеть, как люди страдают. — Большинство людей не любят. Но обычно они меняют свое мнение, когда речь заходит обо мне, — пробормотал Нираги. — Просто убирайся отсюда нахрен. — Не думаю, что ты этого хочешь, — сказал Татта, скрестив руки на груди. Это было... неожиданно. Нираги не считал Татту тем, кто может ему противостоять. — Мы оба пошли в ту кладовку по какой-то причине, и я думаю, что причина была в том, чтобы найти друг друга. — Это самая идиотская хрень, которую я когда-либо слышал, — усмехнулся Нираги. — Может, это и глупо, но мы оба знаем, что это правда, — возразил Татта. Черт, Татта был прав. Почему Нираги так сильно хотел, чтобы этот случайный парень был рядом?! — Ладно, оставайся. Мне плевать, — сказал Нираги. От этих слов Татта улыбнулся, и от вида этой улыбки у Нираги появилось странное чувство в груди. Откуда, черт возьми, оно взялось?! — Так чем ты занимаешься на работе? — спросил Татта. — Зачем тебе это знать? — потребовал ответа Нираги. — Не знаю! Поддерживаю разговор? — сказал Татта. — С тобой люди так не делают? — Не особо, — буркнул Нираги. — Я инженер видеоигр. — Правда? — удивился Татта. — Да. Что такого шокирующего? — Ты не очень похож на такого человека. Я не хотел обидеть! — быстро добавил Татта, когда Нираги поднял бровь. — Я имел в виду, что ты отличаешься от меня. Я из тех людей, которые выглядят такими, какие они есть. А ты кажешься более сложным. — И на кого же, по-твоему, я похож? — спросил Нираги. Он был почти уверен, что уже знает ответ. На урода, на извращенного, больного индивида. На труса, на того, кого ненавидят, кому хотят причинить боль. На того, кто научился причинять ее в ответ. — Я не уверен, — сказал Татта. — Ты вообще не выглядишь как кто-то конкретный. — Что, блять, это должно значить?! — Опять же, это не было оскорблением! — поспешно сказал Татта. — Я имею в виду, что ты не выглядишь как человек, который является чем-то одним. Вот смотришь на меня и можешь составить довольно точное представление о том, какой я человек. А с тобой все иначе. В этом есть смысл? Кажется, в этом нет никакого смысла. — Ты ужасно объясняешь вещи, — сказал Нираги. Но... он определенно не испытывал ненависти. Совсем нет. Было приятно, что кто-то посмотрел на него и не увидел ничего извращенного. И хотя Татта сказал, что не видит в нем ничего конкретного, у Нираги сложилось ощущение, что Татта видит его насквозь так, как не видят большинство людей. — Клянусь, я не пытаюсь тебя обидеть, — сказал Татта. — Знаю, — ответил Нираги. Этот человек явно был одним из немногих, кто старался этого не делать. Татта напоминал Нираги того, кем он был до того, как изменился, и поначалу он ненавидел это. Но теперь, когда он присмотрелся к Татте получше... Татта был и не был похож на того человека, которым он когда-то был. Татта не казался тем, кому пришлось изменить себя. Он никогда не был извращен так, как Нираги. Этому стоило и завидовать, и восхищаться. — А чем ты занимаешься на работе? — спросил Нираги. Он с удивлением обнаружил, что ему действительно интересно. — Я механик, — сказал Татта. ― Ну, я был механиком. Теперь я доставщик. На работе произошел... инцидент. У меня не очень хорошо получается моя работа. — Он неловко откашлялся. ― Так... это весело — работать над играми? — Думаю, да, — сказал Нираги. ― Мне нравится создавать вещи. Это приносит удовлетворение. Удовлетворение, которое превосходила только возможность мучить тех, кто мучил его. И, возможно, он нашел что-то еще, что чувствовалось даже лучше? Что-то, что, вероятно, было плохо... Нираги уже до смерти надоели эти необъяснимые чувства. — Ты должен рассказать мне о тех играх, над которыми работал. Я бы хотел в них поиграть, — искренне сказал Татта. ― Какие-нибудь известные названия? — Да, ты, наверное, узнал бы некоторые из них. — Это так круто! — воскликнул Татта. Нираги видел, что