Выручишь по-братски?

Саня. — Есть че? — Бошки, плюхи, шалашка. Как обычно, бля. Лавэ гони, ты мне ващет должен, — я стою на ночной улице в каком-то переулке и жду, пока он достанет бабки из своей старой захудалой куртки. — Больше на твой базар не поведусь, а если кинуть решил — я тя найду, ушатаю и на счетчик поставлю. Штанга — конченый нарик, и я всегда удивлялся, как он еще копыта не откинул. Он вечно кому-то должен, ваще, наверное, половине нашего района, и с недавнего времени задолжал и мне. Поэтому я жду, пока он, наконец, вытащит уже бабки, и я смогу свалить домой, пока нахуй не отморозил себе жопу на ебаном холоде. — Сань, я отдам, но ща реально больше нету, — он мнется, а я уже понимаю, что ниче не дождусь от него и прячу пакет обратно в рюкзак. — Я на мели, может еще раз в долг, а? Я не гоню, бля буду, Сань… — Не, сорян, ты мои правила знаешь, че, — еле застегиваю рюкзак отмороженными пальцами, как вдруг чую позади себя быстрые громкие шаги и не успеваю обернуться, как меня валят на землю и со всей дури хуярят ногами какие-то типы. — Рюкзак хватай, бля! — слышу перепуганный голос Штанги и мне тут же прилетает нехилый такой удар по башке. В глазах темнеет, башка слегонца кружиться начинает, а я не отстреливаю, че за хуйня, бля? Меня че, гопнули? На моем же районе? Охуеть не встать. Хотя встать я ща реально не могу, по башке мне зарядили будь здоров. Еле-еле разлепляю зенки и вижу вдалеке только удаляющиеся спины каких-то штрихов с моим рюкзаком в руках. Мудилы, бля. Смертный приговор себе подписали, чепушилы. Все ж знают, сук, что с Саней Боксером лучше не связываться. Походу, Штанга каких-то залетных пригнал. Бессмертные, падлы. Стираю липкую кровь с ебальника и понимаю, что, походу, мне рассекли бровь — еще один шрам на лице в копилку. Когда мне было пятнадцать, я, помню, подрался с мужиком около ночного ларька — тот приставал к девчонке, ну я и вписался. А он бухой был в мясину, прописал мне прям в бубен и нос мне сломал. Я тогда, канеш, знатно охуел. У него еще ключи в руках были или какая-то железка, типа рыжухи, я тогда в темноте не разобрал. Ну вот он мне этой железякой шрам на скуле и оставил. А про остальные шрамы на теле даж говорить не буду. Как мне в детстве говорил мой батя — «шрамы украшают мужчину». Ну мне это, видать, на подкорку и записалось, хуй знает. Поднимаюсь. Сплевываю кровь на снег. За такой беспредел мне Штанга еще ответит, бля. Давно уже пора было его ушатать, гандона. По почкам мне хорошо надавали, но я терплю, натягиваю пидорку на башку и двигаю в сторону хаты к пацанам, мне надо теперь выяснить, где этот лох гаситься может. Башка тоже трещит, но мне похуй. Главное товар вернуть, а то мне по щекам нащелкают за то, что так знатно проебался. Я почти год банчу и ваще никогда проблем с этим не было, в первый раз вот так лоханулся. Ну не ожидал я от лошковатого на вид Штанги такой подставы! Всегда все ровно было, да и все на районе давно знают, что гопнуть Саню — это хана по всем фронтам. Но Штанге и его опездалам, походу, поебать на понятия, по беспределу ушатали, бля. Но за беспредел отвечать им все равно придется, епт. Через двадцать минут заваливаюсь на хату к Рэмбо, стягиваю куртку, и ко мне тут же подлетает Ирка и противно щебечет мне прямо на ухо: — Санечка, ну ты чего, опять подрался? — она тянется ко мне своими руками, и ее длинные ногти цепляют мои свежие ссадины на лице. — Давай я тебе рану обработаю… — Да нормально все, епт, первый раз, что ли, огреб… — отмахиваюсь от нее, как от назойливой мухи. — Не надо, Ирк, забей, внатуре… Ирка эта уже год за мной бегает и кипятком ссытся, когда я рядом, а ща стала еще настойчивей, после того как мы с Маринкой разбежались. Дождалась, бля. Но мне ваще настолько на нее фиолетово, что я не обращаю внимание на то, как она продолжает крутиться вокруг меня и опять тянет свои руки к моему