Отче наш

Сумерки ложились на древнюю церковь, стены которой хранили вековую тишину и запах ладана. Внутри, под витражными окнами, переливающимися кроваво-красным светом, стояли также когда-то «душа человеческая, богом благословенная» и «сущность дьявольская». Помер батюшка спустя пару дней после ночного инцидента и встречи с горем. Наказание оправдано, нету прощения таким, которые предали веру, которые нарушили золотое правило. — Зачем ты пришёл? — спросил Сергей, голос дрожал, но не от страха. Слишком знакомо. Давно он интересуется своей культурой, своей верой, библейскими тайнами. Много слышал о мистике, о опасности в роли человека, но чтобы в реальности с таким встретиться, да ну, не приходило такого в голову светлую. — Не знаю, — прошептал Кир, приблизившись. — Может, чтобы вспомнить, каково это — чувствовать. Или чтобы забыть, что я есть. Они стояли напротив друг друга, почти касаясь. Между ними — тысяча запретов, но взгляд Сергея потеплел, он не отступал.Глаза хищника наоборот горят азартом, похотью и чем-то таинственным. — Ты не должен быть здесь, — сказал он, но его рука легла на грудь Кира, прямо над безмолвным сердцем. Замерли оба, даже Курседов на секунду Божью Силу испугался. Свечи мигнули, будто испугались перемены в воздухе. Кир больше не колебался. Он шагнул ближе, навис над Сергеем, в его глазах вспыхнуло что-то древнее — не просто страсть, а голод, смешанный с жаждой близости, понимания, крови… и чего-то, что он сам себе не мог объяснить. Чувств в этом холодном, сгнившем сердце не было. — Ты боишься меня, батюшка? — прошептал он, склоняясь к уху Сергея. — Или себя рядом со мной? — Пытается угадать чужие чувства. Сергей не отвечал. Его дыхание стало сбивчивым, он опустил взгляд, но не отстранился. Кир провёл пальцами по его щеке, затем вдоль шеи — медленно, изучающе. Там, где пульс бил особенно сильно. Смущается, лицо прячет, стыдно становится перед Господом, какой кошмар. — Здесь ты самый настоящий, — продолжал Кир, его голос стал ниже, почти рокочущим. — Ты не прячешься за молитвами. Здесь ты — ты. — Прекрати... — голос Сергея был едва слышен, но в нём не было приказа, только мольба — непонятая даже самим собой. Теперь он пытается избежать прямого контакта, пытаясь все ещё отстранить от себя существо ладонью, но помогает слабо, а сопротивление не в тему. Кир ухмыльнулся, приблизился ещё ближе — их лица разделяли сантиметры. — Скажи мне нет, — прошептал он. — По-настоящему. Если сможешь. И, не дожидаясь ответа, он коснулся губами его шеи — не как хищник, а как человек, впервые позволяющий себе быть смелым. Прикосновение было тёплым, живым, нежным — и пугающе решительным. Сергей стоял, как замершее пламя. Между грехом и освобождением. Он заполучила свое. Но его не кусают, только целуют. Съедают взглядом, мнут тело руками грешными, и хотят заполучить полностью. Акумов пошатнулся, не столько от прикосновения, сколько от того, что почувствовал внутри. Что-то сломалось — тонкая перегородка между тем, кем он был, и тем, кем он пытался быть. — Зачем ты это делаешь, зачем ? — спросил он, голос был хриплый, сдавленный. Кир не отступал. Его рука уже лежала на затылке батюшки , пальцы мягко, но властно вплетались в волосы. В его взгляде не было насмешки — только требовательная, горячая искренность. — Потому что ты хочешь, чтобы я это сделал. Потому что я хочу, чтобы ты почувствовал, что жив. Прекрати читать у себя в голове эту чушь, не существует твоего этого, Бога. Проклятье. Он не дал Сергею отстраниться. Губы Кира сомкнулись на его — настойчиво, жадно, как будто за века бессмертия он не нашёл ничего вкуснее запретной страсти. Это было не поцелуем — это было признанием. Обнажением. Слиянием двух противоположностей, столкновением света и тьмы.Интимно. Этим он и заткнул, не давая высказать все возмущение. Сергей в ответ сначала сжал плечи Кира — будто хотел оттолкнуть, но руки дрогнули. И вместо этого притянули ближе. Он знал: завтра будет покаяние. Возможно, боль. Возможно, проклятие. Но в эту ночь он не батюшка. Он — просто человек.Но он поплатиться за этот грех, ой как поплатиться, тяжело будет. Они упали на скамью у алтаря — в тени распятия. Мир вокруг замер, свечи пылали, иконы смотрели молча. А между ними происходило нечто древнее, как само искушение.