он говорил серьезно. — Ага, — он почувствовал, как слегка улыбается. ― В каком-то смысле, это так. — Это всегда было тем, чем ты хотел заниматься? — спросил Татта. — Да, в основном, — сказал Нираги. Он ушел в видеоигры, чтобы отвлечься от своей ужасной школьной жизни. ― В старшей школе я много играл. ― Нет никакого способа, которым он собирался вдаваться в подробности... но он хотел рассказать Татте хотя бы немного больше о себе. ― Но просто играть мне было недостаточно. То есть, мне это нравилось, но я хотел понять, как они работают. И как только я это понял, я захотел научиться делать их сам. — Значит, ты типа суперумный, — сказал Татта. ― Я едва могу разобраться в большинстве видеоигр, не говоря уже о том, чтобы разобрать, как они работают и как сделаны. Люди так редко называли Нираги умным. Он мог по пальцам одной руки пересчитать, сколько раз люди прямо называли его умным без намерения посмеяться. Хотя, может быть, он забыл несколько раз... в любом случае, слышать это от Татты было потрясающе. — Готов поспорить, любой будет выглядеть умным рядом с тобой, — этот ответ вырвался по привычке. Татта заметно вздрогнул, его улыбка стала натянутой, когда он кивнул в знак согласия. Черт, это прозвучало неправильно. Этого вообще не должно было быть сказано. Нираги не хотел начинать что-то с Таттой так, как он обычно начинал со всеми остальными. — Да, ты прав насчет этого, — тихо сказал Татта. — Я не это имел в виду, — сказал Нираги, пристально глядя в окно. ― Не знаю, почему я это сказал, я совсем не это имел в виду. Я часто делаю такое. Говорю и делаю всякое дерьмо, которое не хочу говорить или делать. Я вроде как испорчен. Очень сильно испорчен. Какого черта он вообще несёт?! — Ты... пытаешься извиниться? — спросил Татта. — Да! — рявкнул Нираги. ― Я не умею этого, ясно?! Прости, что я это сказал! — Все нормально, — беззаботная улыбка Татты вернулась. ― Извинения приняты. — Хорошо. Других не получишь, — пробормотал Нираги. — Мне и не нужны другие. Я знаю, что ты говоришь искренне, — сказал Татта. — Не смотри на меня так, — проворчал Нираги, взглянув на Татту и тут же отведя взгляд. — Что ты имеешь в виду? — спросил Татта. — Так, будто ты... — Нираги подбирал правильные слова. ― Это даже не первый раз, когда ты, блять, так на меня смотришь! — Что?! — непонимающе сказал Татта. — Я не знаю! — огрызнулся Нираги. — Начни с того, как я смотрю на меня сейчас! — потребовал Татта. — Ладно! — парировал Нираги. ― Я не знаю! Ты смотришь на меня так, будто я не ужасен! — Почему я должен смотреть на тебя как на ужасного?! Я не думаю, что ты ужасный! — возразил Татта. — В этом и проблема! — Почему это проблема?! — Они говорили все громче с каждой фразой. — Потому это правда! — воскликнул Нираги. — Я точно знаю, что это не так! — возразил Татта. — Откуда?! Мы буквально только сегодня познакомились! — Я не знаю, понятно?! Ничего из этого не имеет смысла! Но я не позволю тебе говорить о себе так, будто ты какой-то ужасный, неисправимый человек! Нираги судорожно искал, что бы еще сказать, но не мог найти слов. — Все это вызывает у меня головную боль, — наконец сказал он. ― Я чувствую себя так, будто могу быть другим человеком, но я не уверен в этом. — Ты хочешь быть другим человеком? — спросил Татта. — Это все, чего я хотел в жизни долгое время, — пробормотал Нираги. ― Я думал, что счастлив таким, какой я есть сейчас. Но, может быть, никогда им и не был. — Тогда измени это прямо сейчас, — сказал Татта. ― Я не могу толком объяснить как или почему, но впервые в жизни я тоже хочу проявить инициативу и что-то изменить. Я уже ищу другую работу. Я хочу стать лучше. Так что я собираюсь попытаться. — Когда ты говоришь об этом вот так, это звучит легко, — саркастически заметил Нираги. — Не думаю, что это будет легко, — сказал Татта. ― Но... я не знаю, мне кажется, я стал сильнее, чем раньше. И самое время попробовать сделать из себя что-то стоящее. Я не знаю, может, я мог бы работать в бассейне? — Да ты издеваешься надо мной, — сказал Нираги. — ...