лицу. — Ирк, отстань, а…? Ща не до тебя. Она молча отходит и садится на диван, обиженно дуя свои накачанные губы. Бля, терпеть не могу вот эту хуйню, когда баба хочет себя тип красивой сделать, но получается еще хуже, чем было. Я б ее даже под травой, наверное, трахать не стал, ну нахуй. Падаю на старое скрипучее кресло и отвечаю на немой вопрос Рэмбо, нашего старшого. — Штанга совсем берега попутал. Каких-то лохопедов пригнал, стопудово не наши. Товар спиздили и почки отбили, походу, — я еле сдерживаю ноющую боль в пояснице и кряхчу, как старый дед. — Мне надо узнать, где эти уебаны гасятся и… — Ща порешаем, Сань, — перебивает он и достает из кармана телефон. — Плафон с ним на прошлой неделе зависал, вроде. Ща наберу ему, подскочит и сгоняем. Да и молодняк с собой возьмем, пускай учатся, че. — Не, Женек, я сам разберусь, — откидываюсь на спинку кресла. Боль в спине немного отпускает, но башка все так же трещит. — Ты мне ток место скажи и все. Нахуй мне еще вас туда втягивать. — На моем районе моего же братишу опиздюлили. Ты че, Сань? — его телефон уже издает громкие гудки. — Ща пацаны прилетят, и мы тем лохам бодро по щам настучим. Штанга ваще рамсы попутал, сука. И хотя Рэмбо против моих муток с наркотой, но он за своих всегда впишется, за это его у нас на районе и уважают. Мне от него не раз за то, что пыхаю, прилетало, а потом и за то, что банчу, но Жендос знает, что выхода у меня не было, поэтому я во все это болото и влез. Прикрываю глаза, выдыхаю и понимаю, что дома мне еще от мамки влетит словесно. Нас с Яриком она тянула одна после смерти бати, и всегда капец как волновалась за нас. А когда Ярик заболел, так она совсем на нервах постарела даже, да и на двух работах впахивает, чтобы нас с братом обеспечить. Я, конечно, чертила еще тот, влез в это дерьмо, чтобы лавэху по-бырику поднять и ей хоть как-то помочь, но мамку мне ща расстраивать не хочется, пиздец. Вечно у меня все через жопу, бля. Рэмбо уже, походу, добазарился с Плафоном и пацанами, и я еле поднимаюсь, чтобы выйти на перекур. Женька встает и идет за мной. Ща еще от него огребу, ебана. Затягиваюсь. Давно я не курил, бля. Башку немного отпускает, несмотря на то, что по качану мне тоже хорошо настучали. Уебки, сук. — Сань, может завязывай уже с этой ебалой, а? — Рэмбо тоже втягивает дым, тут же стряхивает пепел и смотрит на меня с укором. — Я те говорил, мы с пацанами тебе поможем, не впервой. Че ты, как не родной? — Не надо, Жек, я сам, — опять сплевываю кровь. Сук, зуб что ли выбили, мразоты? — Ты знаешь как я к этой хуйне отношусь, — говорит Рэмбо и больше сигу не тянет. А я слушаю его и смотрю, как тлеет табак и собирается пепел. — Я чисто из уважения к тебе пока еще тебя не ушатал. Барыги и торчи среди наших не приветствуются, Сань. Мы те подгоним сколько надо, не выебывайся, а? — Да бля, не смогу я уже из этого так просто выйти. Меня ж уработают сразу. Ты че, не в курсах, как такие дела делаются? — еще раз вдыхаю горькую отраву и сглатываю кровь. — Мне че, гаситься от них всю жизнь? — Они тебя скоро и на колеса поставят, — Женька смотрит на меня как-то подозрительно. — Или ты уже? Но я спешу его успокоить: — Я че, совсем ебу дал? Эту поебень я продавать не буду. — А им ты тоже так скажешь? — Хуй знает, Жек, — чешу репу и опираюсь на стену. Спина ноет, сук. — Пока все ровно, а там поглядим. Мы молча докуриваем и возвращаемся внутрь. Ирка уже пялит в телефон, а к ней рядом уже пристроился Цыпа, брат Жендоса. Он Ирку давно окучивает, но, наверное, потому, что она единственная, к кому он пока еще в трусы не залез. Хочу опять упасть в кресло, пристраиваю жопу, но Рэмбо уже хватает кастет. — Ну че, погнали? Пацанов по дороге зацепим. Плафон говорил, они будут у театра через минут двадцать, так что уже можно выдвигаться, — говорит Рэмбо. — Ща мы их уработаем, бля. Охуели в нашем районе беспределить.

