Дом, в котором

Ночь была тяжёлой. Соня ворочалась, подушки казались слишком жёсткими, простынь — душной, а мысли — как сорвавшийся поезд, который невозможно остановить. Каждый раз, закрывая глаза, она видела размытые фрагменты. Как будто кто-то намеренно порвал киноплёнку, оставив только обрывки — крик, дрожащая рука, чьи-то губы у уха, поцелуй в висок... Может, ей это всё только казалось? Она встала, босиком прошлась по холодному полу. Луна бледно освещала комнату, делая стены еще более чужими. Она вышла в коридор, туда, где гул флуоресцентных ламп звучал как постоянный шёпот, убаюкивающий и одновременно тревожный. — Не спится? Соня вздрогнула. Крючкова стояла у окна, прислонившись к подоконнику. Волосы у неё были немного растрёпаны, взгляд усталый, но в нём всё равно горел тот самый огонёк, от которого у Сони по коже проходила дрожь. Не от страха, а от чего-то другого более глубокого. — Нет, — ответила Софья, подходя ближе. — Сны мешают. — Твои или чужие? — Иногда кажется, что это не мои воспоминания. Будто я живу чужую жизнь. Саша прищурилась. — А если это не чужая, а забытая своя? Повисло молчание. Кульгавая опустила взгляд. — Я чувствую, что что-то не так. Со мной или этим местом, — она тихо выдохнула. — А с тобой особенно. Соня чуть усмехнулась, но в этой усмешке не было ни веселья, ни злобы. Только лёгкая горечь. — Я могла бы сказать тебе правду прямо сейчас, но ты отвергнешь её как тогда. Ну как всегда. Соня шагнула ближе. Не потому, что хотела, а ноги сами понесли. — Почему ты всегда говоришь так, будто всё уже происходило? — Потому что оно и правда происходило. Они стояли слишком близко. Воздух между ними будто начал вибрировать. Шатенка чувствовала запах её кожи — чуть терпкий, с нотками зелёного чая и чего-то еле уловимого, почти воспоминания. — Ты хочешь, чтобы я вспомнила? — спросила она, едва слышно. — Я хочу, чтобы ты захотела вспомнить. Голубоглазая вдруг отступила на шаг, словно отрезав ниточку между ними. — Но сейчас — не время. — Почему? — Потому что ты всё ещё не готова. И если вспомнишь сейчас — можешь сломаться. Ты ведь не такая, Сонь. — А ты кто такая тогда? Та улыбнулась. Улыбка была странная — не защитная, не тёплая, а почти усталая. — Та, которую ты оставила за дверью своей памяти, — не переставая говорить загадками продолжила Саша. *** Утро принесло хаос. Девушка из соседней комнаты — Мишель пропала. Это была девушка, с которой она общалась после Саши. Правда, они не часто разговаривали, лишь фразами кидались и иногда обсуждали книги. Вещи были на месте, кровать застелена, как будто она никогда не жила здесь. Но помнился ее голос и смех за стеной. Только никто больше не помнил Мишель. — Здесь никогда не было никого под этим именем, — отрезала одна из кураторш с именем Лаура Лукина. — Вы, наверное, путаете с кем-то из прошлого учреждения. Александра смотрела на неё в столовой долго не моргая. Словно спрашивала взглядом: ты поняла, да? Соня не ответила. Ложка в руке задрожала. Позже она вновь столкнулась с Крючковой в библиотеке, между пыльных стеллажами в сумраке старых страниц. — Они делают это, когда кто-то начинает задавать слишком много вопросов, — шепнула голубоглазая, стоя рядом, будто тень. — Исчезают. Или делают вид, что их не было. Пансионат живёт по своим правилам. — А зачем? — Потому что у них есть цель. А мы — преграда. Шатенка смотрела на неё. Химия между ними чувствовалась даже в тишине. Даже в паузах между словами, но всё было слишком зыбко, слишком неуловимо. — Мне кажется, я когда-то держала тебя за руку, — вдруг произнесла она. — В темноте. Крючкова сжала губы. — Да, — произнесла она наконец. — И ты тогда пообещала, что никогда не отпустишь. — Но я ведь отпустила? — Да. И снова — молчание. Не гробовое, нет. Наполненное, живое, болью, воспоминаниями, виной. — Знаешь, — добавила Софья, — ты всегда появляешься, когда мне страшно. Блондинка чуть склонила голову. — Потому что я всегда рядом. Просто ты забываешь это. И в этот момент шатенка снова услышала те самые голоса в голове. Шёпот, обрывки фраз. Смех. И