А? — переспросил Татта. — Я не могу перестать думать о бассейнах! — Серьезно! Я тоже не могу перестать думать о бассейнах! — воскликнул Татта. — Что за хрень с нами творится?! — Я не знаю! — К черту все. Мы разберемся с этим, — сказал Нираги. ― Мой мутный сосед по комнате шныряет вокруг, пытаясь собрать детали воедино. Не знаю почему, но мне нужно делать все то же самое, только лучше него. — ...Ладно? — сказал Татта. ― У меня сосед по комнате хороший. Мне нравится мой сосед. Погоди, ты сказал мы разберемся? В смысле я и ты? — Нет, я и мой воображаемый друг, — сказал Нираги, указывая на пустое место. ― Конечно, я говорю о тебе! Я... не хочу заниматься этим один. И, полагаю, ты не такой уж ужасный, так что можешь остаться. — Хорошо! — радостно сказал Татта. — Боже, притуши свой энтузиазм. Ты слишком взволнован от этого, — закатил глаза Нираги. Что ж, он знал, что Чишия нашел себе сообщника. Он видел, как тот ошивался с какой-то девушкой, которая казалась ему странно знакомой на каком-то глубинном уровне. Будет справедливо, если и у Нираги появится напарник. Татта вполне подойдет. Нираги знал, что Татта справится. Татта никогда не подводил тех, кто был ему дорог. Он был надежен, всегда оказывался рядом, когда был нужен. Смутное воспоминание о том, как он стоял на крыше, медленно обретало четкость. Он был взбешен, не контролировал себя. Стресс из-за этого факта только усугубил общий хаос внутри него. Он был одинок и более извращен, чем когда-либо прежде. И Татта был там, и само его присутствие успокоило бурю ровно настолько, чтобы удержать его от падения за край. ...А Чишия тоже был там? Эта часть была менее ясной, но у Нираги складывалось ощущение, что было что-то, за что он так и не простил Чишию до конца. — Эй, Нираги, — сказал Татта, постучав Нираги по голове. Нираги отбросил его руку. Татта шлепнул его по руке в ответ, выглядя шокированным собственным действием. — Я правда думаю, что мы могли встречаться раньше, что вообще не имеет никакого смысла, — сказал Нираги. — Я продолжаю чувствовать то же самое! — сказал Татта. ― Я чувствую это со своим соседом, а теперь и с тобой! Я не знаю откуда, но мне кажется, мой сосед знает твоего соседа, и у него была целая теория про загробную жизнь... — Постой, постой, постой, что?! — воскликнул Нираги. ― Ты знал, что есть теория, и ничего не сказал?! — Я не был уверен, как вставить это в разговор, — смущенно сказал Татта. — Ну так начинай сейчас! — воскликнул Нираги. ― Что ты имел в виду под загробной жизнью?! — Возможно, мы встретились друг с другом там? — сказал Татта. ― Звучит немного безумно, но... — Это не безумнее, чем попасть под метеоритный дождь, — согласился Нираги. ― Я могу принять теорию о загробной жизни. Расскажи, что ты знаешь. Для начала мы разберемся с этим. — Хорошо, — сказал Татта. ― Я... не знаю, зачем ты превращаешь это в гонку, но мы вполне можем попытаться выиграть! Они выигрывали что-то вместе раньше? Была ли это гонка? — Хорошо, — сказал Нираги. Он уже собирался сказать: "не подведи меня", но остановил себя. Он уже знал, что Татта этого не сделает. — Эй, если мы действительно встретились в загробном мире, как думаешь, мы были друзьями? — спросил Татта. Он казался почти застенчивым, нервничая, что Нираги может ответить "нет". Ответ должен был быть отрицательным. У Нираги не было друзей. Самым близким к другу человеком был тот, с кем он даже не разговаривал в старшей школе. Очевидным ответом на этот вопрос должно было быть "нет". Но очевидный ответ не был правильным. Он знал, что это правда. Татта ощущался как друг. Черт, он даже чувствовал нечто большее. — Конечно, — сказал Нираги. ― Готов поспорить, мы были друзьями.