***

Домой в итоге я приваливаю чуть ли не к полночи. На кухне гремит посуда и пахнет куриным супом. Бля, мамка не спит, а ей утром на работу идти. Вот я гандон, бля. — Ма? — сбрасываю кроссы и захожу на кухню. Матушка стоит у раковины и вытирает посуду своим любимым белым полотенцем. — Ма, ты че не спишь? — Тебя, оболтуса, жду, — она поднимает глаза и смотрит на мое лицо. Тяжело вздыхает. — Сашенька, ну что у тебя опять, а? Куда ты опять влез? Опять твои пацаны? — Ма, ну че ты…? — забираю у нее тарелку и полотенце. — Все нормально, я это… На хате у Женьки был и он меня случайно… — Случайно… У тебя все случайно, Саш, — мама садится на стул и сжимает в руках край своего передника. — Это я виновата… Не уследила за тобой. — Ма, да при чем тут ты, ну… Мамуль, — сажусь на корточки перед ней и беру ее руки в свои. Бля, еще и костяшки сбил, когда Штанге ебало полировал. Глажу мамку по руке, уже даже не пряча свои раны, но она и так все понимает, хули. Вырастила сына, который все проблемы кулаками решает. — Я дома, все ровно, мамуль… Обещаю, что буду аккуратнее. Знаю, что матушке пиздеть — это не по-пацански, но че я еще могу сказать? Что засяду дома и брошу все то, в чем я хоть как-то себя не лохом чувствую? Я уже самостоятельный, бля, пусть мне только семнадцать и я нихуя не умею, кроме как ебла крошить, но это реально единственное, что я могу. Когда мелким был, мамка меня в музыкалку оформила, но мне было стремно перед пацанами в школе, поэтому я прогуливал и хуй забивал, хотя преподши пиздели, мол, у меня талант. А я тупо зассал. И теперь толкаю марусю каким-то фраерам и получаю в бубен от залетных, которые не знают, что погоняло «Боксер» мне дали не просто так. — Ярик тебе весь вечер звонил. Почему не отвечал? Мы изволновались… — замечаю слезы на ее глазах и окончательно понимаю, что я мудак. — Саш, ну скажи мне, почему ты таким стал? Хорошим мальчиком же был… Музыкой увлекался, языками… Плохая я мать, наверное… — Ма, телефон на беззвучном был, я, походу, просто не слышал. Мамуль, прости, а? Обещаю, теперь трубу всегда брать буду… — матушка пахнет домашней едой, а я целую ее руки и вижу, как она постарела за эти несколько лет. Мое сердце сжимается и я прямо щас хочу набрать тому барыге и послать его нахуй с его наркотой и угрозами. — Как Ярик? — Спит уже. Не дождался тебя, а я уснуть не могла, посуду вот перемывала… — она гладит меня по голове и я вижу, как взгляд ее меняется. Матушка заметила мою разбитую бровь, и ща еще сильнее расстроится, хотя куда уж тут, бля, сильнее? — Сашенька, я вас обоих люблю. Ты не думай, что я брату больше внимания уделяю из-за того, что… — Ма, ну что ты такое говоришь? Я никогда так не думал. Прости, что я не тот сын, которого ты хочешь во мне видеть… — утыкаюсь лбом ей в колени. Ща сам разревусь тут как баба, бля. — Давай я с посудой закончу? А ты иди отдыхай, ладно? — Да мне тут осталось… — Ма, иди, — целую ее руки и отстраняюсь. — Спокойной ночи. Она встает и больше не смотрит на меня. Я еще с детства знаю, что это значит — она рассержена, но не будет больше ниче говорить, потому что хорошо меня знает. Я еще мелким был охуевшим пацаненком, всегда хуй клал на любые замечания и делал то, что сам считал правильным. Хуевый я сын, бля. Мамку свою, пиздец, понимаю. Молча натираю вымытую посуду и задаюсь вопросом, в какой момент моя жизнь, сук, свернула не туда.