***

Сергей тяжело дышал. Его ряса была уже наполовину распахнута, и холод каменного пола больше не остужал тело, пылающее изнутри. Кир смотрел на него снизу вверх, глаза сияли почти звериной решимостью, но в них всё ещё горел огонь желания — человеческий, неудержимый. — Ты не ангел, — прошептал Сергей, когда Кир вновь потянулся к нему, — и я не святой. — Наконец-то, — хрипло усмехнулся Кир, обхватывая его за пояс и резко притягивая вниз. Их тела столкнулись с глухим звуком, страсть хлестнула, как пламя по сухой соломе. Он целовал священного не осторожно, не ласково, а голодно, жадно — так, как будто ждал этого столетиями. Руки скользнули под ткань, нащупали кожу — горячую, живую, дрожащую. Сергей застонал, прикусывая губу, но уже не пытался остановить ни Кира, ни себя. Это чёрный грех, так нельзя. Пытается закрыть рот, стиснуть зубы, кусать розовые губы, лишь бы оставаться ещё на своём месте, но не выходит под влиянием Курседа. Свечи на алтаре погасли одна за другой, как будто сама церковь смирилась с тем, что здесь теперь горит другой огонь. Сергей толкнул Кира на колени — не как символ власти, а как человек, наконец признавший своё желание. Кир поднял взгляд снизу: глаза потемнели, дыхание сбивалось. Он коснулся губами живота Сергея, каждый поцелуй был вызовом — и обещанием. Он знал: этой ночью они оба отдадут всё, что прятали. — Проси прощение, грешник. Пытается прийти в себя Серёжа. Глаза перепуганы, пытается схватить книгу с лавки, пока дртжащие руки пытаются найти нужную страницу с нужной молитвой, будто все ещё надеется на прощение божье. Умягчи наша злая сердца. Богородице, и напасти ненавидящих нас угаси, и всякую тесноту души нашея разреши. На Твой бо святый образ взирающе, Твоим страданием и милосердием о нас умиляемся и раны Твоя лобызаем, стрел же наших, Тя терзающих, ужасаемся. Не даждь нам, Мати Благосердая, в жестокосердии нашем и от жестокосердия ближних погибнути, Ты бо еси воистину злых сердец умягчение. Сергей откинул голову, пальцы впились в плечи Кира, как будто только через это прикосновение он мог зацепиться за реальность. Каждый вдох — будто в огне. Каждый взгляд Кира — вызов, с которым невозможно спорить. Он больше не был священником. Он был мужчиной, разрываемым на части. Кир, опьяневший от власти и желания, скользнул вниз, зубами прикусив линию живота. Сергей вздрогнул. Звук сорвался с его губ — глухой, почти звериный. Алтарь позади них больше не был священным — теперь он был свидетелем падения и сладостного освобождения. — Так ты молчал все эти годы? — прошептал Кир, облизнув губы, тёплые от поцелуев и греха. Оголяет клыки, улыбается — И носил в себе всё это? — Замолчи... — прохрипел Сергей, но в голосе не было приказа. Было страдание. Было желание быть разрушенным. Слёзы текут из глаз, а книга падает с грохотом на пол. Он не может оттолкнуть его. Кир сдёрнул с него остатки ткани, бросив на мрамор. Всё, что разделяло их, теперь лежало у ног. Тела столкнулись снова, как две кометы в неминуемом столкновении. В этих прикосновениях не было нежности. Только голод. Животная потребность. И пульсирующая магия запретного. И тут, за пределами алтаря, где тени колыхались, послышался звук — шаги. Кто-то наблюдал. Кто-то знал. Страшно. Худые руки сильнее сжимаю плечи курседовские, пока сплитовые локоны закрывают лицо вампира. Акумов не оборачивался, страшно потому что. А Курседов все же прошептал. — Пусть смотрят. Теперь ты — мой. Даже если завтра ты будешь молиться, каяться, проклинать — этой ночью ты мой. И он вернулся к поцелуям, как будто этот мир за пределами их тел — уже не существовал. Сергей, застывший в полуобъятиях Кира, услышал, как скрипнула старая деревянная дверь бокового прохода. Звук тихий, но для ночной тишины — как удар колокола. — Кто-то здесь, — прошептал он, зрачки расширились от внезапной тревоги. Кир не отстранился. Его рука лишь сильнее обвила талию Сергея. — И что? — он прошептал прямо в ухо. — Ты боишься, что тебя увидят таким? Настоящим? — Манипулирует он сладко, даже не понимает как, но верит в слова дьявольские. Батюшка судорожно вдохнул, но не двинулся. Страсть в нём боролась с долгом, страх с жаждой. Где-то в глубине церкви, в темноте, шаги остановились. Кто бы это ни был, он не пытался себя выдать. Он смотрел. — Это может быть монах. Или прихожанка. Или... кто-то из тех, кто давно следит за тобой, — прошептал Кир, и его голос был как яд и мёд одновременно. — Может, он хочет присоединиться. Или осудить. А может, он просто завидует. Что за нелепое предположение.. Сергей сжал челюсти, его рука дрогнула, но вместо того чтобы оттолкнуть Кира, он притянул его ближе, как будто даже в этом наблюдении нашёл ещё один способ сбросить цепи. — Пусть видят, — выдохнул он. — Пусть знают, что даже святой может быть слаб. Или — настоящим. Курсед усмехнулся, его пальцы снова скользнули по груди Серёжи , вниз. Прикосновения становились дерзкими, уверенными, как будто вызов теперь был направлен не только на церковь, но и на весь мир. Соски вставшие задевает, специально ногтями их царапая слегка. Тело Акумова дрожало — не от холода, а от того жара, который закипал под кожей, разливаясь по венам. Кир, словно почувствовав, что его власть стала абсолютной, начал двигаться медленно, но с безжалостной точностью. Каждый поцелуй, каждый укус, каждое касание был как удар молнии, от которого невозможно было скрыться. Шея в кровавых подтеках, как и плечи белые. Он спустился к животу, целовал его, оставляя влажные следы, как метки — будто ставил свою печать. Губы Кира были горячими, дыхание — обжигающим. Он двигался всё ниже, и когда наконец обхватил Сергея ртом, тот выдохнул хрипло, почти с криком, схватившись за край скамьи, чтобы не рухнуть от накрывшего удовольствия.Зеленоглазый зажмурился, но чувствовал, как взгляд наблюдателя прожигает его даже сквозь темноту. Это было безумие. Это было блаженство. Это было то, чего он никогда не знал, но теперь — не мог остановить. — Ты сладкий, — промурлыкал довольно дьявол, приподнимая взгляд. — Даже святые могут быть вкусными. Он не давал передышки. Его язык двигался уверенно, грубо и нежно одновременно. Сергей вскрикивал, хватался за волосы Кира, то притягивая его к себе, то отталкивая — но всё тщетно. Вожделение взяло верх.И тогда фигура в тени сделала шаг вперёд. Из темноты появилась женщина — в монашеском покрывале, но с глазами, горящими запретным желанием. — Продолжайте, — сказала она шёпотом, в голосе не было ни осуждения, ни страха. — Я хочу знать, как это — быть живым. Голос такой строгий, аж в дрожь бросило, и Серёжа буквально вжался в Кира.