выстрел? Она схватилась за голову. — Сонь? — вторая уже стояла рядом, схватив её за плечи. — Что ты слышишь? — Что-то, что было до пансионата. Кто-то кричал, а потом тишина... и я сказала, что всё забуду, если только... Саша побледнела. — Не продолжай. Не сейчас. — Почему? Ты мне когда-нибудь объяснишь нормально? — Потому что следующая часть правды — опасна. Даже для тебя самой. Пансионат менялся. Соня чувствовала это кожей, нервами, тишиной в стенах. Он будто жил своей жизнью — и с каждым днём становился всё ближе. Сжимал, как змей: мягко, нежно, неотвратимо. После исчезновения Мишель всё пошло не так. Другие девочки молчали. Не замечали её отсутствие. Кураторы всё так же улыбались, но улыбки стали пластмассовыми. Кто-то перестал выходить из комнаты. Кто-то смеялся слишком громко. Кто-то молился по ночам. Соня стояла у окна и смотрела, как осыпаются листья с давно засохшего дерева во дворе. Её рука едва заметно дрожала. Всё внутри неё кричало: беги. Но куда? — Мы теряем их, — раздался за спиной голос Саши. Соня не обернулась. — Или они теряют себя, — ответила она, глядя на отражение Саши в стекле. — Что это за место? Саша подошла ближе. Её шаги были мягкими, как у кошки, и пугающе бесшумными. — Здесь лечат память. Ну или вырывают её с корнем. — Тогда откуда ты всё помнишь? — Потому что мне нельзя забыть. Я — напоминание. Соня наконец обернулась. — Напоминание о чём? Саша медленно подняла взгляд. — О том, что ты уже умирала. И выбрала это снова. Сердце Сони болезненно сжалось. — Ты хочешь сказать, что я мертва? — она сделала шаг назад. — Ты бредишь. — А ты всё ещё отказываешься видеть. Соня отвернулась. — Почему я должна тебе верить? Саша не ответила сразу. Но потом сказала: — Потому что каждую ночь, когда ты засыпаешь, ты зовёшь меня по имени. Соня замерла. — Покажи мне что-то, что докажет, что всё это не мои галлюцинации. Саша кивнула. — Сегодня ночью в прачечной. Именно в полночь ты должна прийти одна. *** Прачечная это место, которое давно никто не использовал. Старые машинки покрыты пылью. Стены в плесени. Лампочки мигают. Тишина тут не просто тишина — она живая. Соня чувствовала, как что-то дышит рядом, но не видит. Саша появилась из темноты, словно призрак. На ней была чёрная кофта с капюшоном. Она держала в руках... старый магнитофон. — Что это? — начала Соня. — Это наша запись. До всего этого. Саша вставила кассету. И раздаося голос из видеоплеера: её, весёлый, звонкий, другой. > «Саш, ну ты реально думаешь, мы сбежим отсюда? Это жутко безумно!» > «Соня, мы уже внутри. Тут или теряешь себя, или теряешь друг друга. Я не хочу снова тебя терять…» > «…если что-то случится, если они меня тронут, я забуду всё. Сотрёшь меня из себя. Но ты помни, ладно? Хотя бы ты…» Соня вжалась спиной в стену. — Это я?— её губы дрожали. — У меня же нет близнеца, это я? Саша кивнула. — Ты тогда просила меня молчать. И ждать, пока ты сама не захочешь вспомнить. — И я забыла? — Добровольно. Потому что тебя пытали. Соня судорожно выдохнула. Словно вся кислота внутри поднялась к горлу. — Что они сделали? Саша отвела взгляд. — Заставили забыть, как мы выбрались. Что случилось в подвале. Ну и кого ты любила, меня. Глаза Сони расширились. Сердце било тревогу. Саша подошла ближе, почти вплотную. — Я была той, кого ты держала за руку в темноте. Та, за которую ты решила забыть всё. — она грустно вздохнула. — Потому что, чтобы выжить, тебе пришлось предать меня. Соня почувствовала, как всё внутри неё перевернулось. Образы стали яснее: комната с красным светом, крики, рука в крови и лицо Саши, искажённое болью. И своё лицо — холодное, каменное. — Я... — Соня не успела даже начать фразу, как её перебила короткостриженная. — Нет. Не говори. Саша прикоснулась к её щеке. — Если ты вспомнишь всё сейчас — ты не сможешь выдержать. Это как открыть клетку, где зверь уже давно голоден. И тебе придется начать всё заново. Соня хотела что-то сказать, но не смогла. Слова не шли. Её душа выла — беззвучно. Саша обняла её. Осторожно. Без намёка на страсть, без давления. Как будто держала не тело — осколки.