***

Школу я всегда терпеть не мог, а на уроки я, как правило, забиваю болт, поэтому натягиваю джинсы и футболку, цепляю неизменный рюкзак и с самого утра валю на хату. Женька ковыряется во дворе в своей тачке, Цыпа как и я, походу, учебу проебывает, а я заваливаюсь к ним в квартиру, как обычно плюхаюсь на свой любимый диван и достаю мобилу. Торговля травой идет ровно и больше меня никто гопнуть не осмеливается. По району уже пробежался слушок о том, как мы отмудохали Штангу и его хмырей, а тот уебок еще неделю ходил с синим ебалом и наш район десятой дорогой обходил. — Братиш, может пиваса бахнем? — предлагаю я Цыпе. — Чет тухляк какой-то, бля. — Базар-вокзал! — он моментально оживляется, но тут же начинает мямлить: — Ток я на мели пока… — Та ты всегда на мели, хули, — лезу в карман и нащупываю всего пару соток. Лан, на пару-тройку банок хватит, а там порешаем, че. Поднимаюсь, двигаю на выход и бросаю Цыпе обнадеживающее: — Ща сгоняю. Рэмбо не любит, когда я тащу с собой Цыпу за алкашкой, тому всего шестнадцать и Жендос не хочет, чтобы кто-то спалил его мелкого, что тот спиртное покупает, и поэтому за пивандрием я топаю сам. Погода на улице, пиздец. Ебаный мороз, бля, а я холодину терпеть не могу, у меня вечно яйца мерзнут. Но, собрав их в кулак, чешу в ближайший магаз, и по пути покупаю себе еще пачку сиг. Свои проебал где-то, ебан, бля. Бабки я ща стригу нормально, но все уходит на лекарства для Ярика и всякие остальные приблуды, и на кармане у меня зачастую ветер гуляет. Но вчера я зарядил одному мажористому кенту нехило так ганджи, поэтому на радостях оставил себе в заначку немного лавэ. Хотя двести рублей, канеш, мало смахивают на четкий подогрев. В магазе цепляю пару банок пива и какие-то сухарики. До вечера, канеш, хуйня, но что есть, хули. Все равно лучше, чем всухую уроки проебывать. Мне алкашку без вопросов продают, хотя теть Зина знает, что мне нет восемнадцати, но все равно каждый раз молча пробивает на кассе и смотрит на меня как-то печально. Но мамке не сдает. Четкая баба, бля. Надо ее с восьмым марта потом поздравить хоть, да и чето занести, наверное. Выхожу из магаза, ледяной снег хуярит прямо мне в ебало, ветер ебашит туда же и мои щеки прям жжет, сук. Застегиваю куртец до самого верха, натягиваю шапку до самый бровей и уже собираюсь двинуть в сторону хаты, как вдруг вижу впереди Андрюху, моего другана с детства. Ну, он канеш больше друган Ярика, но это похуй. Мы все равно, когда мелкие были, один горшок на двоих делили. — Здарова, Андрюх! — кричу ему вслед, и он оборачивается. — А ты че не в школе? — подхожу к нему и дежурно пожимаю его горячую руку. — Привет, Сань. Да игра у меня сегодня, вот зашел себе чего-нибудь вкусного купить, для настроения, — он улыбается мне какой-то странной милой улыбкой, а я почему-то смущаюсь, как дебил, бля. Мне еще так никогда пацаны не улыбались, отвечаю. — А-а, ништяки — это всегда заебись, че, — опускаю взгляд на его пакет и вижу там хуеву тучу каких-то разных шоколадок и прочей сладкой разноцветной хуйни. — А ты себе не изменяешь, да? — Ну куда я без сладкого, — он улыбается еще шире, а я отвожу взгляд и чувствую, как горят мои уши. — Ты ж меня знаешь. Натягиваю гандонку еще ниже, а то, походу, уши себе отморозил, нахуй, на холоде этом собачьем, и отвечаю: — Ну это, удачи тебе на игре, че, — достаю сигарету и зажигалку и подкуриваю. Андрюха долго смотрит на мои руки, а потом на меня и вдруг спрашивает: — У тебя для меня травки не найдется? В горле резко горчит и я закашливаюсь. Смотрю на Андрюху и не догоняю: — Ты ж это, как его… Бросил, вроде. Или я чет не догнал? — Да бросил… Но сейчас как-то сложно все, к тому же, мне не много надо, — он оборачивается по сторонам, переминается с ноги на ногу и еще раз спрашивает: — Так что, как это там у вас говорят, есть че? Недолго думая, отвечаю: — Подваливай вечером на хату к Рэмбо, подогрею, не вопрос ваще. — Спасибо, Сань, — он протягивает руку на прощание. — Побегу. У меня еще тренировка сегодня, так что бывай. И Ярику привет передавай. Увидимся! Он уходит, а я остаюсь один с потухшей сигой в отмороженных, нахуй, руках. Мне срочно нужно тепло, ибо шары я себе, все-таки, походу, отморозил к хуям.