***

— Ты собираешься хоть что-нибудь сказать?! — возмутился Хаджиме. — Не-а, — ответил Арису, изо всех сил стараясь сосредоточиться на своей игре. — Да ладно! — простонал Хаджиме. — Я понимаю, что мы не самые близкие люди, но сейчас-то мы сближаемся! — Ага, я согласен с этим. — Тогда ты должен рассказать мне подробности о своем парне! — Нет. — РЁХЭЙ! — Не кричи! Мы все еще в больнице! — запротестовал Арису. — Что, черт возьми, ты вообще хочешь, чтобы я сказал?! — Я не знаю! — огрызнулся Хаджиме. — Ты целовался с каким-то случайным парнем, и ничто из того, что ты говоришь об этом, не имеет смысла! — Это потому, что ничего из этого не имеет смысла! — простонал Арису. — Я серьёзен, когда говорю, что он не мой парень. И нет, я не просто так хожу и целую людей! Я не уверен, что произошло! Мы разговаривали, а потом это просто началось! Вот и вся правда! — Ладно, я тебе поверю, — сказал Хаджиме. — Но эта правда чертовски странная. — Я заметил, — пробормотал Арису. — Я не понимаю, почему это такая большая проблема. — Он осторожно покосился на Хаджиме уголком глаз. — Ты собираешься рассказать папе? — Что? — спросил Хаджиме. — Погоди, поэтому ты мне ничего не рассказываешь?! Думаешь, я побегу докладывать отцу?! Арису пожал плечами. — Я не знаю. Вы с ним близки. Вам нравится говорить о том, что у меня никогда не будет свиданий. Хаджиме открыл и закрыл рот, словно собирался защищаться, но передумал. — Прости, — сказал он. — Мне правда жаль, что я так делал. Можешь мне не верить, но я сожалею. И нет, я бы не побежал рассказывать отцу о чем-то подобном. Он... наверное, не знал бы, как к этому отнестись. — А как ты сам к этому относишься? — спросил Арису. Он говорил себе, что откажется вести этот неловкий разговор, но вот он здесь, ведет его. — Я не знаю! Я просто в замешательстве! — сказал Хаджиме. — Я не собираюсь тебя осуждать или что-то такое только потому, что это был парень. Я осуждаю тебя за то, что ты целовался со случайным незнакомцем! — Он не ощущается как случайный незнакомец. — Что это вообще значит?! — Хаджиме выглядел так, будто был на пределе своих сил. Арису мог понять это чувство. — Я не знаю, — сказал Арису, наконец отложив свою игру. — С тех пор как я очнулся, у меня появляются все эти странные чувства по поводу того, где я мог находиться, и людей, которых я встречаю. — Ты имеешь в виду эту безумную теорию о том, что ты встретил кучу других пациентов в загробной жизни?! — глаза Хаджиме практически вылезали из орбит. — Ты что, серьезно в это веришь?! — Я не знаю, во что я верю, — простонал Арису, массируя виски. — Каким бы безумием это ни казалось, это имеет смысл. Я чувствую, что встречал так много этих людей раньше. Они важны для меня. И когда мы с Чишией... делали это, я начал вспоминать вещи. Вещи, которые произошли где-то в другом месте. — Рёхэй, я понятия не имею, что все это значит. — Ага. Я тоже, — сказал Арису. — Может... может, нам стоит рассказать об этом врачу? — спросил Хаджиме. — Что, если это какая-то опухоль мозга или что-то в этом роде? Или лучевая болезнь? Я очень беспокоюсь за тебя. — Если бы это было что-то подобное, врачи уже нашли бы это, — сказал Арису, стараясь звучать убедительно. — Я в порядке, Хаджиме. Просто... очень запутался. Но я разберусь. — Ага, ты разберешься, обсуждая загробную жизнь с кучей незнакомцев, — сказал Хаджиме. — Ты понимаешь, как это звучит?! Это может быть... какой-то массовый психоз или что-то в этом духе! — Я так не думаю, — сказал Арису. ― Я очень-очень