***

Сергей, всё ещё стоящий на коленях, пытался осознать, что происходит. Его тело трепетало, как струна, готовая лопнуть. А в этот момент женщина в чёрном — высокая, хрупкая, но властная, — подошла к ним. Сбросив покрывало, она обнажила лицо с холодной красотой и глазами, в которых не было сомнения. — Сначала ты служил Богу, — сказала она, приближаясь, — теперь — нам. Она встала позади него и резко, но не грубо, вцепилась в волосы Сергея, откидывая его голову назад. Он застонал — от боли, от унижения, от желания. Кир, всё ещё стоя перед ним, поднял взгляд на женщину и с лёгкой усмешкой кивнул. — Он готов, — прошептал он. — Мы его сломаем, — ответила она, и в её голосе была музыка власти. Она провела ногтями по его груди, оставляя тонкие красные следы. Сергей задохнулся, а Кир в это время вновь коснулся его губами, на этот раз с откровенной похотью. Женщина не позволяла Сергею двигаться, удерживая его в идеальном напряжении между наслаждением и подчинением. — Смотри на него, — приказала она. — Смотри, как он становится твоим. И моим. Курс подчинился, их взгляды встретились — пылающие, полные власти и желания. Он взял Сергея за подбородок, заставляя открыть рот. — Говори, кому ты принадлежишь. Святой дрожал. Его голос дрогнул, но он прошептал: — Вам... обоим... — Громче, — потребовала женщина, её ногти впились в его плечи. Луиза. Он узнал её, по её монотонному голосу и доминации в любом действии, она часто приходила на исповеди. Серёжа стоял на коленях между ними — как жертва и как избранный. Женщина в чёрном медленно опустилась за его спиной, её дыхание касалось уха, а пальцы гладили внутреннюю сторону бедра — нежно, но властно. Он задыхался от их прикосновений, словно его тело стало алтарём, на котором они творили ритуал страсти. Кир приподнял его лицо и поцеловал — не как раньше, не сдержанно, а глубоко, с языком, с вожделением, с жадностью. Сергей ответил — поцелуй был отчаянным, как будто он наконец сломался и вкусил запретный плод полностью. Женщина продолжала гладить его тело, открывая, обнажая, исследуя. Её губы коснулись шеи, затем плеча, а потом ниже. Кир отстранился лишь на миг, чтобы посмотреть, как она берет власть. Он улыбался — не как соперник, а как союзник, который знает, что разделяет власть над этим мужчиной с равной.