***

На хате у Женьки к вечерку собираются как обычно почти все наши: Рэмбо со своей девкой, Цыпа, Ирка, ее какая-то подружка, Плафон, его мелкий брательник Костян, и его одноклассник Вовка. Пацанярики еще совсем мелкие, но мы их уже частенько с собой на стрелки берем, пускай опыта набираются, хули. Пивандрия я уже хорошо засадил, Рэмбо сегодня еще и беленькой проставился, у них с его бабой год отношений или чет типа того. Я ваще не вкуриваю за всю эту романтичную шелуху. Главное — есть че выпить и покурить, остальное — хуйня. Мы бодро Жеку поздравляем, каждый свое слово должен сказать, пожелать скорой свадьбы и детишек. И че там еще парочкам желают? Я в душе не ебу. Чуть позже на мобилу прилетает смс-ка от Андрюхи, мол, выходи, я на месте. Подрываюсь, хватаю рюкзак и иду на улицу. Куртку я даже не снимал, мне ж вечно холодно, хотя я всегда не догонял, с хуя ли? Мне, наверное, надо жить где-то на югах, где снега вообще, нахуй, не бывает, и греть свою жопу на солнышке круглый год. Но живу я в ебаной унылой Москве. Размечтался, бля. Андрюха уже ждет меня возле падика и как будто нервничает слегонца, его аж подкидывает на месте. Замерз тоже, что ли? Жму ему руку, уже второй раз за сегодня, но так принято у пацанов, а я ж четкий пацан, понятия — это святое, ебана. — Тебе сколько надо? — спрашиваю. — Да мне это… Косяк один. Я ж спортсмен, мне нельзя, режим и все такое… — Режим у него, бля. Нахуй тогда ваще куришь? — лезу в рюкзак и не догоняю, какого хуя меня это вообще колышет. Ну, пыхает он иногда, мне-то че? — Я думал тебе нормально затарить, сразу бы сказал, что тебе децл надо, бля, — смотрю на его протянутую руку с зажатыми в ней разноцветными бумажками, но брать с него деньги мне почему-то не хочется. — Лан, держи, угощаю. Бабки себе оставь. — Не, Сань, не нужно, — он все еще держит руку протянутой, и я вижу, что неудобняк ему. — Если мало, я еще добавлю, только скажи сколько. — Я ж сказал — угощаю. Не выебывайся, — отмахиваюсь и перевожу тему. — Как игра? — Раскатали их, — он берет скрученный мною уже готовый блант и вертит его в руках с задумчивым видом. — А че тогда решил оттянуться? — чешу свой лысый затылок и не догоняю нихуя. — Да заебало все, Сань, — он как-то грустно выдыхает, и я поджигаю его самокрутку. — Чето не клеится у меня ничего. — Учеба? Понимаю, — технично скручиваю еще один косячок, для себя. — Да не только, — он затягивается, и от него идет запах вкусного дыма от травы, а я веду носом, как псина. Ну нахуй, надо самому уже дунуть и успокоиться. — Я просто… Не знаю, че я не так делаю в этой жизни. Не понимаю нихера… — Бля, ну бывает, че. Все мы через это проходили, — я, наконец, взрываю косяк, расслабляюсь и выдыхаю. — Мне вон баба изменила с каким-то фраером на заряженном мерсе, но мне уже как-то похуй, наверное. Нахуй ей малолетка без бабла и с сомнительным прошлым? Да и будущее, мягко сказать, не радужное, епт. — Маринка? — удивленно спрашивает Андрюха. — Я думал, у вас все серьезно. — Да, бля, походу это ток у меня было серьезно, а она повелась на папика, че уж, — сплевываю. — А у тебя че? — Ты же в курсе, что я… Это… Ну… — Пидор? — спрашиваю и замолкаю. Грубо это как-то, бля. — Гей, — поправляет он меня, а я молчу. Не хочу извиняться, да и он, вроде как, не обижен. Хотя, хуй его знает. — Я, короче, на одного парня запал, из нашей команды. Красивый он, но динамит меня, хотя вижу, что смотрит заинтересованно. Ну вот точно не по-дружески. Один раз даже заметил, как он за мной в общем душе подсматривал. В общем, я его заебался уже приглашать погулять и время как-то вместе провести, но он… — Андрюха еще раз тянет косяк и закрывает глаза. Ебать у него ресницы длинные, бля. — Но он морозится и лепит мне отмазки какие-то. Типа у него учеба и еще что-то там. Короче, вижу, что бесполезно все. И как-то хуево мне от этого. Не понимаю я его нихуя, Сань. Я, канеш, не шарю в этих пидорских