хотел бы объяснить тебе все лучше, но не могу. Я знаю лишь то, что чувствую. И, возможно, этим чувствам нельзя доверять, но что-то внутри меня знает, что можно. — Тогда давай предположим, что ты действительно попал в какой-то общий загробный мир, — сказал Хаджиме. Арису практически видел, как у него в голове крутятся шестеренки. — Ты встретил там этого парня? Чишия, кажется? Вы встретились в загробном мире и... замутили? Это была какая-то секс-вечеринка? — Нет! — воскликнул Арису, его лицо вспыхнуло. К нему возвращались некоторые интересные воспоминания, но он был уверен, что не оказался на гигантской секс-вечеринке в загробной жизни. Наверное. — Было ощущение, что мы пытались выжить. Как будто мы боролись за право вернуться в этот мир. — Понятия не имею, что это значит, — сказал Хаджиме. — Но допустим, это правда. Разве это не означало бы, что Карубэ и Чота тоже были бы там? Почему они не выжили? Или не вернулись, если использовать этот термин? Арису непрестанно думал об этом. Раньше у него не было ответа, но внезапно слова сами сорвались с языка. — Они... проиграли в игре. — В игре? — спросил Хаджиме, выглядя еще более растерянным, чем когда-либо. — Какой игре? — Я не знаю, — слабо произнес Арису. ― Не знаю, почему я это сказал. Я просто продолжаю вдруг узнавать какие-то вещи, но это лишь маленькие кусочки. Я не знаю, что делать. — Рёхэй, возможно, ты пытаешься придать смысл тому, что произошло, — голос Хаджиме стал мягче. — Вместо того чтобы принять реальность того, что Карубэ и Чота просто не пережили ужасное событие, ты убеждаешь себя, что нечто другое помешало им выжить, например, проигрыш в какой-то игре в общем загробном мире. — Я понимаю, как это звучит, — сказал Арису, чувствуя внезапную волну усталости, накрывшую его. — В этом нет никакого смысла. Я не могу выразить это словами. — Звучит как одна из твоих видеоигр, — заметил Хаджиме. — Группа людей попадает в общий загробный мир, чтобы играть в игры. Совсем не похоже на правду. — Как и попадание под метеоритный дождь, — возразил Арису. — Пожалуй, это справедливое замечание, — немного уступил Хаджиме. Он изо всех сил старался понять, за что Арису был бесконечно благодарен. Хаджиме был совершенно другим человеком вдали от их отца. Таким человеком, которого Арису хотел бы узнать раньше. — Прости. Уверен, это не то, о чем ты хотел поговорить сегодня, — сказал Арису. — Не знаю, почему ты продолжаешь возвращаться. — Потому что я хочу увидеть тебя и провести с тобой время, — ответил Хадзиме. — Мне все равно, о чем говорить. Я просто счастлив, что мы разговариваем, даже если речь о безумных вещах. — Он пожал плечами. — Когда я услышал, что с тобой случилось, я просто... сломался. Начал плакать и все такое. — Он уставился на свои ботинки, смущаясь. — Я понял, что ты мог умереть. И что если бы это случилось, мы бы никогда не исправили наши отношения. Я бы навсегда упустил этот шанс. Жаль, что мне потребовалось нечто подобное, чтобы это осознать. — Все нормально, — сказал Арису. — Я рад, что ты здесь. И это нормально, что для нашего сближения потребовалось нечто подобное. Я знаю, что со мной было трудно находиться рядом. Я почти добился твоего увольнения. Если именно это нужно, чтобы мы снова начали понимать друг друга, пусть так и будет. Мне неважно, как это произошло, главное, что это произошло. Хаджиме улыбнулся. — Думаю, ты потерял рассудок в загробном мире. — Возможно, — усмехнулся Арису. — Что-то подсказывает мне, что все там были немного сумасшедшими.

