Не уходи

Хотя б во сне давай увидимся с тобой.

Пусть хоть во сне твой голос зазвучит… Р. Рождественский

Говорят, у жизни есть свой вкус и каждый ощущает его по-своему: кто с горечью, а кто с приторной сладостью. Об этом Эндрю однажды рассказал его суеверный двоюродный братец, который, конечно же, пытался незавуалированно намекнуть ему на перемены в жизни, на новое начало и поиск этого самого “вкуса”. В тот момент Миньярда едва ли всполошила очередная болтовня его жизнерадостного кузена о разнообразии жизненного пути. Сейчас же, когда у него было все время мира и возможность наедине с собой поразмышлять, он задумался… Если бы не все это, если бы Создатель всей этой нелепой трагикомедии расщедрился на “хэппи энд”, какой была бы его жизнь на вкус? Эндрю всегда считал мечты бесполезными. Бесполезно задумываться о том, чего не произошло бы никогда, бесполезно сожалеть. Но именно этим вопросом он задавался каждый день просыпаясь, проживая свои серые безрадостные деньки. Потому что Создатель не счел нужным расщедриться на счастливый конец. И вот он, вкус его жизни сейчас. Как бы его описать? Терпкая горечь — вкус единственных сигарет, которые ему не напоминали о прошлом. Или сладость с оттенком гнилого смрада — примерно так ощущалась потеря того, что можно было назвать “найденным” счастьем; казалось бы, вот оно светлое будущее — облака из сахарной ваты —, мгновение, вспышка, и вот он стоит напротив пустого гроба, будто хоронит собственную жизнь, а вокруг отголоски запаха могильного гниения. Сбоку послышался шорох, гордое одиночество бессовестно было нарушено. Неземное божество снизошло в мир смертных и несчастных, удостоив Его Ничтожество своим призрачным присутствием. Впрочем, места на крыше много. Не только для них, но и для призраков место будет достаточно, не так ли? — Дурак, зачем ты снова здесь? — это прозвучало бы осуждающе, если бы не усмешка, увековеченная на его губах. Попытки подавить табун мурашек провалились. Что ж, время идет, а он всё также бессилен перед этим глупым оскалом. Эндрю обернулся, стараясь, чтобы резкое движение не выдало ни волнения, ни того, что он действительно ждал его. Не опять, а снова. Потому что, видимо, Миньярд и правда дурачок, раз приходил сюда и ждал. Каждый вечер ждал... — Думаю о том, что еще тогда, в самом начале, стоило тебя сбросить с крыши, — что ж, победа, сегодня ему удалось произнести эти слова без надрыва в голосе. Не то, чтобы он заготавливал речь, но именно об этом он думал каждый раз, когда это Неземное Существо к нему нисходило. В любом случае, Нил не придал особого значения ни его холодному тону, ни равнодушно брошенным словам. Да, Эндрю мог продолжать делать вид, что годы пролетают, а ему всё также все и вся по боку. Но по какой-то трудно объяснимой причине, именно Джостену — и только ему одному — было просто достаточно знать, что ему не всё равно. И никогда не было… Ни до Балтимора, когда Нил упрямо и твердо, сверкая своими отвратительно яркими голубыми глазами, уговаривал его “отозвать” данное когда-то обещание защищать его. Ни после Балтимора, когда… В общем, это уже не так важно, правда? Важно, что Эндрю определенно уже давно должны были наградить почетной грамотой (если не золотой статуэткой) за умение выдавать желаемое за действительное. — Считаешь, тебе бы стало лучше, избавься ты от меня ещё в начале? — дерзко, с вызовом, как умел только Нил Джостен. — Не обманывай себя, Дрю. Да, действительно, самообман нынче стал его самым любимым хобби. За это тоже ему награду в студию, прошу. Ему нравилось притворяться, что ничего особого не случилось в его жизни, не было ни его “по недоразумению” покалеченного детства, ни “семи лет”, ни Дня Благодарения со всеми последующими вытекающими последствиями, ни гребанного “до” Балтимора и “после”. Намного проще было внушить себе, что те недолгие месяцы, проведенные рядом с Джостеном, были всего лишь одним из тысяч одинаково безвкусных эпизодов в его жизненной киноленте. Небо окрасилось в нежно-сиреневый оттенок. Вечер уступил ночи, и Эндрю снова остался один. На самом деле, он каждый день одновременно и ждал, и боялся этой встречи. Но особенно ясно страх пронизывал его именно в тот момент, когда образ парня перед глазами просто размывался. Стоило последним лучам солнца зайти за горизонт и Нил рассеивался прямо на его глазах, исчезая мутной дымкой в вечерних сумерках. И это обреченное чувство оставленности съедало Эндрю изнутри, но едва ли он мог что-то с этим поделать. Ему было противно от того, насколько реальной эта иллюзия ощущалась каждый раз, и насколько он действительно хотел верить, что это вовсе не иллюзия и он здесь вовсе не один. — Чертов мираж, — прошептал он, и на этот раз его голос дрогнул. Даже не предательски, а ожидаемо. Но даже спустя годы, Эндрю едва ли позволял себе проявлять слабость. Зачем он здесь? На крыше очередной высотки, в погоне за закатом и призраком, некогда звавшегося незаурядным и коротким "Нил Джостен", вдали от надоедливого двойника и кузена, которые не оставляли надежды на его, так называемое, выздоровление. Он просыпался, заставлял себя проглатывать пищу, двигаться, жить. И всё ради того, чтобы раз за разом подниматься на крышу на встречу с призраком того, с кем так и не смог попрощаться. И правда... Зачем? Должно быть, люди и правда меняются. То ли под натиском времени, то ли под влиянием собственных душевных терзаний, они становятся чуть слабее и мягче по отношению к себе, окружающим и к прошлому, но... “Я не верю в сожаления“ превратилось в “Я сожалею о том, что не смог тебя защитить“. “Я ничего не хочу“ стало его сокровенным “Как же я хочу, чтобы ты не исчезал." “Мне никто не нужен”, против всех его принципов и гордости, стало обреченным “Ты мне нужен, вернись, слышишь?” — Останься, Нил. Не уходи... Но он так и не смог произнести эти слова, так и не смог попрощаться и наконец отпустить, будто насильно притягивая к себе призрак человека, который был так дорог сердцу. Потому что, по законам всех бракованных и “безвкусных” сценариев Создателя, всё закончилось слишком быстро.