делах, но поддержать разговор надо, поэтому интересуюсь: — А побазарить с ним пробовал? Ну тип, спроси хули ты такое динамо, бля? — Он какой-то неуловимый. При парнях в раздевалке об этом не хочется трепаться, а после… Он просто сваливает домой со своим водителем и все. — Хуясе, у него че, свой водила есть? — присвистываю. — Мажор какой чтоль? — Из рублевских он, но парень нормальный, не испорченный, — Андрюху, походу, уже вставило, и у него конкретно так язык в разнос пошел. — Короче, нравится он мне, пиздец. Я дурею, но ничего сделать не могу. Бегаю за ним как лошара какой-то. — Может он это… Нормальный? — снова прикусываю себя за язык и спешу объяснить, что я, бля, в эти слова вкладывал. — Ну, не из ваших. Тип, не гей он, может? — Я уже не знаю, правда, — он уже докурил и сложил руки в карманы куртки. — Короче, чего я тебя гружу своей херней, мало того, что траву бесплатно взял, так еще и на уши присел… Извиняй, я пойду, наверное. — Да че ты, как не свой, бля? Нормалек все, Андрюх, не парься. Если еще надо будет поплакаться на житуху, залетай, я почти всегда здесь, — протягиваю ему руку и охуеваю от того, какая она горячая. — Может, зайдешь? Киваю на закрытые двери падика, но вижу, что ему опять неудобняк. — Не, мне уже идти надо, но спасибо за приглашение, Сань. Словимся еще! Он разворачивается и уходит, а я ток ща отстреливаю, что он был даже не в зимней куртке, бля. И как ему не холодно хуярить по морозу в такой одежде, епт? Я тут децл постоял и уже охуел, а он… Выкидываю остатки сижки и захожу внутрь. Тепло, сук. По сравнению с улицей здесь ебаный ад, но куртку я все равно не снимаю, ну нахуй. Заваливаюсь в квартиру, падаю на диван и понимаю, что вот так вот сидеть с пацанами, в своей компании, после взорванного косячка, пить пивасик, поздравлять дружбана с поебать каким поводом — это ништяк. А ништяк — эт ващет верховный бог расслабона. Ништяк — он абсолютен, потому что никак не зависит от воли пацана. Он ваще ни от чего не зависит. Корни ништяка растут вместе с корнями травы, верхушка его подпирает небо, если, канеш, оно не с овчинку. Пик ништяка — это седьмое небо пацанского счастья. Любой пацан, будучи по определению настоящим четким пацаном, знает, что такое «хорошо», а что такое «плохо». «Хорошо» — это четко, без косяков и по понятиям. «Плохо» — это галимо, мутно и не по совести. А ништяк, он ваще выходит за рамки дуальности. Это непроходящее, абсолютное состояние духа. Поэтому, как поется в песне, реальному пацану «завсегда везде ништяк». Чет меня развезло от травы, походу. Как обычно, на философию потянуло. Но ништяк — он везде ништяк. Где-то рядом с нахуй и похуй. — Сань, ты че там притих, епт? Я от тебя тост жду, бля, хули ты там менжуешься? — Рэмбо наливает мне водочки, и я понимаю, что ща ваще в нирвану уйду, бля. Да и похуй, че. Плавали, знаем. Если че отнесут домой, все пацаны друг друга хотя бы раз до хаты тащили, хули, не впервой. — Давай, задвинь свое пацанское! На удачу! Поднимаю прохладную стопочку беленькой и слова из моей хлеборезки как по маслу льются: — Жендос, ты четкий пацан, каждая собака на районе это знает, поэтому желаю тебе ништяков с гору, чтобы бабки всегда были, эт святое, ваще… — опять чешу башку. — Ну и с бабой твоей чтоб все ровно у вас было, будь для нее опорой и защитой. А мы с братанами, если че, всегда рядом. За всю хуйню, короче! Пацаны резво подрываются и опрокидывают в себя каждый по стопке, что-то выкрикивая, девки пьют какую-то разведенную хуйню, и каждая уже почти готова на все. Цыпа все окучивает Ирку, но я ж вижу, как она все равно на меня зенки свои лупит. И лыбится. Бля, губищи у нее пиздец, конечно. Отворачиваюсь, чтобы не подумала вдруг, что она мне хоть децл интересна. Меня уже штырит и мне поебать, че будет дальше ваще. Когда штырит, а иначе — плющит, таращит или прет — вибрации тонких тел пацана наилучшим образом настроены на живительные