***

— Проклятье, он вернулся! — прошипела Куина, тихо закрывая дверь больничной палаты. — Почему он продолжает возвращаться?! Я совершенно не готова с ним разговаривать! — Что происходит? — спросила Усаги. Куина весь день вела себя немного странно, выглядывая из комнаты и забегая обратно, словно за ней следило правительство. — Мой отец, — проворчала Куина. ― У нас сейчас не лучшие отношения. Я не буду притворяться, что нам не нужно поговорить, но это становится просто смешно! Я начинаю думать, что он хочет загнать меня в угол, когда я не ожидаю, и... я не знаю, заставить меня признать, что его образ жизни правильный или что-то в этом роде! ― Она застонала, слегка ударившись головой о дверь. ― Я параноик? Чишия думает, что я параноик, но я не уверена, что хочу доверять его суждению. — Ну, — задумчиво сказала Усаги. ― Ты рассказала мне лишь обрывки о своем отце. Я могла бы дать совет получше, если бы ты поделилась чуть больше. Но только если тебе комфортно говорить об этом. Прошло так много времени с тех пор, как у нее был душевный разговор с кем-то или даже близкая подруга. По крайней мере... в этом мире. Усаги еще не была до конца уверена, верит ли она во всю эту историю с загробной жизнью. Обычно она не предлагала людям подобное. Она сама едва понимала собственные эмоции. Она была не в том положении, чтобы помогать другим разбираться с их чувствами. Но... может быть, она и есть тот человек, который мог бы хорошо справляться с таким. Ей нравилась Куина. Казалось, она тоже нравилась Куине по какой-то непонятной Усаги причине. По крайней мере, она хотела попытаться стать таким другом, которого заслуживала такая девушка, как Куина. — Да, я могу рассказать тебе всю историю, — сказала Куина. ― Правда, она, наверное, пойдет совсем не в том направлении, о котором ты думаешь. — Это ничего, — сказала Усаги. — Хорошо, — сказала Куина. Она вернулась к своей кровати и села. ― Думаю, мы могли бы начать с главного. Я родилась мальчиком. Мой отец — один из тех людей, которые придают огромное значение наличию сына. Он тренер по боевым искусствам. У него свой собственный додзе и все такое. У него очень жесткое представление о том, каким должен быть мужчина и что мужчина должен делать. Он сам придерживается этих стандартов, поэтому, конечно, хотел, чтобы и его сын им соответствовал. — Куина жестом указала на себя. ― Как видишь, у меня не очень хорошо получалось соответствовать этим стандартам. — Понятно, — сказала Усаги. ― Он... причинял тебе боль? — Нет, — Куина покачала головой. ― Мы можем не ладить, но он не из тех мужчин, кто поднял бы руку на члена семьи вне спарринга. Я думаю... он вроде как пытался наладить со мной отношения, если это имеет смысл. Он тренировал меня, следил, чтобы я знала, как сражаться и защищать себя. Было тяжело, я не думала, что хочу этому учиться. Все казалось таким жестоким. Наши взгляды на мир были совершенно разными. Единственное, что нас связывало, — моя мать. — Должно быть, это было очень трудно, — сказала Усаги. — Так и было, — вздохнула Куина. ― Сначала я пыталась быть тем сыном, которого он хотел видеть. Я научилась драться и поняла, что это гораздо больше, чем просто насилие. Дело вовсе не в насилии. Дело в связи с собственной силой, и это послание я любила и несла через всю свою жизнь. Осознав это, я подумала, что, возможно, смогу работать с ним немного больше. Найти компромисс в некоторых вещах. Что наши мировоззрения не настолько разные, чтобы мы не могли поладить. — Полагаю, это не сработало. — Нет, не особо, — сказала Куина, ложась обратно на кровать. ― Он упрямец. Я тоже. Я унаследовала это от него. Но он чрезвычайно упрям. То, что я принимала хоть какую-то часть его философии, означало для него, что я уступаю всему, во что он верил. Так он на это смотрел. И я пыталась. Пыталась годами. Но спустя какое-то время... я просто больше не смогла этого выносить. Я всегда знала, что не вписываюсь в его идею мужчины, но, взрослея, я поняла, что вообще не вписываюсь в идею быть мужчиной. — она снова вздохнула. ― Я редко говорю об этом. Не то чтобы я стыдилась этого или не хотела, чтобы люди знали. Я просто ужасно объясняю это. — Я думаю, ты справляешься отлично, — сказала Усаги, стараясь звучать ободряюще. ― Я не могу понять, через что ты прошла, но я понимаю, что ты говоришь. — Очень приятно это слышать, — сказала Куина. ― Черт, ты заставила меня прослезиться. Ты действительно добрый человек, Усаги. Усаги улыбнулась, тепло разлилось у нее в груди. — Я рада тебя выслушать. — В таком случае, я продолжу. Я