эманации Великого Ништяка. В такие моменты пацан обычно находится в абсолютном единении со своим высшим «Я». Достичь такого состояния можно достаточно быстро, если знать, чем убиваться, и уж тем более, если есть, чем убиться. А вот когда убиться нечем — это галимо. Вопроса, чем убиться, если есть, чем убиться, перед пацаном никогда не стоит. Реальный пацан убивается со знанием дела и всегда, как в последний раз — чтоб стыдно не было за потраченный ништяк, и чтоб пацаны, если че, вспоминали, и могли за тебя потом сказать. Хороший, здравый кайф — это убиться шмалью, что я ща и сделал. Анаша как правило плавно доставляет пацана по назначению и гарантирует фейерверк эмоций и бурю искрометного «ха-ха». Пацан под шмалью испытывает неописуемый экстаз, который выражается в фирменном пацанском гоготочке, который исполняется полуфальцетом — эт такой особый босяцкий эстетизм, — всегда громко и воинственно, чтобы привлечь внимание. Ну, или испугать какого-нибудь залетного черта. Водяра и пивас — это ваще бычий кайф, однако именно эти продукты являются нектаром и амброзией пацанского рациона. Особенно в сочетании с травяной субстанцией. Трава — она ведь не всегда есть, а беленькая с жигулём — настоящий бальзам на душу. Пивас — это константа, водяра — доминанта, а если при этом еще и обдолбаться — так это вообще полный ништяк. Любой кайф всегда состоит из нескольких фаз. Самый долгожданный момент — приход: это когда торкает. Если нормально торкнуло, значит всё пучком, значит приход по расходу. За приходом следует, собственно, кайф и ништяк — это когда штырит, причем, чем дольше, тем лучше. Тогда пацан сидит на умняке и внимает игре красок бытия. Ништяк зачастую переходит в груз или думки, и затем наступают отходняки и обломы, когда всё влом и не в кайф. Но бывает, обломы обостряются и рецидивируют, и становится галимо. А бывает — галимо, да не то слово. Так галимо, что совсем пиздец. Тогда меркнет свет и мир погружается во тьму, а пацан ловит танец теней затухающим взором, и под поникшей восьмиклинкой щекочет бритую макушку густой и чёрный ветер, пахнущий войной. И это ветер Апокалипсиса. Но вот прям ща мне ваще заебись. Водочка пошла хорошо, мне тепло и я чувствую себя здесь как дома, епт, но понимаю, что надо потихоньку двигать домой. Я ж мамке вчера обещал, бля. Достаю мобилу и вижу пропущенный от Ярика. Сук, надо реально шевелить булками в сторону дома. Кидаю смску, что скоро буду, и еле поднимаю свою жопу с дивана. Ирка уже опять возле меня трется, и я чет даже не понял, когда она тут успела оказаться. Мне ща ваще не до нее, впрочем как и все разы до, поэтому я сбрасываю ее руки со своей шеи и говорю так громко, чтоб все точно услышали: — Пацаны, мне валить надо, я это… Двину, короче… Мне братишка вызванивает уже, — перед братанами неудобняк, но че поделаешь, хули, мамке обещал. А обещания держать — это по-пацански, поэтому для пущей убедительности добавляю: — Мамке обещал дома быть пораньше. После последней фразы пацаны понимающе кивают, Рэмбо обнимает меня за плечо, по-братски, и тихо добавляет: — Сань, ты это, если напряги какие, ты мне сразу говори, лады? Не чужие ж люди, бля… — Базар, Жендос, благодыр, — обнимаю его в ответ, так же по-братски, и, попрощавшись с пацанами, дую на выход. Главное, рюкзак с травой не забыть, а то мне хана. Выхожу из хаты Рэмбо и закуриваю сижку. На улице уже хуй знает когда стемнело, окна женькиного панельного дома кое-где горят желтыми глазами, снег хуярит густыми пушистыми хлопьями прямо на мою башку и поверх надетой наспех шапки я натягиваю еще и капюшон. Дым от сигареты попадает прям в глаза. Зажмуриваюсь. А травы на сегодня, пожалуй, хватит, а то если мусора примут — мне пизда. Они, суки, ща больно поумнели, бля, в соседнем районе на той неделе аж двоих приняли. Затягиваюсь и вспоминаю слова из старой песни Гуфа: «если мутишь — мути тихо, и никогда не ходи по одному пути.»

***

Домой заваливаюсь тихо и понимаю, что после накурки у меня кишка проснулась, бля. Пробираюсь на кухню и с облегчением выдыхаю — мамки еще нет и это заебись. Успею душ принять и вещи в стирку закинуть, а то учует запах шмали и опять будет плакать и говорить, какое я говно. Убился я нехило, но на морозе чутка отпустило, поэтому все пучком, епт. Ща пожру, помоюсь и спать завалюсь. — Привет, Сань, — слышу тихий голос брата и оборачиваюсь. — Ты хоть в тарелку положи, че со сковородки хаваешь? Я запихиваюсь котлетосами как в последний раз, поэтому отвечаю не сразу. — Да бля, впадлу потом посуду мыть, — откусываю последнюю котлету и понимаю, что сожрал почти все, но нихуя не нажрался, бля. Заебись, сук, приперся тут семью объедать. Тормозить надо. Закрываю сковородку и ставлю чайник. Может, хотя бы сладким догонюсь. Думаю про сладкое и чет вспоминаю Андрюху. Бля, он сладкое всегда ведрами жрал, как он ваще такую фигуру охуенную держит? Видать спорт все решает, хули. Он же на льду ебашит как проклятый. Ток траву, конечно, покуривает, а это хуево, наверное. Интересно, а че там за пацанчик такой, из-за которого он так убивается? — Андрюху давно видел? — спрашиваю у Ярика и догоняю, что мне, в общем-то, всегда похуй было, где мои друзья. Мы ваще видимся по возможности и никогда не напрягаем друг друга, если не выходит собираться чаще. Но мне интересно, знает ли Ярик про его эту чехарду на личном фронте? — Да пару дней назад, — Ярик ставит две чашки и кладет туда два пакетика дешевого чая, который я недавно сам же и купил. Бля, надо еще больше зарабатывать, а то хуйню покупаю какую-то, сук. — А что? — Видел его сегодня у магаза, — чайник закипает, и я разливаю кипяток по кружкам. — Чет замороченный он какой-то, — делаю вид, что мне похуй, но мне почему-то не похуй. И хуй знает, бля, почему. — Не в курсе, че у него там стряслось? — Какой-то пацан там ему голову морочит, — Ярик берет горячую кружку и верещит: — Бля, Сань, я ж тебя просил, мне напополам с холодной, сколько раз напоминать?! — он наливает немного воды из графина и усаживается за узкий стол. Сук, хата маленькая, ни вздохнуть, ни пернуть. Зато в Москве, хули. — Сорян, я как себе сделал, по привычке, — сажусь напротив и отламываю кусок засохшего вишневого пирога. — Так че там у Андрюхи? Че за пацан хоть? Вечно он себе приключений на жопу ищет, бля. — Я не в курсе. А тебя-то чего это так заинтересовало? Только не говори мне, что хочешь ему прописать, — Ярик смотрит на меня с подозрением, но я быстро отвечаю: — Не, ты че, нахуй оно мне надо, бля? Просто спросил, че уже спросить нельзя? — давлюсь пирогом, запиваю чаем. — Он мой друг ващет. — Да просто странно, ты никогда таким не интересовался, — Ярик резко переводит тему, и я выдыхаю в который раз. — Ты мне лучше скажи, че там у тебя с Маринкой? — Да шмара она, бля. Сосет теперь не мне, а какому-то фраеру залетному, — сжимаю кулак с зажатой в нем бумажной салфеткой. — Хотел ему сначала в бубен настучать, но потом подумал, что бесполезняк. — Он вроде из авторитетных. Ты поэтому лезть не стал? — спрашивает Ярик, забирая последний кусок с тарелки. — Эт мне потом Рэмбо сказал, и я понял, что правильно сделал, что не полез на него с кулаками. Похуй ваще, пускай. За мной вон Ирка бегает, может когда и нажрусь так, что не посмотрю на ее губищи страшные, и выебу, наконец, чтоб успокоилась. — Господи, Сань, ты хоть дома фильтруй, что говоришь… — вздыхает он и откусывает кусок пирога. — Да лан те, я ж при мамке так не базарю, че, — перевожу взгляд на пирог, а потом на его уставшее лицо и спрашиваю: — У тебя со сладким не перебор сегодня? Сахар мерил? — Да все в порядке, можно немного, я добавил еще вечером. Знал, что ты придешь, — брательник улыбается, и я ток теперь спокоен. — Пойди хоть шмотки в стиралку закинь, от тебя травой несет за три версты. — Да понял я, понял, не мороси, — встаю, ставлю кружку в раковину и плетусь в ванную. Реально, надо смыть с себя этот запах и постирать одежду, не хочется мне больше матушку расстраивать.

***

Лежа в постели я с головы до ног укутываюсь в пуховое одеяло и закрываю глаза. Ненавижу ложиться в холодную постель, бля. Раньше, когда у Маринки ночевал, мне всегда нравилось, что она нагревала мне место под одеялом, и я ложился в теплую, а ща как-то прям чувствуется вот это ебаное одиночество. Но мне поебать уже. Правда, поебать. Я, канеш, занимаюсь полной ебалой, но если могу хоть как-то помочь своей семье, то мне похуй, че делать и че толкать. Брат мне дороже всех, бля. Ток на кичу бы не загреметь, а то мамке совсем пиздец настанет. В итоге я сам нагреваю себе место, и под закрытыми веками с какого-то хуя всплывают голубые глаза Андрюхи и его ресницы. Бля, надо поменьше травы курить, а то, глядишь, и на парней засматриваться начну. Ну нахуй. Пора заканчивать долбить дурь, иначе все это не закончится ничем хорошим.