пыталась игнорировать то, кем я была, когда наконец полностью осознала себя и свои желания. Я говорила себе, что это может пройти, и я смогу продолжать жить так, как хотел мой отец. Очевидно, это не сработало. Это только усугубило ситуацию. Куина посмотрела на свои руки. — Отрицать свою сущность и пытаться жить чужой жизнью — это то, чего я больше никогда не смогу сделать. Думаю, лгать себе подобным образом — одна из самых жестоких вещей, которые можно с собой сотворить. Я была в ужасном состоянии. Меня довели до самого края, и в конце концов я поняла, что не могу продолжать жить по-старому. Поэтому я наконец начала прислушиваться к себе. Начала с малого. Пыталась понять, как, черт возьми, работает косметика, и все такое. Я тогда училась в старшей школе и, хотя скрывала эти эксперименты от отца, люди в школе знали. — Предполагаю, это сделало все еще хуже, — сказала Усаги. — Определенно, — подтвердила Куина. — К счастью, они знали, кто я такая и кто мой отец, а также то, что я могу отправить их в нокаут. Через некоторое время они оставили меня в покое. Они со мной не разговаривали. Просто игнорировали. Эта изоляция была довольно жестокой, но могло быть и намного хуже. В моей школе был другой парень, и издевательства над ним были безжалостными. Это было ужасно. — Сама идея государственных школ всегда пугала меня, — призналась Усаги. — Мне никогда не приходилось иметь дело с чем-то подобным. Люди во взрослом мире и так достаточно меня пугают. Не могу представить, насколько дети бывают жестоки друг к другу. — Они толкали его под машины на дороге. Избивали до полусмерти. Боже, это было так... так зло, — сказала Куина, закрывая глаза. — Бедняга ничего им не делал. Он был просто другим. Тихий, немного чудаковатый, но абсолютно гениальный. Результаты тестов зашкаливали. Люди этим пользовались. Клянусь, он делал половину домашней работы для всего класса. Мое самое большое сожаление — не то, что я не прислушалась к себе раньше. А то, что я не попыталась ему помочь. Я так боялась, что их внимание снова переключится на меня, что не стала его защищать, хотя легко могла бы. — Я не виню тебя за этот страх, — сказала Усаги. — Я бы тоже была в ужасе. — Нет, что-то подсказывает мне, что ты бы ему помогла, — сказала Куина, грустно улыбнувшись Усаги. — Ты крепкая в этом плане. — Я не такая сильная, как ты думаешь, — пробормотала Усаги. — Может быть, но, возможно, ты сильнее, чем сама о себе думаешь, — возразила Куина. — Тот парень и я, мы не были друзьями в обычном понимании этого слова, но он был самым близким к этому человеку в моей школьной жизни. Мы никогда не говорили друг с другом, но как бы проверяли, держится ли второй на плаву. Я... видела, как он почти убил себя. Думаю, я остановила его. Не уверена. В любом случае, я часто вижу этот момент во сне. В моих снах он всегда прыгает. Я беспокоюсь, что он пошёл и сделал это после школы... — Она покачала головой и заставила себя рассмеяться. — Черт, разговор получился куда более депрессивным, чем я ожидала. — Он оставил след в твоей душе, — сказала Усаги. — Неудивительно, что ты до сих пор так сильно переживаешь из-за случившегося. — Да, — сказала Куина. — И мне стыдно в этом признаваться, но после того случая я решила перестать быть такой осторожной. Я чувствую себя паршиво из-за того, что использовала чужую боль как мотивацию для продолжения своей собственной жизни, но именно так и произошло. Я начала отращивать волосы и тому подобное. Но я допустила ошибку. Оставила слишком много косметики на виду, и мой отец наконец узнал. Он... отреагировал не очень хорошо. — Это, должно быть, было так страшно. — Так и было. Он выбросил всю мою одежду и косметику и кричал часами. Я знала, что он не собирается физически нападать на меня, тем более убивать, но я все равно чувствовала, что вот-вот умру. Моя настоящая сущность была под угрозой, если это имеет смысл. Я оказалась на распутье. Он ясно дал понять, что я могу либо забыть об этой "фазе", через которую я прохожу, и научиться быть хорошим сыном, либо уйти, потому что ни один его сын не будет вести себя так. Куина сделала прерывистый вдох. — Я знала, что если останусь и снова начну бороться с собой, то закончу хуже, чем тот парень из школы. Поэтому я сказала ему, что у него нет сына. Я собрала свои вещи и ушла, — она смахнула несколько непрошеных слез со щек. Усаги не была уверена, что можно сказать в этот момент истории. — Ты стала счастливее после того, как ушла? — наконец спросила она. — На это ушло некоторое время, — призналась Куина. — Сначала я чувствовала себя ужасным, эгоистичным человеком за то, что бросила семью. Когда я сказала отцу, что у него нет сына, я имела в виду, что я не мальчик, а не то, что я его ненавижу или не хочу быть частью семьи. Но я думаю, он неправильно это истолковал. И моя мама... я тоже от нее отвернулась, хотя она никогда не разделяла его убеждений. Она не хотела меня терять. Я это знала, но все равно ушла. Я чувствовала себя такой эгоисткой, выбирая себя вместо них. — Думаю, тебе пришлось это сделать, — сказала Усаги. — Ты сама говорила, что была не в лучшем состоянии. Наверное... даже если бы ты осталась, они бы тебя потеряли. Тебе нужна была дистанция. — Да, наверное, ты права, — сказала Куина, снова вытирая глаза. — Примерно через месяц после ухода я действительно начала работать над теми изменениями, которых хотела. Я вкалывала до седьмого пота, чтобы заработать нужные деньги. Было тяжело, но когда все было сделано, впервые в жизни я смогла посмотреть в зеркало и не возненавидеть человека, которого там увидела. Более того: я смогла узнать в нем по-настоящему себя. Я была счастлива. Я совсем не жалею о том, кем стала. Но потом моя мама заболела. Я даже не слышала об этом, пока она уже какое-то время не пролежала в больнице. К тому моменту я не видела ее годами. Я выглядела совершенно иначе, и я боялась встретиться с ней снова. Но я заставила себя пойти, и... и все было хорошо. Она сказала, что я красивая, и мы воссоединились. И с тех пор мы были очень близки. По крайней мере, до метеоритного дождя. — Но ты так и не восстановила связь с отцом. — Верно, — сказала Куина. — Часть меня этого хотела, но гораздо большая часть была слишком напугана. Очевидно, я все еще боюсь, — она снова покачала головой. — Не знаю, насколько связным был мой рассказ, но да, это моя история. — Я думаю, ты сильный человек, даже если большую часть жизни тебе было страшно, — сказала Усаги. — Я тоже всегда боюсь. Единственный раз, когда я чувствовала себя собой, был на вершине горы, откуда я могла смотреть на все вокруг. Так много людей боятся высоты, но я никогда не боялась. Я боялась людей. — Ну, даже если ты всегда боишься, по тебе этого совсем не скажешь, — сказала Куина. — Может, мы обе крутые. Думаю, выжившие после метеоритного дождя получают бесплатный пропуск в этот клуб, так? Усаги улыбнулась. — Точно, кажется, именно так это и работает. И Куина? — Да? — Я тоже думаю, что ты красивая. — Черт, я только перестала плакать! — рассмеялась Куина, снова вытирая глаза. — Не знаю, что люди с тобой сделали, чтобы заставить так бояться их, но я готова избить общество целиком ради тебя. — Спасибо, — усмехнулась Усаги. — У нас были очень, очень разные отношения с нашими отцами. И я могу ошибаться, так что, пожалуйста, не воспринимай это как факт. Но... если твой отец действительно не хотел иметь с тобой ничего общего, зачем бы ему продолжать навещать тебя? — Параноидальная часть меня постоянно твердит, что он хочет изменить меня или отчитать еще больше. Даже если он вдруг стал бы полностью принимать меня, мне потребовалось бы время, чтобы полностью ему доверять. — Так и должно быть. Он причинил тебе боль. Ты имеешь полное право устанавливать границы. Я не думаю, что ты обязательно должна давать ему шанс, если не хочешь. Но, может быть, часть тебя хочет попытаться? — Именно это мне и сказал Чишия. Может, у меня талант заводить друзей-телепатов, — сказала Куина. — Или, может, я уже рассказывала тебе все это в загробной жизни. Кто знает. — Что ж, я рада, что ты рассказала мне здесь, — сказала Усаги. — Я... это прозвучит так глупо, но у меня никогда раньше не было подруг, с которыми можно поговорить. — Что ж, теперь у тебя есть одна. — сказала Куина. ― Ты от меня не избавишься, а я потрясающе умею разговаривать. Серьезно, ты ещё будешь умолять меня заткнуться, но этого никогда не случится. — Меня это устраивает. — рассмеялась Усаги. История Куины определенно укрепила ту связь, что между ними формировалась, но на протяжении всего рассказа Усаги не могла отделаться от мыслей о собственном отце. Могла ли она рассказать свою историю Куине? Отреагирует ли она так же, как все остальные, узнав, что она дочь человека, которого объявили мошенником? Нет. Усаги знала, что Куина совсем не отреагирует таким образом. Куина была из тех людей, кто превыше всего ценил право человека быть собой, и она бы приветствовала желание Усаги показать ей больше своей настоящей сущности. Если именно таково было понятие дружбы, Усаги жалела, что не попыталась завести друзей раньше.